8

Два дня Курков отсутствовал в роте. Его вызывал в штаб генерал Буслаев. Вместо себя капитан оставлял «на хозяйстве» командира взвода лейтенанта Лозу, энергичного, но увлекающегося офицера, уверенного в себе и не умевшего критически оценивать свои действия и решения.

Вертолет, разгоняя лопастями винта обрывки сухой полыни и мелкий песок, приземлился неподалеку от казармы, собранной из легких разборных модулей. Пригибая голову, Курков спустился на землю. Навстречу ему, придерживая рукой панаму, бежал Лоза.

Вертолетчики тут же убрали трап. Дверца в фюзеляже закрылась, и винтокрыл ушел в воздух.

— Товарищ капитан! — Глаза Лозы сияли радостью, и сам он с трудом скрывал улыбку. — За время вашего отсутствия рота отбила налет бандгруппы. Потерь нет. Личныйсостав действовал четко.

— Какой налет?! Откуда?

Курков не мог и даже не пытался скрывать раздражение. «Как малых детей, — думал он, — нельзя оставлять дома одних, чтобы они не нашкодничали, так и роту опасно оставлять на лейтенанта, если не хочешь по возвращении услыхать доклад с ЧП».

Он прекрасно понимал свою неправоту, но сознание того, что происшествие случилось именно в тот момент, когда он отсутствовал, раздражало и злило.

«Что это — случайность или намеренность? — мучительно гадал он. — Если сделано с умыслом, то кто вне гарнизона мог знать, что он оставил роту? Его отъезд был случайностью и даже для самого оказался внезапным».

А произошло в гарнизоне в отсутствие капитана вот что.

После полуночи один из часовых, занимавший позицию у кладбища на склоне Мамана, заметил подозрительное движение внизу за мостом. Он подал условный сигнал тревоги. Не производя шума, лейтенант Лоза поднял в ружье два взвода, и они скрытно заняли оборону. В приборы ночного видения был обнаружен отряд моджахедов в составе двадцати — двадцати пяти человек.

В час ночи моджахеды начали огневой налет: открыли стрельбу из автоматов и миномета. Стрельба велась беспорядочно. Шуму образовалось много, но решительных действий нападающие не предприняли.

Обозначив свое появление, вволю постреляв, моджахеды вдруг скрытно отошли и растаяли во тьме.

По команде Лозы, который не разрешил солдатам открывать огня до броска, оборона все время молчала. Лишь когда моджахеды стали отходить, им вслед кинули два мощных залпа. Утром у места, где располагались нападавшие, обнаружили массу стреляных гильз. Больше нападавшие ничего не оставили — ни следов людей, ни крови. Они отошли без всяких потерь. Не было потерь и у роты.

Тем не менее Курков нервничал и злился. Собрав офицеров, он пытался как можно точнее разобраться в случившемся, понять, что же произошло в его отсутствие на самом деле. Примитивное объяснение: налетели, создали много шума и отошли — его не устраивало. Лет пять или шесть назад он еще мог поверить в то, что кто-то поддался первому чувству и излил его в беспорядочном огневом налете на хорошо укрепленную, подготовленную к обороне позицию. Но сейчас, когда за спиной формирований моджахедов незримо, но твердо встали кадровые военные советники стран, поддерживавших афганскую оппозицию, такая самодеятельность стала невозможной. Здесь маячило что-то другое. А что именно? В этом и хотел разобраться Курков.

Раздражало капитана спокойствие и даже безразличие лейтенантов, которым не передавалось его чувство тревоги. Они вышли из перестрелки без потерь, и это вселяло в них чрезмерную уверенность.

— Как считаешь. Лоза, — спрашивал Курков, — что это было?

— На мой взгляд, — следовал спокойный и твердый ответ, — все однозначно. Обычный налет. Пустое дело.

— Вы уже здесь сколько?

— Год с небольшим, товарищ капитан.

— До этого такие налеты случались?

— Нет, ни разу не наносило.

— Почему?

— На наш пуп лезть — это авантюра.

— Верно мыслите. Почему же тогда ни с того ни с сего вдруг полезли?

— Дикая банда набежала. Решили пощупать.

— Дикая, говоришь? Не убеждает.

— Почему?

— Здесь район действий Шаха. Он свои удары строго координирует с загранцентром.

— Так я и сказал — банда была дикая. Где-то ее разбили, они и шли тут по случаю…

— Такие бы постарались пробежать мимо тише мыши. А эти налет начали. Почему? Что-то не вяжется с дикостью.

— Какая нам разница, в конце концов? — вступил в разговор лейтенант Краснов до того молчавший. — Они начали. Мы им вкололи. Они откатились.

— Какая разница, говоришь? А ты подумай.

— Думай не думай, — поддержал товарища Лоза, — мы им врезали. Это главный факт.

— Нет, Лоза. Главный факт не в этом. Нам сейчас куда важнее понять, почему был налет. Для чего? Вот и ответь мне убедительно.

— Ну, товарищ капитан, — засмеявшись, сказал Лоза, — нас в училище таким материям не обучали. Это уже политика. А для уважающего себя мотострельца главное в обороне устоять, в наступлении — пробиться. Над остальным пусть в штабе думают. Там полковники сидят… Почему, зачем — это их епархия. А нам какая разница? «Духи» шли, мы им поддали… Богу, как говорят, богово, а солдату — солдатское.

Курков с первого дня приглядывался к Лозе, ощущая одновременно легкую симпатию к нему и беспокойное чувство неудовольствия. Невысокий — всего метр семьдесят, с лицом, которое еще не потеряло приятной юношеской округлости, лейтенант Лоза любил стихи, хорошо знал специальность: метко стрелял, быстро соображал, умел работать с людьми. Тем не менее Куркова беспокоило отсутствие у Лозы здоровых сомнений, которые он сам постоянно испытывал и которые не давали ему спокойно спать.

Лоза, как казалось капитану, воспринимал действительность плоско, односторонне, не пытаясь взглянуть на события с той стороны, на которой находился противник.

— Лоза, — спрашивал капитан, — тебя устраивает эта позиция?

Он подводил лейтенанта к окопчику стационарного пункта стрельбы, выбитому с большими усилиями в каменной тверди, и ждал ответа.

— Отличный эспээс, — отвечал лейтенант без тени сомнения и колебаний. — Я сам выбирал это место.

— Лоза, — спрашивал капитан, — а вы хоть раз спускались туда, откуда возможно движение противника? Хотя бы метров на сто вниз,

— Нет, — отвечал лейтенант спокойно. — А зачем? Оттуда «духам» идти. Вот они и пусть примериваются. Нам отсюда все прекрасно видно. Удобная позиция.

— Лоза, — говорил капитан, — откуда в вас столько самодовольства?

— Почему самодовольства? — обижался лейтенант. — Есть же объективные вещи…

Такой же объективной вещью ему казался и вчерашний налет.

— Ладно, — сказал капитан, — в лоб вы не понимаете. Зайдем с фланга. Как вы действовали? Разобраться в этом вам хватит образования? Давайте посмотрим на себя со стороны.

— Давайте посмотрим со стороны, — согласился Лоза и улыбнулся скептически: вот, мол, неймется командиру.

— Вот и расскажите.

— Я уже рассказывал.

— А вы еще раз. Будто со стороны. Итак, на что бы вы обратили внимание?

— На что ни обращай, — сказал Краснов, — все в нашу пользу.

Капитан словно не обратил внимания на эти слова.

— Прежде всего, — начал Лоза, — у «духов» внезапности не получилось. Третий пост — рядовой Карыпкулов — усек их приближение задолго до подхода к зоне огня.

— Вот-вот, — заметил капитан. — Тут что-то есть. А что? Преднамеренность или ошибка? Ведь по условиям местности «духи» могли незамеченными подойти к зоне огня поближе. Они этим не воспользовались. Шли слишком демонстративно. Небрежно. Если это тактика, то к чему она? Зачем привлекать внимание, если готовишь налет серьезно?

— Скорее всего, небрежность, — Краснов уверенно поддерживал товарища. — Ведь уже решили: банда дикая. Местности не знают. Днем рекогносцировки не сделали…

— Слушайте, Краснов, — сказал капитан и иронически улыбнулся, — вы в торговле не работали? Там все нарушения стараются объяснить небрежностью. Уворуют товаров на сто тысяч, а объясняют небрежностью.

— Виноват, товарищ капитан, — столь же иронично согласился Краснов. — Будем считать, что выдали они себя намеренно. Но для чего? Чтобы их положили? Хорош расчет!

— А вы их положили? — спросил капитан. — Хоть одного? Огня было много. Это верно. Шумели. Стреляли. А потерь у «духов» нет. Это что? Случайность или результат их тактики?

Офицеры молчали.

— Лоза, как действовали вы?

— Получил оповещение с поста. По тревоге поднял два взвода. Они скрытно заняли позицию. Дали огонька по моей команде. Врезали…

— Допустим, врезали. Что из этого можно извлечь?

— Нам?

— Нет, «духам». Если предположить, что они за всем внимательно наблюдали.

— Просто поймут, что мы сработали оперативно, — Краснов упорно оборонял занятую лейтенантами позицию. — Не чикались ни минуты. И так будет всегда.

— Это верно, — согласился капитан. — Но, с другой стороны, им могло стать ясно, что по тревоге при нападении с фронта мы других участков не усиливаем. Пребываем, так сказать, в полном спокойствии за свой тыл.

— Ну, — возразил Лоза, — такой вывод делай не делай — он ничего не даст… Другие участки нам прикрыл аллах своим старанием.

— Тем более странно. Если деяния аллаха дошли до нас с вами, то о них знают «духи». Так почему же они полезли открыто? Это ведь заведомо дохлое дело. Идти в лоб с успехом — задача тугая. И все же они полезли. Почему? На кой ляд им это понадобилось?

Беспокойная мысль так крепко зацепила капитана, что, не находя ответа, который бы его удовлетворил, он не хотел оставлять дело недодуманным до конца.

— Товарищ капитан, — стоял на своем Лоза, — разве важна посылка? Важен результат.

— Одна удача вам уже и мир заслонила, — сказал Курков. — И думать ни над чем не хочется. Между прочим, как мне сказали соседи в кишлаке, одна палка дураков охаживает дважды. Мне бы на себе эту мудрость проверять не хотелось. Потому давайте думать.

— Что вас смущает? — стал сдавать позицию Краснов, в конце концов проникаясь заботами ротного. — Лично я ничего тревожного не заметил. Обычный налет.

— Обычный, говоришь? А в какой мере обычный? Такие здесь случаются раз в месяц или чаще? Видишь, уже одно то, что налет первый за долгое время, не позволяет считать его обычным.

— Я служил на Саланге, — сказал прапорщик Зозуля, плотный, краснолицый — ущипни за щеку, кровь брызнет, — там такой налет — семечки. Его бы даже в донесение не включили. Ну, подбежали, постреляли и смылись. Ни потерь, ни убытка. Так себе…

— А я бы, — сказал капитан, выслушав всех, — знаете для чего такой налет мог сделать? Если нас и «духов» поменять местами?

— Ну? — сказал Краснов.

— Баранки гну, лейтенант. Удивительно, как это училище не выбило из вас школярских привычек?

— Виноват, — извинился лейтенант угрюмо. — Только, если честно, не понимаю, что вас в этом случае беспокоит? Поделитесь, если что-то знаете.

— Я ничего не знаю. Ничего. Но размышляю. Если дело в случайности — наше счастье. А если оно не в случае? Тогда в чем? Допустим, что действия банды строго координированы. Что есть голова, которая замыслила нечто сложное. Можно понять, что именно?

— Разве поймешь? — спросил прапорщик Зозуля сочувственно. Рассуждения ротного казались ему чем-то вроде мудрствования лейтенантов, которые расставляли шахматы и, не трогая фигур, философствовали: «А если коня с с4 на е5? Нет, лучше на а2». И это в то время, когда без очков было видно, что конем пора рубить пешку, стоявшую на черном поле первой вертикали. Раз! — и срезал. Нечего чикаться!

— Понять можно, Сергей Сергеевич. К примеру, я бы такой налет запланировал, если бы желал успокоить гарнизон охраны. Видите, мол, как вы надежно сидите на пупке. Какие волки на вас бросились, а даже на дистанцию атаки не смогли выйти. Если так, то зачем им нас успокаивать? Не собираются ли пощупать всерьез? И не в лоб, а с других направлений? С тех, на которые мы ноль внимания.

— Почему ноль? — спросил Лоза обиженно. — Мы на все стороны поглядываем. Даже со стороны обрыва пост имеем. Вроде оттуда можно что-то сделать.

— А по-моему, — высказал мнение прапорщик, — очень уж сложный ход вы предположили, товарищ капитан. «Духи» проще работают. Без фокусов.

— Знаете, Зозуля, в чем наша беда? Ваша, моя, короче, наша общая?

— В чем?

— Грамотные мы очень. Так уж воспитаны, что ответ имеем еще до того, как нам вопрос задан. Судья начинает процесс, а сам порой уже знает, каким будет приговор. Ему сверху на ушко шепнули. Вызывали товарища на партийное бюро, а командир уже подсказал — надо наказать построже. И мы были убеждены, что именно так должно быть.

— Почему же так вышло? — спросил Лоза, хотя всем тоном показывал: уж он-то об этом знает.

— А очень просто. Мы отвыкли… Точнее, нас мытьем и катаньем отучили видеть факт, судить по факту. И самое главное, честно высказывать свое мнение. Не то, которое угодно начальству, а свое, собственное. Знаем правду, а долдоним вымысел.

— Например?

— Сколько раз ты слыхал, как наши политики в Москве с гордостью говорят, что мы уже сорок с лишком лет живем без войны?

— Много.

— А сам сколько воюешь? Два года? Так?

— Меньше.

— Все равно срок достаточный, чтобы отрешиться от политических формул. Они не для того, чтобы объяснять действительность, а рисовать ее такой, какой угодно начальству.

— В чем же моя формула? — спросил Лоза.

— Ты твердишь: с фронта мы неприступны. А с тыла? Лично меня этот вопрос всегда беспокоит. Без надежно прикрытого тыла — словно без штанов с голой задницей на людях.

— Образно, — согласился Лоза. — Очень впечатляет.

Зозуля одобрительно хмыкнул. Краснов улыбнулся, но ничего не сказал.

— Если ты заговорил об образности, то я представляю наше положение так будто мы лежим дыре под забором. Голова с одной стороны, ноги — с другой. Сам весь целый, сила есть, голова соображает, но если собака сзади насядет — пиши пропало.

— Мне не приходилось такого испытывать, — заметил Лоза. — Не могу судить.

— А мне приходилось, — сказал Курков. — В Ширгарме колонна втянулась в ущелье, а «духи» сзади ударили. Дорога узкая, развернуться возможности нет. Сам пробраться к хвосту не могу…

Лоза смотрел на капитана с изумлением. О том, что тот был на Ширгарме, он ничего не знал. Как же так? Обычно подчиненным положено знать о своих командирах даже больше, чем те знают сами о себе. А тут такой прокол! Плохо.

— Так вы уже на Афгане были раньше? — спросил с таким же изумлением Краснов.

— Два года, — ответил капитан, глядя на удивленное лицо лейтенанта. — Потом год в Союзе. И вот опять. Говорят — зов Афгана… Только не я сам его услышал, а кадровики в штабе округа. Приказ в зубы и вот…

Неожиданное признание капитана меняло дело решительно и бесповоротно. Как если бы в компании спорящих о шахматных тонкостях вдруг обнаружилось, что один из беседующих — гроссмейстер. Тут было бы не до выяснения, кто кого переспорит. Туз, как говорится, и в Африке — туз!

— Приказывайте, — сказал Лоза, прекращая сопротивление. — Что нам делать?

Курков с интересом взглянул на лейтенанта. Он сразу понял, что именно повлияло на изменение его поведения, и улыбнулся.

— Прежде всего давайте еще разок осмотримся. Нами, — он сказал не «вами», а «нами», и это офицеры сразу заметили, — нами движет самодовольство. Чтобы от него отрешиться, погуляем по своей горке. И оглядимся. На предмет уязвимых мест…

— Откуда начнем? — спросил прапорщик. Был он человеком действия и предпочитал движение глубокомудрым рассуждениям. Можно и проиграть партию в шахматы, если противник сильнее, но отказать себе в возможности рубануть чужую пешку Зозуля не мог никогда.

Они начали с места, которое у лейтенантов вообще не вызывало сомнений, — с самой крутой точки Мамана, где каменная глыба горы стеной вздымалась над «зеленкой».

Заглянув вниз с высоты, Курков, к удивлению обнаружил, что стена далеко не отвесна. Над головокружительной пропастью нависал узкий карниз, по которому шла тропа. Она начиналась метрах в двух ниже плоской вершины Мамана на восточной стороне увала, подковой охватывала гору с южной стороны и обрывалась на западе так же неожиданно, как и начиналась.

— Как этот карниз образовался? — спросил Курков. — Натоптали?

— Такую не натопчешь, — сказал Краснов. — Ноги отпадут.

— Значит, вырубали? Тогда вопрос: зачем? Зря ведь никто силы класть не стал бы. Какую роль в обороне крепости играла эта дорожка?

— Тропа глухая, — сказал Лоза, с опаской заглянув вниз. — Я не знаю, кто и когда по ней ходил. Но сейчас ходить там вряд ли кому светит.

Они вышли к южному откосу увала. Здесь первозданность природы была меньше всего затронута рукой человека. Над дикими, пугающими крутизной стенами нависали огромные каменные глыбы. Отсюда открывался широкий вид на всю «зеленку» и далекие кряжи Гиндукуша. Явственно различались несколько горных планов. Первый — невысокие рыжие предгорные нагромождения — тянулся ровным рядом, будто сложенный по единому замыслу.

Второй ряд уже вздымал темно-бурые вершины значительно выше, словно пытался дотянуться до плеч тех голубовато-белых вершин, которые за его спиной призрачными тенями вписывались в безоблачное небо. Даже с огромного расстояния необузданность и дикость далеких гор вселяла трепет и уважение.

Найдя небольшую, свободную от камней площадку, Курков присел. Рядом на камнях устроились лейтенанты Лоза и Краснов. Прапорщик Зозуля стоял тут же, широко расставив ноги. Он знал — в случае чего ему по делу бежать первому, и не хотел занимать положения, которое мешало бы взять ноги в руки.

Солнце уже свалило и жгло без особой ярости. Горы на востоке, особенно нижние их ряды, начинали теряться в сгущавшихся тенях.

— Так что скажете, други? Вы, Зозуля?

— Мое мнение, товарищ капитан: здесь глухо. Не пройдешь!

— Вы, Краснов?

— Зозуля дело знает. Где он не пройдет, другим делать нечего.

— Лоза?

— Насколько меня учили, такой рубеж непреодолим.

— Полковник Подгорный так учил? — спросил Курков. Они с Лозой, хотя и в разное время, кончали одно училище и знали многих преподавателей.

— Так точно.

— Тогда вы должны помнить и другое. Подгорный говорил:

«Естественный рубеж только способствует обороне, но не создает ее». Так?

— Да, было такое. А еще он любил говорит так. — Подражая известному им обоим голосу, Лоза произнес: — «Голова колхоза — это председатель, а голова колонны — авангард. Никогда не путайте, товарищи курсанты, даже если колхоз именуется „Авангардом“.

— Ты уклоняешься от темы, — заметил Курков. — Это профессиональное? Напоминаю суть разговора: наша горка автоматически не обеспечивает неприступного гарнизона.

— Согласен, — отозвался Лоза. — Вертолетный десант — и наше дело тугое. Только известно, что «духи» пока не летают.

— Кто знает, — загадочно произнес Курков.

— Вы всерьез? Есть какие-то сведения? — встревоженно спросил Краснов.

— А почему бы и не всерьез?

— Но они все сухопутные, — растерянно заметил Лоза.

— Вы слыхали о дельтаоперации палестинцев? Если нет, то зря. Она весьма поучительна. Группа палестинских боевиков напала на охраняемую базу израильтян с воздуха. Полетели на дельтапланах с малыми моторчиками. Набрали высоту, моторчики выключили и в полном безмолвии подошли к лагерю. Приземлились, открыли огонь. Вызвали панику. Нанесли немалый урон.

— Посмотрел бы я на «духа», который летает, — сказал Лоза иронически. — «Дух» Джаман на дельтаплане. Во! — И он показал большой палец.

— Может, и увидишь, если будем ушами хлопать, — сказал Курков довольно жестко. — Чтобы такого не случилось» действуем так. Усилим охрану со стороны лба. Будем ставить второй пост на ночное время. Сузим часовым сектора наблюдения и обстрела. Несколько проэшелонируем оборону. Для этого подготовим эспээсы за хранилищем в сторону обрыва. Хотя бы два.

Краснов слушал ротного серьезно, всем видом демонстрируя готовность выполнить любое дело, которое ему прикажут. Но в то же время в глазах лейтенанта плясали веселые чертики. «Новая метла, — думал лейтенант. — Никуда в таких случаях не попрешь».

И двадцатидвухлетний мудрец, понимая, что все приказанное ему придется осуществлять своими руками, успокаивал себя проверенной опытом истиной: «Поживем, пооботрется командир, успокоится».

В самом деле, природа создала их бугорок совсем не зазря. Только глупец рискнет ползти в гору по отвесу под прицелом автомата, даже если автоматчик один-одинешенек.

Лоза, который был погорячее и поупрямее Краснова, рискнул возразить:

— Не вижу смысла, товарищ капитан. Мы только что убедились, что со стороны отвеса гора неприступна.

— Верно, убедились, — ответил капитан без настойчивости в голосе. — Тем не менее, доведись мне искать выход на атаку, я бы пошел со лба.

— Как? — спросил Лоза с усмешкой.

— Пока не знаю, но искал бы именно с этой стороны. Трех парашютистов на одного часового, который прикрывает двести метров пространства, достаточно за глаза.

— К нашему счастью, еще раз скажу, «духи» не летают.

— Может быть, — согласился капитан. — Вполне может быть. И все же за основу примем мое решение. В порядке укрепления единоначалия. Пусть вас не смущает демократия. Большинством в один голос я решил…

— Есть! — безрадостно откликнулся Краснов. — Наше дело выполнять.

— Правильно понимаете ситуацию, — улыбнулся капитан. — Наконец-то порадовали меня, ребята. Кстати, Зозуля, много у нас на кухне пустых консервных банок?

— Найдем, если надо.

— Все, что соберете, свалите на карниз. Сегодня же. Подойдя к краю. Курков еще раз взглянул на непонятный для него выступ. Для чего все-таки люди тратили силы, вырубая его в скале?

Затем они двинулись дальше. Задержались у артиллерийской позиции. Роту поддерживал огневой взвод, которым командовал лейтенант Королюк, невозмутимый добродушный омич.

— Пристрелянные рубежи у вас есть? — спросил Курков артиллериста.

Тот взглянул на ротного с удивлением:

— Зачем, товарищ капитан? В случае чего, обеспечу поддержку без пристрелки. Прямой наводкой.

— Ожидаешь танки? — спросил капитан насмешливо. — Или по отдельным «духам» будешь целить?

Артиллерист пожал плечами. Ирония капитана задевала, но не убеждала.

— Почему-то раньше такой вопрос не возникал. Я, в конце концов, вам придан. Ставьте задачи, выполню.

— Резонно, — согласился Курков. — Так вот, ставлю задачу. Ориентиры знаете?

— Так точно.

— Ориентир первый, влево двадцать. Что там у нас?

— Лощинка. Точнее, небольшая балка. Или еще точнее, овражек.

— Надо его пристрелять на всякий случай.

— Проще балочку заминировать, — предложил Лоза, стоявший рядом. — Набросать погремушек…

— Отставить! — отрезал капитан. — Вы же знаете, есть запрет на минирование местности. Здесь не наша земля. Он повернулся к артиллеристу.

— Погляжу на вас, ребята, — ну прямо мафия какая. Все, что здесь до меня сложилось, уже и не тронь. А сложилось плохо.

— Нужна перестройка, — заметил Лоза скромно.

Капитан метнул на него острый взгляд. Но ничего не ответил.

— Пристреляйте лощинку, — сказал он артиллеристу. — Переносом от репера…

Когда офицеры проходили мимо волейбольной площадки, Курков остановился. Посмотрел на крепко врытые столбы, на туго натянутую сетку. Зозуля ревниво наблюдал за ротным. Прапорщик был заядлым волейболистом, и площадка возникла в основном благодаря его немалым стараниям.

Похлопав ладонью по столбу, капитан огляделся по сторонам.

— Площадку отсюда перенести, — приказал он. И указал рукой вниз, к старому кладбищу. — Вон туда.

Прапорщик недовольно подумал, что работа предстоит большая и, ко всему, зряшная. Один раз они уже возились с этой площадкой, ровняя хребтину скального выхода, ребром прорвавшегося из недр горы. Потом засыпали неровности битым кирпичом и глиной. Утаптывали и трамбовали. И вот теперь все начинать сначала. Главное — для чего? Но недовольства Зозуля не выказал. Знал — все равно делать придется.

Зато Лоза не сдержался, возразил:

— Может, не стоит переносить? Сколько труда пропадет…

— Перенести, — повторил капитан спокойно, но жестко.

— Какой резон?

— Здесь не волейбольную площадку надо было разместить, а наблюдательный пункт. Чтобы приглядывать за нашей заставой. Насколько я понял, в волейбол приходят играть и парни из кишлака. Так?

— Приходят, — сказал Зозуля.

— Значит, каждый имеет возможность видеть отсюда всю систему охраны объекта. Как на ладони.

— Мы знаем кишлачных, — доложил Лоза. — Почему им не доверять?

— Детский разговор, — сухо, всем видом показывая нежелание обсуждать вопрос, сказал капитан. — У себя в Союзе мы тоже не афишируем среди населения системы охраны объектов. А ведь там мы дома…

Загрузка...