Супергрустная история настоящей любви

Не уходи безропотно[1] ^{Из дневников Ленни Абрамова}

1 июня

Рим — Нью-Йорк

Дражайший дневничок!

Сегодня я принял эпохальное решение: я никогда не умру.

Все остальные умрут. Упразднятся. От их индивидуальностей ничего не останется. Щелкнет выключатель, погаснет свет. Их жизни во всей полноте будут помечены блестящими мраморными надгробиями с фальшивыми итогами («ее звезда ярко сияла», «никогда не забудем», «он любил джаз»), а затем исчезнут и надгробия — их смоет цунами или раскромсает на куски генетически модифицированная индюшка из будущего.

И пускай не говорят, что жизнь — путешествие. В конце путешествия где-то оказываешься. Я сажусь в поезд номер 6 и еду к своей соцработнице — это путешествие. Я молю пилота рахитичного самолета «ЮнайтедКонтиненталДельтамерикэн», что колтыхается сейчас над Атлантикой, развернуться и полететь прямиком в Рим, в неверные объятия Юнис Пак — это еще какое путешествие.

Стоп-стоп-стоп. Но это ведь не все, так? Остается наше наследие. Мы не умираем, ибо живет наше потомство! Ритуальная передача ДНК, мамины тугие кудряшки, нижняя губа деда по отцовской линии, я-ах щитах-ю, дет-ти — нах-ше бу-ду-щее. Это я цитирую «Величайшую любовь на свете» поп-дивы 1980-х Уитни Хьюстон, девятый трек с ее первого альбома, названного ее же именем[2].

Ерунда полнейшая. Дети — наше будущее только в самом узком, преходящем смысле. Они будущее — пока сами не умрут. Следующая строка — «Научите их, они пойдут вперед» — побуждает взрослого ради будущих поколений отказаться от своей самости. Фраза «я живу ради своих детей», к примеру, равнозначна признанию в том, что скоро помрешь, а жизнь твоя уже, по сути, закончилась. «Я постепенно умираю ради своих детей» — так выйдет точнее.

Но что такое, как ты щитах-ешь, наши дет-ти? Обворожительные, свежие, юные; смертности в упор не видят; катаются в высокой траве, а-ля Юнис Пак, дрыгают алебастровыми ногами; оленята, милые оленята, все как на подбор, такие светлые, такие мечтательно гибкие, слились с якобы несложной природой своего мира.

Следующий кадр, краткое примерно столетие спустя: пускают слюни на несчастную мексиканскую сиделку в аризонском хосписе.

Упразднены. Ты в курсе, что любая мирная смерть от естественных причин в восемьдесят один год — трагедия, которую и сравнить-то не с чем? Каждый день люди, личности — американцы, если так тебе станет яснее, — падают ничком на поле боя и уже не поднимаются. Больше не существуют. Сложные характеры, кора головного мозга мерцает дрейфующими словами, это ведь целые вселенные, рядом с ними наши аналоговые предки, овцепасы и инжироеды, — так, тьфу. Эти люди — мелкие божества, сосуды любви, дарители жизни, невоспетые гении, кузнечные боги, они просыпаются в шесть пятнадцать и раскочегаривают кофеварку, беззвучно молясь — дескать, пусть я доживу до завтра, потом до послезавтра, потом у Сары выпускной, а потом…

Упразднены.

Но это не про меня, дорогой дневничок. Повезло тебе. Хоть ты и недостоин. Отныне ты идешь по пути величайшего приключения, что выпадало на долю обыкновенного нервного мужчины 69 дюймов ростом, 160 фунтов весом и с небезопасным индексом массы тела, составляющим 23,9. Почему «отныне»? Потому что вчера я познакомился с Юнис Пак, и ее мне хватит до конца вечности. Посмотри на меня внимательно, дневничок. Что ты видишь? Неприметного человека — посеревшее впалое лицо похоже на затонувший линкор, любопытные влажные глаза, гигантский блестящий лоб, на котором десяток пещерных людей мог бы нарисовать что-нибудь симпатичное, серп вместо носа, под ним надутые губки, а на затылке растет плешь, формой как Огайо, и Коламбус, столица штата, на ней обозначена темно-коричневой родинкой. Неприметный. Вот оно, во всех смыслах мое проклятие. Так себе тело в мире, где кошерны только невероятные тела. Биологический возраст тела — тридцать девять лет, и оно уже обременено избытком холестерина липопротеинов низкой плотности, избытком адренокортикотропного гормона, избытком всего, что обрекает на смерть сердце, разъедает печень, убивает всякую надежду. Неделю назад, когда Юнис еще не подарила мне смысл жить, ты бы, дневничок, меня и не заметил. Неделю назад меня не существовало. Неделю назад в туринском ресторане я подошел к потенциальному клиенту, Преимущественному Индивиду классически привлекательного визажа. ПИИ оторвался от унылого bollito misto, посмотрел мимо меня, перевел взгляд на вареное совокупление семи сортов мяса с семью овощными соусами, поднял голову, снова посмотрел мимо меня — было ясно, что представитель высшего общества хотя бы смутно меня разглядит, только если я запущу горящую стрелу в танцующего лося или мне заедет по яйцам глава какого-нибудь государства.

И однако же твой смиренный автор, твой крошечный нолик Ленни Абрамов будет жить вечно. Технология уже на подходе. Я, координатор (класса Ж) по связям с Жизнелюбами Отдела постжизненных услуг корпорации «Штатлинг-Вапачун», первым пожну плоды технического прогресса. Надо только быть молодцом и верить в себя. Воздерживаться от трансжиров и бухла. Пить побольше зеленого чая и щелочной воды, предоставить свой геном нужным людям. Заново отрастить изнемогающую печень, всю систему кровообращения заменить на «умную кровь», найти безопасное и теплое убежище (не слишком, впрочем, теплое) и там переждать злые зимы и всесожжения. А когда у Земли истечет срок годности, что, само собой, неизбежно, я улечу на новую землю, где зелень зеленее, но меньше аллергенов; и в цвету своего разума, где-то через 10³² лет, когда наша вселенная решит скукожиться, личность моя скакнет в черную дыру и поплывет в измерение немыслимых чудес, где все, что поддерживало во мне жизнь на Земле 1.0, — tortelli lucchese[3], фисташковое мороженое, ранние альбомы «Велвет Андерграунд»[4], гладкая загорелая кожа, обтягивающая мягкую барочную архитектуру ягодиц, которым чуть за двадцать, — покажется смехотворным инфантилизмом, как кубики, молочная смесь, игра «Саймон говорит делай так-то».

Вот именно: я никогда не умру, caro diario[5]. Никогда-никогда-никогда-никогда. Не веришь? Ну и пошел к черту.

Вчера был последний день в Риме. Встал около одиннадцати, выпил кофе макиато в баре, где подают лучшие медовые бриоши, антиамерикански настроенный десятилетний соседский пацан наорал на меня из окна: «Нет глобализму! Не пройдет!» — шею обнимает теплое вафельное полотенце угрызений совести: не поработал напоследок, эппэрэт лопается от контактов, данных, фоток, проекций, карт, доходов, шума, ярости. Новый день июньских скитаний, улицы заведуют моей судьбой, не выпускают из своих вечных печных объятий.

В итоге пришел, куда всегда прихожу. К прекраснейшему зданию в Европе. К Пантеону. Идеальные пропорции ротонды; вся тяжесть купола подвешена в воздухе ледяной точностью математики; окно в куполе впускает дождь и жгучее римское солнце; и тем не менее прохлада и тень торжествуют. Ничто не умалит Пантеона! Ни крикливый религиозный интерьер (официально это церковь). Ни самодовольные американцы, спустившие все до последнего евро и взыскующие густого укрытия под портиком. Ни современные итальянцы, что ссорятся и клянчат снаружи: парни пытаются всунуть девчонкам, под волосатыми ногами урчат мопеды, многоступенчатые семьи аж лопаются от прыщавой жизни. Нет уж, перед нами величественнейшее на свете надгробие человечества. Когда я переживу Землю и покину ее привычную утробу, воспоминание о нем я прихвачу с собой. Закодирую нулями и единицами и транслирую по всей Вселенной. Узрите, что создал примитивный человек! Свидетельствуйте его первые рывки к бессмертию, его дисциплину, его самоотверженность.

Последний день в Риме. Я уже выпил макиато. Купил дорогой дезодорант — видимо, предчувствуя любовь. В нелепом сиянии квартиры, задыхающейся от солнца, три часа не без мастурбации подремал. А потом на вечеринке у моей подруги Фабриции встретил Юнис…

Нет, стоп. Это я привираю. Не такая была хронология. Я тебе наврал, дневничок. Всего-то десятая страница, а я уже вру. До вечеринки Фабриции случилось нечто ужасное. Столь ужасное, что я и писать не хочу, — я хочу, чтоб ты был позитивным дневничком.

Я отправился в посольство США.

Это я не сам додумался. Приятель мой Сэнди сказал, если проведешь за границей больше 250 дней и не зарегистрируешься в «Добро пожаловать домой, паря» — официальной Программе повторного въезда в США, — тебя арестуют за крамолу прямо в аэропорту Кеннеди и пошлют в «охраняемую фильтрационную зону» на севере — уж не знаю, что это такое.

А надо понимать, Сэнди знает все — он в модном бизнесе, — так что я решил прислушаться к его живо изложенному и весьма накофеиненному совету и пошел на виа Венето, где за недавно выкопанным рвом с водой нежится кремовый палаццо, работающий посольством нашего государства. Недолго ему осталось, должен отметить. Сэнди говорит, обнищавший Госдепартамент только что продал палаццо норвежской государственной компании «ГоснефтьГидро», и на виа Венето я увидел, что деревьям и кустам громадного комплекса уже сделали высокие агностические прически — новым владельцам будет приятно. По периметру выстроились бронированные фургоны, а из недр посольства доносился шелест массового уничтожения документов.

В очереди за визами у консула почти никого не было. Эмигрировать в Штаты еще желали только пара-тройка самых печальных и обездоленных албанцев, и даже их отговаривал плакат, на котором решительный выдренок в сомбреро пытался запрыгнуть в набитый ялик под надписью «Мест нет, амиго».

Из-за плексигласа импровизированной кабинки охранника на меня невнятно заорал пожилой человек, а я помахал ему паспортом. В конце концов возникла вменяемая филиппинка, в этих краях незаменимая, и погнала меня по захламленному коридору в какое-то подобие обшарпанного класса публичной школы, украшенное в духе «Добро пожаловать домой, паря». Здесь мексиканский выдренок из «Мест нет» американизировался (сменил сомбреро на красно-бело-синюю бандану на косматой шейке), взгромоздился на дебильную лошадь, и они вдвоем скакали к солнцу — восходящему в гневе и, по всей видимости, азиатскому.

За пожеванными столами, тихонько бормоча в свои эппэрэты, сидели с полдюжины моих сограждан. На пустом стуле дохлым слизняком валялся наушник, а табличка гласила: «Вставьте наушник в ухо, положите эппэрэт на стол и отключите все настройки безопасности». Я сделал, как велели. В ухе забренчала электронная версия «Розовых домов» Джона Кугара Мелленкэмпа[6] («Да это ж Америка, детка, ты только глянь!»), а потом на экран эппэрэта выполз решительный пиксельный выдренок; он волочил на спине буквы «ДВА», которые расплылись мерцающим пояснением: «Департамент возрождения Америки».

Выдренок встал на задние лапы и старательно отряхнулся.

— Привет, паря. — Электронный голос сочился очаровательной карнавальностью. — Меня зовут Джеффри Выдр — спорим, мы подружимся?

Тоска одиночества и утраты объяла меня.

— Привет, — сказал я. — Привет, Джеффри.

— Сам привет, — ответил выдренок. — Я тебя поспрашиваю кой о чем, по-дружески, только ради статистики. Не захочешь отвечать — так и скажи: «Не хочу отвечать». И помни, я здесь для того, чтобы помочь тебе! Ну, поехали. Начнем с простого. Имя и номер социального страхования?

Я огляделся. Люди вокруг живо перешептывались со своими выдрами.

— Леонард, он же Ленни Абрамов, — прошептал я, затем продиктовал номер.

— Привет, Леонард, он же Ленни Абрамов, 205—32—8714. От имени Департамента возрождения Америки приветствую тебя в новых Соединенных Штатах Америки. Держись, мир! Нас теперь не остановишь! — В ухе прогремел фрагмент диско-хита «Нас теперь не остановишь» Макфэддена и Уайтхеда[7]. — Ну скажи мне теперь, Ленни. Зачем ты уехал из нашей страны? Работать или развлекаться?

— Работать, — сказал я.

— А чем ты занимаешься, Леонард, он же Ленни Абрамов?

— Э… Бессрочным Продлением Жизни.

— Ты сказал «обесточенным растлением жизни». Верно?

— Бессрочным Продлением Жизни, — повторил я.

— Твой Кредитный рейтинг, Леонард, он же Ленни, из возможных тысячи шестисот?

— Тысяча пятьсот двадцать.

— Неплохо. Умеешь экономить. У тебя средства в банке, ты занимаешься «обесточенным растлением жизни». Я просто обязан спросить, состоишь ли ты в Двухпартийной партии? И если да, желаешь ли подписаться на наш новый еженедельный информационный канал «Нас теперь не остановишь!»? Всевозможные советы тем, кто вновь приспосабливается к жизни в нынешних Соединенных Штатах и хочет с умом распорядиться деньжатами.

— В партии не состою, но на канал подпишусь, — сказал я. Надо же пойти ему навстречу.

— Вот и ладненько! Мы внесли тебя в список. Скажи мне, Леонард, он же Ленни, ты встречался за границей с симпатичными иностранцами?

— Да, — ответил я.

— Какими?

— Разными итальянцами.

— Ты сказал «албанцами».

— С разными итальянцами, — повторил я.

— Ты сказал «албанцами», — не отступался выдренок. — Знаешь, американцам за границей бывает одиноко. Сплошь и рядом! Вот поэтому я никогда не покидаю родной ручей. Зачем? Скажи мне, статистики ради, случались ли у тебя во время пребывания за границей интимные отношения с неамериканцами?

Я смотрел на выдренка, и руки у меня тряслись под столом. Это всем такой вопрос задают? Я не хотел очутиться в «охраняемой фильтрационной зоне» на севере лишь потому, что взгромоздился на Фабрицию, топя в ней свое одиночество и неполноценность.

— Да, — сказал я. — Всего с одной девушкой. Пару раз мы с ней того.

— Полное имя этой неамериканки? Сначала фамилию, пожалуйста.

Какой-то тип через несколько столов от меня, занавесив квадратное англосаксонское лицо густой гривой, вдувал в свой эппэрэт итальянские имена.

— Имя, Леонард, он же Ленни, я жду, — сказал выдренок.

— Десальва, Фабриция, — прошептал я.

— Ты сказал «Десальва…» — Но посреди имени выдренок застыл, а эппэрэт загудел, глубоко задумавшись, в твердом пластиковом корпусе отчаянно крутилось колесико — выдренок со своими кунштюками совершенно доконал старую микросхему. На экране появилась надпись «Код ошибки ВТ/УК-РГ/ФЛАГ». Я встал и пошел на пост охраны.

— Простите, — сказал я, припав к отверстию микрофона. — У меня завис эппэрэт. Выдра со мной больше не разговаривает. Позовите еще раз эту любезную филиппинку, пожалуйста.

В ответ древняя тварь на посту невнятно заскрежетала, тряся звездами и полосами на отворотах рубашки. Я разобрал «подождите» и «сотрудник сервиса».

Следующий час прошел под тиканье бюрократического метронома. Грузчики выволокли наружу золотую статую орла нашего Е pluribus ипит[8] в человеческий рост и обеденный стол без трех ножек. Наконец в коридоре застучали гигантские ортопедические ботинки — пришла пожилая белая женщина. У нее был величественный тройственный нос — более римский, нежели все хоботы, отраставшие по берегам Тибра, — и розоватые громадные очки, наводящие на мысль о доброте и прогрессирующем душевном здравии. Тонкие губы ее дрожали от ежедневных столкновений с жизнью, а в ушах болтались великоватые серебряные кольца.

Внешностью и манерами она напоминала Нетти Файн, которую я не видел со школьного выпускного. Сорок лет назад она первой встретила моих родителей в аэропорту, когда они в поисках долларов и Бога прилетели в США из Москвы. Она была их молодой американской мамочкой, их синагогальной доброволицей, латкес приносящей, она устраивала их на курсы английского, отдавала им лишнюю мебель. Вообще говоря, муж Нетти работал в Госдепартаменте, в округе Коламбия. Говоря еще вообщее, когда я уезжал в Рим, мама сказала, что Нетти откомандировали в некую европейскую столицу…

— Миссис Файн? — сказал я. — Вы Нетти Файн, мэм?

Мэм? Меня с детства учили преклоняться перед нею, но я боялся Нетти Файн. Она видела мою семью в голом виде, на пределе бедности и слабости (мои родители эмигрировали в США буквально с одной парой белья на двоих). Однако эта умеренная наседка неизменно дарила меня лишь безусловной любовью — любовью, что накатывала волнами, потом отступала, а я, ослабелый и истощенный, оставался на берегу сражаться с неизвестно откуда взявшимся подводным течением. Ее руки тотчас обхватили меня, и она заорала, почему я не заглянул к ней раньше и почему я вдруг такой старый («Так ведь мне уже под сорок, миссис Файн». — «Ой, куда же время-то летит, Леонард?») — и вообще всячески явила восторженную еврейскую истерию.

Выяснилось, что она подрядчик Госдепа, работает на программу «Добро пожаловать домой, паря».

— Пойми правильно, — сказала она. — На мне только обслуживание клиентов. Я отвечаю на вопросы, я ничего не спрашиваю. Это все Департамент возрождения Америки. — А потом, склонившись ко мне и понизив голос, нежно дыша мне в лицо артишоками: — Господи, что с нами случилось, Ленни? У меня такие отчеты на столе — я над ними рыдаю. Китайцы и европейцы от нас вот-вот обособятся. Я не понимаю, как это, но что тут хорошего? И мы скоро депортируем всех иммигрантов с низким Кредитом. А наших бедных мальчиков живьем режут в Венесуэле. Я боюсь, теперь уже мы не выкарабкаемся!

— Да нет, все будет нормально, миссис Файн, — сказал я. — Америка-то по-прежнему одна.

— И этот жук Рубенштейн. Он же из наших, ты представляешь?

— Из наших?

Еле слышным шепотом:

— Еврей.

— А моим родителям он нравится, — сказал я. Речь шла о нашем властолюбивом, но злополучном министре обороны. — Только и делают, что сидят дома и смотрят «ФоксЛиберти-Прайм» и «ФоксЛиберти-Ультра».

Миссис Файн брезгливо скривилась. Она помогала тащить моих родителей в американский континуум, учила их полоскать рот и отстирывать пятна пота, но не переваривала их врожденного советско-еврейского консерватизма.

Меня она знала с рождения, еще когда mishpocheh[9] Абрамовых жила в Куинсе, в тесной квартирке с садиком, которая сейчас пробуждает лишь ностальгию, но тогда наверняка была печальна и убога. Отец работал уборщиком в правительственной лаборатории на Лонг-Айленде, так что первые десять лет моей жизни мы могли себе позволить мясные консервы. Мое появление на свет мама отметила повышением по службе (была машинисткой, стала секретаршей) в кредитном союзе, где храбро трудилась, не зная английского, и нам вдруг засветило стать представителями бедно-среднего класса. В те дни родители катали меня в проржавевшем «шевроле-малибу-классик» по районам еще беднее нашего — мы смеялись над семенящими по улицам забавными смуглыми людьми в тряпье и сандалиях, а кроме того, я получал важный урок о том, что такое неудача в Америке. Когда родители поведали миссис Файн об этих вылазках в трущобы Короны и те кварталы Бед-Стая, где побезопаснее, между ними и пробежала кошка. Помнится, родители смотрели в англо-русском словаре, что такое «бездушный», и поражались, как наша американская мамочка может так думать о нас.

— Ну, рассказывай, — сказала Нетти Файн. — Что ты делаешь в Риме?

— Работаю в креативной экономике, — гордо ответил я. — Бессрочное Продление Жизни. Мы поможем людям жить вечно. Я ищу в Европе ПИИ — Преимущественных Индивидов, — которые станут нашими клиентами. Мы их называем Жизнелюбами.

— Ох, батюшки! — сказала миссис Файн. Совершенно очевидно, что она ни слова не поняла, но эта женщина, у которой три вежливых мальчика закончили Пенсильванский, умела только улыбаться и ободрять, улыбаться и ободрять. — Судя по всему, это… нечто!

— Еще какое, — сказал я. — Но у меня, кажется, проблемы. — И я рассказал, какая неприятность случилась у меня с программой «Добро пожаловать домой, паря». — По-моему, выдра думает, что я тусуюсь с албанцами. А я сказал — «с разными итальянцами».

— Покажи-ка мне свой эппэрэт. — Она подняла очки на лоб, и я увидел нежные шестидесятилетние морщинки, от которых лицо ее стало таким, каким его изначально и запланировала природа, — всеобщим утешением. — Код ошибки ИТ/УК-РГ/ФЛАГ, — вздохнула она. — Ох, батюшки, дитятко. Тебя пометили флажком.

— Но почему? — закричал я. — Что я сделал?

— Тш-ш. Давай-ка перезагрузим эппэрэт. Попробуем программу заново.

И она попробовала, но раз за…