Сущность

Arno Strobel

Das Wesen

Перевод: Иван Висыч

Арно Штробель

Сущность

(2010)

Оглавление

Пролог.

Глава 01.

Глава 02.

Глава 03.

Глава 04.

Глава 05.

Глава 06.

Глава 07.

Глава 08.

Глава 09.

Глава 10.

Глава 11.

Глава 12.

Глава 13.

Глава 14.

Глава 15.

Глава 16.

Глава 17.

Глава 18.

Глава 19.

Глава 20.

Глава 21.

Глава 22.

Глава 23.

Глава 24.

Глава 25.

Глава 26.

Глава 27.

Глава 28.

Глава 29.

Глава 30.

Глава 31.

Глава 32.

Глава 33.

Глава 34.

Глава 35.

Глава 36.

Глава 37.

Глава 38.

Глава 39.

Глава 40.

Глава 41.

Глава 42.

Глава 43.

Глава 44.

Глава 45.

Глава 46.

Глава 47.

Глава 48.

Глава 49.

Глава 50.

Глава 51.

Глава 52.

Глава 53.

Глава 54.

Глава 55.

Глава 56.

Глава 57.

Глава 58.

Глава 59.

Глава 60.

Глава 61.

Глава 62.

Глава 63.

Глава 64.

Глава 65.

ПРОЛОГ

7 апреля 2007 года.

Он сделал пять, шесть шагов — и остановился.

Несколько секунд он стоял неподвижно, глядя на жёлтый фасад дома напротив и не видя его. Солнце уже припекало по-настоящему; тепло касалось кожи, как чужая ладонь. Несколько раз он пытался обернуться, но приказ, рождённый где-то в глубине синапсов, по пути к мышцам рассыпался в ничто — истаивал, как слово, забытое на полуслове.

Он прекрасно знал эти процессы. Понимал, что именно его блокирует. И всё же ничего не мог с этим сделать.

Лишь когда чудовище за его спиной стало грозить обжечь его, оцепенение наконец отпустило — и он заставил себя посмотреть.

Четырёхэтажное белое здание с красной черепицей совсем не походило на то, что он видел в фильмах. По крайней мере — спереди. Никаких огромных грязно-серых железных ворот, которые мотор медленно отводит в сторону на визгливых роликах, когда кого-то выпускают на волю. Пластиковая дверь с дугообразным навесом из зеленоватого стекла могла быть входом хоть в оптовый магазин электротоваров. Не соответствовала этому лишь надпись над соседними окнами: ИСПРАВИТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ.

Тринадцать лет, один месяц и десять дней.

Он прочитал её в последний раз.

Всё.

В последние месяцы он уже не раз выходил из тюрьмы Хагена — как заключённый на свободном режиме, чтобы понемногу привыкать к жизни без решёток. И не позже девятнадцати ноль-ноль снова возвращаться.

Всё. Теперь — всё.

Он отвернулся и пошёл. Прочь от тюрьмы, с Судебной улицы — к Бюловштрассе. Там сядет в автобус и доедет до вокзала. Потом поездом — два часа до Ахена. Время на свободном режиме он использовал не впустую: нашёл квартиру, разведал улицы. Город за тринадцать лет почти не изменился.

Он — изменился.

Он глубоко втянул воздух. Свобода. И всё же… он не был счастлив. И не хотел быть счастливым.

Тринадцать лет.

И ярость — старая, привычная, как дыхание — снова вернулась.

ГЛАВА 01.

22 июля 2009 года.

Телефон главного криминального комиссара Бернда Менкхоффа зазвонил именно тогда, когда до въезда в гараж его дома в Ахенском районе Бранд, оставались считаные метры. Пока он неловко выуживал мобильник из кармана брюк, я притормозил «Аудио А6» у обочины. Шестнадцать лет мы были напарниками, и чаще всего после смены я подвозил его домой, а утром забирал снова — привычный ритуал, не требовавший слов.

— Да, — коротко бросил Менкхофф и чуть наклонил голову, вслушиваясь.

Я взглянул на часы. Только бы ничего служебного.

Двигатель «Ауди» я не глушил; кондиционер гнал в салон приятную прохладу. Снаружи стояла духота — та липкая, изматывающая духота, которая в июле превращает город в раскалённую жестяную коробку.

— Да, это я, — проворчал Менкхофф. — Откуда у вас этот номер? — Он снова помолчал, слушая, затем прищурился. — Что?

Это было по работе.

— Ага. И с чего вы это взяли? — Голос Менкхоффа стал официально-отстранённым, как у человека, которому звонят не вовремя и не по делу. — Скажите для начала, пожалуйста, как вас зовут.

Прошло ещё несколько секунд. Затем он медленно опустил телефон.

— Бросил трубку.

— Аноним?

— Да. Мужской голос. Говорил о маленькой девочке, которая якобы уже несколько дней как пропала. На Цеппелинштрассе.

— Не самый приличный район, — заметил я. — И?

— Что «и»? Больше ничего.

Он открыл пассажирскую дверь и, выбираясь наружу, бросил через плечо:

— Сейчас вернусь.

Я проводил его взглядом: Менкхофф прошёл по подъездной дорожке к входной двери, отпер замок и исчез в доме.

Уже седьмой час. Мелани ждала меня дома.

Я представил говяжьи стейки из верхней части бедра, которые собирался приготовить нам обоим этим вечером, — настоящие, с кровью, с хрустящей корочкой. Романтический ужин со свечами и красным вином. Маленькая компенсация за то, что в последнее время я слишком часто возвращался за полночь. После повышения до главного комиссара несколько месяцев назад…

Пассажирская дверь открылась — Менкхофф тяжело опустился на сиденье.

— Всё в порядке, фрау Крист остаётся и присматривает за Луизой, — сказал он и кивнул вперёд. — Ну, давай, поехали.

Я вспомнил про стейки — и со вздохом включил передачу.

Может, звонивший — просто псих. Такое случается нередко. Может, через двадцать минут мы уже вернёмся.

На Трирер-штрассе я притормозил у светофора и покосился на Менкхоффа. Он швырнул телефон в нишу центральной консоли.

— Номера нет, разумеется, — сказал он, убирая со лба прядь чёрных волос, в которых уже поблёскивали серебряные нити.

— Скрытый.

Через десять минут мы стояли перед многоквартирным домом, фасад которого отчаянно взывал о свежей краске.

— Первый этаж, дверь слева — так сказал этот тип, — пояснил Менкхофф.

Я оглядел ряд обветшалых деревянных окон и вышел из машины.

Входная дверь оказалась без замка; подъезд — такой же убитый, как и фасад. Большинство кромок истёртых бетонных ступеней было выщерблено и отколото, стены покрывали нацарапанные непристойности и матерная брань. Несколько голых лампочек бросали сверху рассеянный, неприветливый свет, от которого тени ложились как-то особенно неправильно.

Дверь квартиры на первом этаже слева была в нескольких местах повреждена и выглядела так, словно когда-то её пытались выбить — грубо, настойчиво, без разбора. Ни на тёмном дереве, ни на грязной кнопке звонка рядом не было никакой таблички с именем.

С брезгливой гримасой Менкхофф нажал на звонок, и за дверью раздалось пронзительное дребезжание.

Некоторое время ничего не происходило. Напарник уже поднял руку, чтобы позвонить снова, — как послышались шаги и щёлкнул замок.

Дверь приоткрылась лишь на щель.

Показалось лицо мужчины — и у меня перехватило дыхание.

ГЛАВА 02.

28 января 1994 года.

Юлиана жила с родителями в конце тупиковой улочки в Ахене, в районе Штайнебрюк, прямо у маленькой детской площадки. Петре Кёрприх и в голову не пришло, что оставить четырёхлетнюю дочь играть на улице, пока она готовит обед, — хоть сколько-нибудь опасно. Короткую улицу использовали почти исключительно немногочисленные местные жители, а площадку было прекрасно видно из кухонного окна. Когда она загрузила посудомоечную машину и снова выглянула наружу — Юлианы уже не было. Через десять минут она позвонила мужу на работу; ещё через час тот сообщил в полицию.

Три дня мы вместе с сотнями бойцов полицейского резерва прочёсывали округу — пока страшное предположение не стало уверенностью. Девочку нашли в кустах в Ахенском лесу, неподалёку от Моншауэр-штрассе, всего в нескольких сотнях метров от дома её родителей. Кто-то задушил Юлиану, засунул маленькое тело в синий пластиковый мешок и выбросил его в лесу — как мусор, от которого избавляются втихую.

Чуть меньше полугода я прослужил в МК2 — второй группе по расследованию убийств криминального комиссариата Ахена, отдел 11. Это было первое убийство, в котором мне выпало участвовать в качестве младшего напарника старшего комиссара Бернда Менкхоффа. До того дня мне ни разу не доводилось видеть убитого.

Когда я увидел это белое лицо, лежащее в грязи, — с тёмными пятнами на впалых щеках, обрамлённое спутанными, слипшимися от грязи светлыми локонами, — когда не мог оторвать взгляда от уродливых, синевато-чёрных следов удушения на тонкой детской шее, мне хотелось плакать от боли и одновременно кричать от ярости.

— Возьмите себя в руки, — прошипел старший комиссар. — Немедленно.

Видно, он заметил, что я едва держусь.

Позже, когда я выводил машину по узкой тропе из леса, Менкхофф негромко спросил:

— Сколько вам лет, господин Зайферт? Двадцать четыре?

— Двадцать три, — тихо ответил я.

— Достаточно, чтобы зарубить себе на носу раз и навсегда, — сказал он, не повышая голоса, но с такой твёрдостью, что каждое слово, казалось, вбивалось гвоздём. — Никогда — слышите? — абсолютно никогда не позволяйте чувствам брать верх в деле об убийстве. Когда такая маленькая девочка погибает от рук какого-то грязного ублюдка — это ужасно. Но, как бы бесчеловечно это ни звучало: она мертва. И теперь это дело, которое мы обязаны раскрыть. Мы уже не можем помочь ребёнку — но можем сделать так, чтобы эта мразь не смогла повторить подобное.

Менкхофф коротко ударил ладонью по бардачку.

— Чёрт возьми, если вы дадите волю чувствам — вы потеряете нейтральный взгляд и начнёте упускать детали. Вы должны научиться держать голову холодной. Я хочу на это рассчитывать. Ясно?

Я понимал. Но в следующие дни снова и снова убеждался, что понять и суметь применить на деле — вещи принципиально разные.

Каждый раз, когда очередная зацепка оказывалась пустышкой, меня накрывала глухая подавленность: мы, возможно, никогда не поймаем это чудовище. А следом — злость и страх: вдруг, пока мы блуждаем в темноте, погибнет ещё один ребёнок.

Никогда не позволяйте чувствам брать верх в деле об убийстве.

ГЛАВА 03.

22 июля 2009 года.

Я узнал его сразу — и всё же мне понадобилась секунда, чтобы до конца осознать: в дверном проёме действительно стоит доктор Йоахим Лихнер.

Он постарел. Лицо стало худее, линия коротко остриженных светлых волос заметно отступила. Но глаза остались прежними — умные, настороженные, с той особой острой внимательностью, которую я помнил. Теперь эти глаза изучали нас без видимого удивления.

Я бросил взгляд в сторону — и понял, что Менкхоффу, должно быть, так же, как и мне, потребовалось мгновение, чтобы прийти в себя. Редко я видел коллегу настолько ошеломлённым.

— Господин Менкхофф и господин Зайферт — какая неприятная неожиданность, — произнёс Лихнер тоном, каким произносят: «Как рад вас видеть».

— Лихнер… — Голос Менкхоффа прозвучал хрипло. — Какого чёрта вы здесь делаете?

Психиатр приподнял бровь.

— Странный вопрос, господин главный комиссар, если учесть, что вы стоите у моей двери.

Мой напарник явно подбирал слова — и у меня возникло ощущение, что нужно его выручить.

— Мы получили анонимный звонок, — сказал я как можно более деловым тоном. — Сообщили, что из этой квартиры пропала маленькая девочка.

В одно мгновение выражение лица Лихнера изменилось.

— Ах, маленькая девочка? — В его голосе зазвучала холодная насмешка. — И вы решили: заглянем-ка на всякий случай к доброму старому доктору Лихнеру. Если снова будем носиться по кругу и ничего не найдём — можно повесить это на него. Раз однажды сработало, значит, получится и второй раз. Так?

— Звонивший назвал именно этот адрес, господин Лихнер, — вмешался Менкхофф, уже взявший себя в руки. — Мы обязаны проверить. Итак: здесь живёт ребёнок?

— Какой ещё ребёнок? — Лихнер ткнул большим пальцем через плечо. — Здесь живу я — и больше никто. Да и потом… вы считаете, ребёнка можно держать в таком свинарнике? М-м?

— Господин Лихнер, — вмешался я, — нас интересует только этот сигнал, и ваши личные жилищные…

— К сожалению, сейчас я не могу позволить себе ничего другого, — перебил он. — Непросто устроиться психиатром, когда ты — осуждённый детоубийца, знаете ли.

— Мне… — начал Менкхофф.

— Я слышал, она вас бросила? — произнёс Лихнер, не меняя тона.

Несколько секунд они смотрели друг на друга — в полной тишине. Лихнер казался почти безучастным. Менкхофф выглядел так, словно был готов вцепиться психиатру в горло. Я знал: Лихнер только что посыпал солью рану, которая ещё долго не заживёт.

— Это не ваше собачье дело, Лихнер, — прошипел Менкхофф. — Я хочу осмотреть квартиру. Вы впустите нас сейчас — или через полчаса, когда мы вернёмся с ордером на обыск?

Йоахим Лихнер шагнул в сторону и жестом указал внутрь.

— Нет-нет, прошу, проходите. Но я буду за вами следить, господин главный комиссар. Если вздумаете подбросить улики — я замечу.

Не удостоив его ответом, Менкхофф прошёл мимо в квартиру. Когда я проходил рядом с Лихнером, тот тихо проговорил:

— Надеюсь, вы не позволите этому повториться, господин Зайферт.

— Не несите чушь, — ответил я и последовал за коллегой.

Комната, перед которой мы стояли, была, наверное, 15 квадратных метров, может быть, меньше, и пахла сыростью и плесенью, как старый подвал. Стену слева от двери занимала шаткая, гнилая деревянная полка, заваленная пыльным хламом.

Поцарапанный телевизор на стене напротив стоял на ящике из-под фруктов; перед ним — два обтрёпанных коричневых кресла, явно подобранных на мусорке. Жирная деревянная доска на ящике из-под пива служила столом; в раскрытой картонной коробке на нём догнивали остатки пиццы. Цветочные обои были такими же пятнистыми, как и коричневый ковёр; местами из него были выдраны длинные лохмотья.

— Чёрт, — сказал Менкхофф, продолжая обводить комнату взглядом.

— Если бы я знал, что ко мне заглянет столь высокое начальство, я бы вызвал уборщицу, — заметил Лихнер.

— Ваша камера в тюрьме наверняка была чище.

— Да, возможно, господин Менкхофф. Но там стоял довольно неприятный запах. Запах… коррупции.

И снова Менкхофф проигнорировал намёк. Повернулся ко мне:

— Пошли, осмотрим остальные комнаты — и поскорее уберёмся отсюда.

Кухня — если это вообще можно было так назвать — оказалась такой же захламлённой, как гостиная, и почти такой же загаженной, как крошечная ванная. Тем сильнее мы удивились, когда в конце концов открыли дверь в последнюю комнату.

Небольшое помещение было пустым и чистым, а пастельно-жёлтые стены — судя по запаху — свежевыкрашенными.

Менкхофф повернулся к Лихнеру:

— Что это за комната?

— Свежевыкрашенная, господин криминальный главный комиссар.

— Я хо… Вы её красили?

— Вы бы меня арестовали, если бы это было так?

Они снова уставились друг на друга. Ненависть, казалось, перекинула невидимый мост между ними — и по этому мосту тяжеловооружённые мысли маршировали в обе стороны.

— Давай убираться отсюда, Алекс, — сказал Менкхофф, отрывая взгляд от психиатра.

Уже на лестничной площадке он обернулся:

— Не покидайте город, господин Лихнер. На случай, если возникнут вопросы.

— Вы слишком много времени проводите у телевизора, смотря плохие криминальные сериалы, господин главный комиссар, — отозвался Лихнер — зарыл дверь и оставил нас в убитом подъезде.

Менкхофф бросил на меня такой взгляд, что я счёл за лучшее держать рот на замке. Когда мы вышли из дома, он вдруг остановился, достал телефон и произнёс:

— Подожди-ка минуту.

ГЛАВА 04.

14 февраля 1994 года.

— Господин Зайферт!

Я стоял у копира в коридоре, когда старший комиссар Менкхофф окликнул меня из нашего общего кабинета.

— Здесь! — отозвался я и сразу двинулся к нему.

Кабинеты криминального комиссариата тянулись по обе стороны длинного коридора на третьем этаже — стены облицованы коричневым клинкером, большинство зелёных дверей почти никогда не закрывались.

Менкхофф уже стоял возле своего стола и торопливо прятал какой-то листок в карман брюк.

— Пойдёмте, нужно выезжать. Есть зацепка от соседей — может, наконец сдвинемся с места. Какой-то тип будто бы не раз угощал девчонку конфетами или чем-то таким.

Я на ходу сорвал с вешалки куртку и поспешил следом, чувствуя, как внутри поднимается знакомое волнение.

Прошло уже две недели с тех пор, как мы обнаружили тело Юлианы Кёрприх, — а расследование не давало почти ничего. По правде говоря, мы всё ещё блуждали в кромешной темноте. И именно в моём первом деле об убийстве.

Пока мы с Менкхоффом пересекали парковку, направляясь к служебной машине, во мне боролись предвкушение и тревога: а вдруг снова окажется, что мы гонимся за фантазией какого-нибудь важничающего болтуна?

— Что именно сказала звонившая, господин Менкхофф? — осторожно спросил я.

— Звонила женщина. Марлис какая-то. Живёт по соседству, с другой стороны детской площадки.

— Соседка? И её ещё не опрашивали?

— Опрашивали, конечно. Коллеги обошли всех в округе.

— И только сейчас ей пришло в голову, что…

— Я тоже не знаю. Подождём — увидим.

Мы дошли до «Опеля Омеги», я сел за руль — как самый молодой, я автоматически становился водителем. Менкхофф пристегнулся.

— Она говорит, несколько раз видела, как какой-то мужчина на площадке давал девочке шоколад.

— И она знает этого мужчину? — переспросил я. — Конечно же нет, это было бы слишком…

— А вот и да. И, по её словам, он живёт совсем рядом.

Я смотрел на дорогу, но краем глаза уловил, что Менкхофф изучает меня.

— Ну и что вы об этом думаете, господин Зайферт?

Я понял, на какую статистику он намекает.

— При убийствах детей почти в половине случаев преступник — из семьи. Ещё в тридцати пяти процентах — из близкого окружения.

Бернд Менкхофф молча кивнул. Я проехал на красный.

Когда я наконец притормозил у нужного дома, руки у меня слегка дрожали. Только бы Менкхофф не заметил. Он вышел, достал из кармана тот самый листок и прочитал вслух:

— Бертельс. Её зовут Марлис Бертельс.

Старая женщина открыла дверь в тот самый момент, когда Менкхофф ставил ногу на нижнюю из пяти ступенек. Марлис Бертельс оказалась маленькой и очень худой; короткие, аккуратно уложенные волосы отливали оттенком где-то между лиловым и синим.

— Вы, должно быть, господа из полиции, — произнесла она тонким голосом. — Пожалуйста, проходите.

В узком коридоре пахло затхлостью. Фрау Бертельс провела нас в «гостиную для гостей» — ту особую комнату, что держат в безупречном порядке и открывают лишь для избранных. У моих бабушки с дедушкой в их домике в Рихтерихе была точно такая же. Здесь всё сияло стерильной чистотой, а за стеклянными дверцами дубовой витрины торжественно выстроился «лучший сервиз» — совсем как у бабушки.

Когда мы устроились за обеденным столом из тёмного дерева, хозяйка осталась стоять и одарила нас любезной улыбкой.

— Могу я предложить господам полицейским наливочки? Малиновая, домашняя.

Менкхофф коротко махнул рукой.

— Нет, спасибо, мы при исполнении. Фрау Бертельс, что вы можете рассказать нам об этом мужчине — о том, что видели, когда он угощал маленькую Юлиану сладостями? Вы сказали, что знаете его?

ГЛАВА 05.

22 июля 2009 года.

— Да, это я. Бернд. Бернд Менкхофф. Слушай, можешь быстро кое-что для меня выяснить?

Я вопросительно взглянул на напарника, но он лишь скользнул по мне взглядом и демонстративно повернулся с телефоном так, чтобы я ничего не слышал. Типичная менкхоффская привычка.

С тех пор как мы вышли из убогой квартиры Йоахима Лихнера, я перебирал в голове один и тот же вопрос: кто мог быть тем анонимом, которому мы были обязаны этой странной встречей — почти в самом конце смены? Кто-то хотел насолить Лихнеру? Но откуда у этого кого-то номер мобильного Менкхоффа? И зачем вообще кому-то нужно, чтобы полиция заявилась именно к Лихнеру? Или дело было не в Лихнере, а в Лихнере и Менкхоффе одновременно?

Напарник закончил разговор и снова повернулся ко мне. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего.

— Вот же дерьмо, — произнёс он, убирая телефон. — Пошли, Алекс, со мной!

— Но… что случилось?

Он не ответил и снова скрылся в сумраке подъезда. Я бросился следом, перепрыгивая через ступеньку.

— Бернд, да скажи уже — что случилось? Почему мы возвращаемся?

— Эта свинья нас обманула, Алекс, — выдохнул он. — Развёл нас как последних.

У двери квартиры Лихнера Менкхофф выхватил оружие, нажал на звонок и тут же свободной рукой забарабанил кулаком в дверь.

— Немедленно откройте!

Я отступил на два шага, вытащил «Вальтер», снял с предохранителя, однако держал ствол направленным в пол. Холодный металл в ладони — и адреналин, мгновенно ударивший в кровь.

Дверь открылась быстрее, чем в первый раз. Увидев пистолет, смотревший ему в живот, Лихнер рванулся назад.

— Что…

— Вы нам солгали, Лихнер. Скажите мн…

— Я что сделал?!

— Где девочка?! — Менкхофф сорвался на крик. — Немедленно!

— Какая девочка? Я же вам уже… я не знаю ни о какой…

— Сара Лихнер.

Менкхофф больше не кричал. Голос его стал ледяным — что было куда страшнее крика.

— По данным регистра населения: родилась восемнадцатого июня две тысячи седьмого года, зарегистрирована здесь, в этом свинарнике. Я спрашиваю ещё раз: где, чёрт возьми, ваша дочь, доктор Лихнер?

Я не сводил глаз с психиатра, силясь осознать только что услышанное. Дочь Лихнера. Два года.

Доктор с каменным лицом переводил взгляд с одного из нас на другого.

— Моя… дочь? — Он выдержал паузу. — Вы совсем с ума сошли? У меня нет никакой дочери.

ГЛАВА 06.

14 февраля 1994 года.

Марлис Бертельс закивала, как игрушечная собачка с полки у заднего стекла, и опустилась на стул напротив Менкхоффа.

— Вообще-то это вышло совершенно случайно, господин комиссар, что я это вообще заметила. Вы только не подумайте, будто я из тех любопытных старушек, которые целыми днями торчат у окна. У меня на это времени нет. Я просто так выглянула — из кухонного окна — и вижу: доктор что-то суёт девчушке. Вон там это было. — Она указала в сторону, где за окном угадывалась детская площадка.

— Доктор? — почти в один голос переспросили мы с Менкхоффом.

— Да. Он живёт там, на пару домов дальше. — Костлявый узловатый палец указал в нужную сторону.

— Что за доктор? — уточнил Менкхофф. — Врач?

Она посмотрела на него с искренним недоумением.

— А какой же ещё доктор?

Затем с заговорщицким видом наклонилась вперёд и постучала указательным пальцем по виску.

— Для таких людей, которые немного… странные. Понимаете, о чём я?

Менкхофф коротко взглянул на меня и кивнул ей:

— Да, думаю, понимаю, фрау Бертельс.

Я вытащил из внутреннего кармана небольшой блокнот и раскрыл его на чистой странице. И лишь в этот момент ощутил, как нестерпимо жарко в комнате. Я снял куртку и перекинул её через спинку свободного стула. Когда я приподнялся, взгляд Марлис Бертельс упал на пистолет в кобуре у меня на ремне.

— Вы знаете его имя, фрау Бертельс? — спросил я.

Она всё ещё смотрела на мой правый бок, хотя я уже снова сел и «Вальтер» скрылся за краем столешницы.

— Вы уже кого-нибудь из этого застрелили? — Её голос стал ещё тоньше.

— Нет, — спокойно ответил я. — Мне никогда не приходилось стрелять в человека. Так вы знаете имя доктора, фрау Бертельс?

Она наконец посмотрела мне в глаза.

— Да. Лихнер его фамилия. Он живёт с одной женщиной. — И добавила с укоризной: — Они не женаты.

«Доктор Лихнер, психиатр» — эти слова легли в правый верхний угол чистого листа.

— А номер дома вы знаете?

— Номер дома? Нет… Это жёлтый дом, чуть дальше, в начале улицы. На этой стороне он один жёлтый — не ошибётесь. Вы бы видели окна — почти не разглядишь, настолько грязные. Убираться там не…

— Вы сказали по телефону, что не раз наблюдали, как этот мужчина угощал маленькую Юлиану сладостями, — перебил Менкхофф, и старуха вздрогнула от его резкого голоса. Я тоже.

Она убрала руки со стола и чуть втянула голову в плечи. Неужели он не понимает, что таким тоном ничего от неё не добьётся? — подумал я. Но Менкхофф, словно прочитав мои мысли, в ту же секунду сбавил тон — заговорил тише и заметно мягче:

— Это совершенно нормально — время от времени выглядывать в окно, когда у вас на кухне столько дел. И то, что вы при этом невольно замечаете происходящее снаружи, — само собой разумеется.

На её лице медленно проступила улыбка.

— Да, вы правы, господин комиссар. Именно так всё и было.

— Тогда ещё раз: сколько раз вы — случайно — видели, как этот доктор угощал девочку сладостями?

Она подняла взгляд к потолку, будто напряжённо листая страницы памяти.

— Два раза, кажется. Нет… три. Три — я совершенно уверена. Три раза я видела его на площадке.

— И когда именно?

— Да откуда же мне теперь знать точно.

— Хотя бы примерно — когда вы видели его в последний раз?

— Несколько недель назад. Ну… примерно.

Менкхофф шумно выдохнул.

— Фрау Бертельс, вскоре после того как Юлиану нашли, мои коллеги приходили к вам и спрашивали, не замечали ли вы чего-нибудь важного. Почему вы им ничего не сказали про этого доктора на площадке?

Она медленно подняла костлявые плечи и выпятила нижнюю губу.

— Наверное, забыла.

Менкхофф несколько раз молча кивнул.

— Забыла — что ж, бывает. А может ли быть так, что доктор Лихнер знаком с семьёй Юлианы? Он часто бывал у них? Или родители девочки ходили к нему?

— Нет. Я бы это увидела.

— Да, вы бы это наверняка увидели.

Он бросил на меня красноречивый взгляд и продолжил, пока я не отрывался от блокнота:

— А Юлиана? Она могла бывать в жёлтом доме?

Фрау Бертельс покачала головой:

— Нет, тоже нет.

— А вы близко знаете доктора? — вступил я. — Что он за человек?

— Нет, близко я его не знаю. Люди здесь, на улице, не очень приветливые — им не нужна старая женщина вроде меня. Большинство даже не здоровается.

— А девочку вы знали? Юлиану?

— Да, конечно. Хорошая была девочка. Всегда аккуратно одета, волосы уложены так красиво — как у ангела. — Голос её дрогнул от возмущения. — Как можно сделать с бедным ребёнком такое? Это позор. Я уверена, этот доктор имеет к этому отношение. И не удивлюсь, если его подружка тоже…

— Спасибо за помощь, фрау Бертельс. — Менкхофф поднялся. — Мы поговорим с доктором Лихнером. Возможно, нам придётся побеспокоить вас ещё раз, если возникнут дополнительные вопросы.

— О, вы можете заходить ко мне снова, господин комиссар. Если заранее позвоните — я испеку вкусный пирог для вас обоих. Может, тогда у вас будет чуть больше времени.

— Очень любезно с вашей стороны, — сказал я и вышел из «хорошей комнаты» следом за Менкхоффом.

Снаружи, стоя перед домом под серым февральским небом, он повернулся ко мне:

— Что вы о ней думаете?

— Она одинока.

ГЛАВА 07.

22 июля 2009.

— Давай, поворачивайтесь. Руки за спину — вы это уже знаете.

Менкхофф держал оружие нацеленным на Лихнера, который развернулся с окаменевшим лицом. Всё ещё ошарашенный тем, что только что услышал, я вытащил наручники из кобуры, поставил пистолет на предохранитель, убрал его обратно и защёлкнул металлические браслеты на запястьях Лихнера.

— Вы опять позволяете ему собой пользоваться, господин Зайферт, — произнёс он в унылое пространство коридора. — У меня нет ребёнка, и он прекрасно об этом знает…

— Рот закрыли, — оборвал его Менкхофф. В голосе напарника прозвучало нечто такое, что подняло со дна памяти неприятный осадок. — Если вы что-то сделали с девочкой — сдохнете в тюрьме. Клянусь вам, проклятая свинья.

Я отступил на несколько шагов, и Лихнер снова повернулся к нам.

— Я уже неоднократно говорил вам: у меня нет ребёнка. Ни дочери, ни сына. И я не позволю оскорблять себя, господин главный комиссар.

— Не позволите? Вы-то? — Менкхофф шагнул ближе. — Так вот что я скажу вам, доктор Лихнер: если вы наконец не начнёте говорить правду, я могу забыться. И тогда вам не поможет то, что вы «не позволите».

Психиатр покачал головой.

— Что ещё я должен вам сказать, кроме того, что у меня нет дочери? — Его голос звучал удивительно ровно — с учётом обвинения, которым в него только что швырнули, как камнем. Он впился в меня взглядом — и не впервые это вызвало во мне чувство, которому я не мог подобрать названия. — Я не знаю, что здесь разыгрывают, но… вы же не можете всерьёз полагать, что я причиню вред собственному ребёнку, а потом буду уверять, будто никакого ребёнка нет. Даже вы не можете считать меня настолько безумным. Кто-то сыграл со мной злую шутку, а вы немедленно на неё купились.

Менкхофф опустил оружие и медленно подошёл к Лихнеру. Он остановился прямо перед ним — так близко, что их лица разделяли считаные сантиметры. Я внимательно наблюдал за обоими, готовый вмешаться в любой момент.

— С верой, господин Лихнер, дело обстоит так. — Менкхофф говорил тихо, почти вполголоса. — Было время, когда я не мог всерьёз поверить, что кто-то способен на такое извращение: убить маленькую девочку, засунуть её в пластиковый мешок и выбросить — как проклятый кусок мусора. — Он помолчал. — Нет, я не считаю вас тупым, Лихнер. Я считаю вас психопатическим отбросом, который мыслит категориями, недоступными нормальному человеку.

Лихнер смотрел на него с видом человека, которого всё это не касается.

— Я тогда этого не делал. И вы это знаете.

Мне казалось, они пытаются поставить друг друга на колени одним только взглядом.

— Та свежевыкрашенная комната… — Голос Менкхоффа неожиданно стал почти умоляющим. — Это была детская, да? Комната вашей дочери.

— Чушь.

— Почему вы перекрасили именно её, когда весь остальной ваш клоповник — прогнившая помойка?

— Где-то же надо начинать.

— А что было в этой комнате раньше?

— Ничего конкретного. Бардак. Склад. Кладовка.

Снова повисла тишина — секунда, другая, — потом Менкхофф медленно кивнул и отступил на пару шагов.

— Доктор Йоахим Лихнер, вы подозреваетесь в похищении собственной дочери. Сейчас я разъясню вам ваши права.

— Можете сэкономить ваши нелепые формальности, господин главный комиссар. Мы ведь все трое знаем, о чём у вас на самом деле речь. Не так ли?

Лицо Менкхоффа налилось тёмно-красным. Я испугался, что он бросится на этого человека — прямо сейчас, не сдержавшись ни на мгновение.

— Бернд, — произнёс я как можно спокойнее. Перед глазами проносились картины прошлого, которые давно должны были поблекнуть, но не поблекли. Он не отреагировал, и я повторил настойчивее: — Бернд.

Наконец он оторвал взгляд от Лихнера и посмотрел на меня.

— Что?

Я едва заметно покачал головой, надеясь, что он поймёт. На мгновение он, казалось, колебался, потом шумно выдохнул и отвернулся.

— Позвони криминалистам, Алекс. Пусть перевернут этот хлев и изымут ДНК-материал. Мне нужно что-нибудь от девочки. Потом сделай мне… — Он осёкся.

Сзади, чуть наискось, раздалось сухое двойное щёлканье — и он резко обернулся.

Гнилая дверь соседней квартиры приоткрылась. В проёме показалась стройная, густо накрашенная женщина с рыжими всклокоченными волосами. Лет тридцати пяти, не больше — и при этом какая-то потрёпанная, словно жизнь не слишком с ней церемонилась. Увидев оружие, она пронзительно вскрикнула и застыла на месте.

— Полиция! — рявкнул Менкхофф. — Исчезните.

Она торопливо юркнула обратно и захлопнула дверь.

— Ну, Бернд… — сказал я и, пройдя мимо напарника, направился к этой двери.

— Что?

— Подожди секунду.

Не прошло и пяти секунд после моего стука, как рыжая открыла. Значит, стояла прямо за дверью. Между пальцами правой руки дымилась только что прикуренная сигарета. Она критически оглядела меня, затем перевела взгляд куда-то за моё плечо — туда, где Менкхофф по-прежнему стоял перед психиатром с опущенным оружием.

— Добрый день, — сказал я, возвращая её внимание к себе. — Главный комиссар уголовной полиции Александр Зайферт. Я хотел бы задать вам несколько вопросов.

— А с ним-то что? — Она кивнула в сторону Лихнера. — Натворил что-нибудь?

— Это пока неизвестно. Назовите, пожалуйста, ваше имя.

— Ульрих. Беате Ульрих. А что?

— Вы здесь живёте?

Она посмотрела на меня так, словно я спросил, является ли она женщиной.

— А как же иначе? Я ж открыла.

— Насколько хорошо вы знаете своего соседа, доктора Лихнера?

— Его? — Снова взгляд в сторону психиатра. — Никак. А чего?

На очередное «а чего?» я, пожалуй, уже не сдержался бы.

— Но вы, по крайней мере, знаете, что он здесь живёт, фрау Ульрих?

Она глубоко затянулась.

— Ну да, конечно, знаю. — Сине-белый дым выползал у неё изо рта между словами.

Обычно люди немного нервничают, когда мы стоим у их порога — даже если на заднем плане никто не держит пистолет у виска соседа. Эта женщина либо была хорошо закалена общением с полицией, либо умела виртуозно притворяться.

— Доктор Лихнер живёт здесь один?

— А чего вы не спросите у него?

— Прекратите задавать встречные вопросы и отвечайте моему коллеге, — резко бросил Менкхофф. — Или нам лучше забрать вас в участок?

Это подействовало. Она заметно стушевалась и пробормотала, запинаясь:

— Э-э… да, вроде. То есть… я имею в виду… без жены. Только он и девчонка.

Тишина растянулась на две, три секунды.

Потом Лихнер тихо простонал и опустил плечи. Менкхофф уставился на психиатра. Тот смотрел мимо него в стену.

— Она врёт, — произнёс Лихнер.

— Кто это тут врёт, вы… — огрызнулась рыжая, бросив взгляд в его сторону.

— Фрау Ульрих, — перебил я, — сколько лет этой девочке? И когда вы видели её в последний раз?

Она пожала плечами.

— Не знаю. Может, два или три. Ну, типа того. Видела… э-э… в последний раз, кажется, пару дней назад.

— «Кажется». — Я чуть помедлил. — Как бы вы описали отношения доктора Лихнера с ребёнком? Как он вёл себя с девочкой? Был ласковым? Кричал, ругался?

Она задумалась, уставившись в потолок и вяло жуя жвачку — уголки рта при этом безвольно опустились вниз.

— Хм… не знаю. Они не разговаривали.

— Она врёт. — На этот раз голос Лихнера прозвучал так тихо, что я едва расслышал.

Менкхофф стремительно шагнул к нему.

— Вот как? Она врёт? И при этом совершенно случайно угадывает возраст вашей дочери? И то, что она пропала, — тоже случайно угадала?

Морщина гнева, похожая на восклицательный знак, рассекала его лоб.

— Убери мне этого типа с глаз, Алекс. — Он обернулся к соседке: — А вы, фрау Ульрих, будьте, пожалуйста, в нашем распоряжении. Если вдруг окажется, что вы всё-таки что-то знаете, — позвоните.

Она взяла протянутую визитку и сунула её в задний карман джинсов. Я достал телефон и набрал криминалистов.

На обратном пути Менкхофф сначала коротко переговорил по телефону с руководительницей КК11 — криминальным старшим советником Уте Бирманн, судя по всему застав её дома, — а затем связался с дежурной частью. Больше за всю поездку никто не произнёс ни слова. Я был этому рад.

Мои мысли неотступно крутились вокруг человека, который сидел на заднем сиденье рядом с моим напарником. Доктор Йоахим Лихнер. Я надеялся, что больше никогда не увижу его. С его внезапным появлением немедленно вернулось и то странное, липкое чувство, которое преследовало меня долго после приговора. Почти всё тогда указывало на то, что Лихнер убил маленькую девочку. Девяносто девять процентов.

Но хватило бы доказательств, не будь Менкхофф так одержим идеей упрятать Йоахима Лихнера за решётку? Не будь той хрупкой женщины с длинными чёрными волосами? Или если бы у меня тогда хватило смелости…

— Подъезжай прямо ко входу, — голос Менкхоффа прервал эти мысли. Мы уже огибали гигантскую жёлтую крышу «Тиволи», и я свернул направо, не доезжая до неё. — Не хочу разгуливать с этим типом по площади.

Возле входа в полицейский участок нашлось свободное место между двумя патрульными машинами. Дежурный за стеклом кивнул нам и нажатием кнопки разблокировал дверь.

— Здесь всё такое же унылое, как пятнадцать лет назад, — заметил Лихнер, когда мы оказались во внутреннем вестибюле.

— Это потому, — прорычал Менкхофф, — что нам и сейчас почти исключительно приходится иметь дело с унылыми типами. — Он подтолкнул арестованного к лестнице слева.

На третьем этаже старший комиссар Марко Эгбертс открыл нам стеклянную дверь, отделявшую коридор убойного отдела от остальной части здания. Когда Менкхофф протолкнул мимо него Лихнера, Эгбертс проводил психиатра взглядом — холодным, как мрамор.

— Слышал, у вас дело о похищении. Собственная дочь?

— Посмотрим, — ответил я. Объяснять было некогда, да и незачем: Эгбертс скоро всё узнает сам.

— Это правда, что это тот самый психиатр? Который тогда убил девочку?

— Мы в комнате для допросов, Марко, — сказал я и прошёл мимо.

Наша «допросная» была самым обычным кабинетом: письменный стол с телефоном, клавиатурой и монитором; простой квадратный стол с белой пластиковой столешницей; три деревянных стула — таких, что ёрзать на них было бессмысленно. У стены — старомодный сервант, на нём принтер. В помещении стояло не меньше тридцати градусов, кондиционера не было. В большинстве кабинетов мы спасались настольными вентиляторами — здесь, как назло, не было ни одного.

Менкхофф усадил психиатра на стул и сел напротив. Эгбертс остался у стены возле двери, скрестив руки.

Я занял место за письменным столом и включил компьютер.

— Ну что ж, — донеслось у меня из-за плеча. — Начнём сначала.

— Начинайте без меня, господин главный комиссар, — ответил доктор Йоахим Лихнер. Голос его был совершенно спокоен. — На этот раз без адвоката я не скажу ни слова.

ГЛАВА 08.

14 февраля 1994.

Жёлтый цвет дома доктора Лихнера напоминал мне оттенок тех кубических ароматизаторов, что вешают в туалетах пивных. Я осмотрел фасад в поисках грязных окон, о которых говорила старуха, — но все стёкла оказались безупречно чистыми. Выложенная светлым природным камнем извилистая дорожка вела через ухоженный палисадник к широкой деревянной входной двери. Справа от неё поблёскивала гравированная латунная табличка:

Доктор медицины. Йоахим Лихнер Врач-психиатр / психотерапевт Часы приёма: Пн, вт, чт: 8.00–12.00 и 13.30–16.30 Ср, пт: 8.00–12.00

— У него практика прямо в доме, — сказал Менкхофф и толкнул дверь. Она была заперта.

Я посмотрел на наручные часы.

— Чуть после двенадцати. Обеденный перерыв.

Менкхофф пожал плечами и нажал на звонок. Прошло лишь несколько секунд — и дверь открылась.

Назвать эту женщину просто красивой или миловидной было бы явно недостаточно. Сквозь пелену меланхолии, словно окутывавшую её, проступала особая, почти болезненная красота. Лет двадцать пять, не больше, — решил я. Гладкие чёрные волосы спадали по обе стороны узкого лица и, минуя хрупкие плечи, доходили почти до талии. Светлая, почти фарфоровая кожа составляла с ними разительный контраст.

— Старший комиссар Менкхофф, добрый день, — произнёс мой напарник тоном, которого я прежде за ним не замечал — хотя, впрочем, знал его ещё не так долго. — Извините, пожалуйста, что беспокоим. Это… — подбородок Менкхоффа качнулся в мою сторону, — мой напарник, комиссар Зайферт. Мы бы хотели поговорить с доктором Йоахимом Лихнером. Он дома?

Её взгляд тревожно метался между Менкхоффом и мной. Мне почти захотелось заверить её, что мы не причиним ей вреда.

— Да, — ответила она и не добавила больше ничего; голос лишь подтвердил ту хрупкую робость, что угадывалась в её лице и тонкой фигуре.

— И… мы можем с ним поговорить? — спросил Менкхофф, когда молчание сделалось уже почти невыносимым.

После краткого колебания она снова произнесла лишь:

— Да, — и отступила в сторону.

Менкхофф бросил на меня взгляд, смысла которого я не смог разгадать, и переступил порог.

Холл был просторным. Слева лестница уходила наверх; вместо привычных перил её сопровождала закруглённая стена высотой по пояс — покрашенная в тёплые средиземноморские тона, она тянулась вдоль ступеней под углом к потолку. На уровне глаз глиняная табличка строго объявляла, что второй этаж — зона частная. Широкая стойка ресепшена у стены напротив входа и уходящий вглубь коридор с такими же глиняными указателями — «Зал ожидания», «Приём» — недвусмысленно давали понять: весь первый этаж отдан под практику.

— Пожалуйста, присядьте на минуту. Я сообщу доктору Лихнеру о вашем визите, — сказала она и указала на ряд стульев, обтянутых коричневой кожей, выстроившихся вдоль стены перед пустой стойкой.

Менкхофф провожал её взглядом до тех пор, пока она не исчезла за поворотом лестничного марша.

— Потрясающая женщина, — тихо заметил я.

Менкхофф нахмурился.

— Забудьте. Не ваш уровень, коллега. Она старше вас, и к тому же — встречается с доктором.

Я опустился на один из кожаных стульев.

— Думаю, она примерно моего возраста. И я вовсе не собираюсь на ней жениться — я лишь отметил, что она красивая женщина. И откуда вы взяли, что она с доктором Лихнером? Может, это домработница или ассистентка, которая просто разделяет с ним обеденный перерыв.

— Марлис Бертельс, — он опустился рядом и теперь почти шептал. — Она рассказывала, что доктор Лихнер живёт с женщиной, на которой не женат и которая не моет окна.

Менкхофф откинулся на спинку стула, тяжело скрестив руки на груди, и бросил мрачный взгляд в сторону лестницы.

— Эта женщина не моет окна, коллега Зайферт. Я в этом абсолютно уверен.

Я попытался уловить на его лице хоть тень иронии, но в этот момент тишину разорвал гулкий звук шагов, спускающихся по ступеням.

Доктор Лихнер оказался высоким, поджарым, ростом около метра восьмидесяти. Темно-синие джинсы, безупречно белая рубашка-поло; весь его облик дышал подчеркнутой, агрессивной спортивностью.

«Наверняка изнуряет себя утренними пробежками», — подумал я.

На вид психиатру было не больше тридцати пяти. Светлые волосы над слегка загорелым, ухоженным лицом были острижены экстремально коротко, почти под машинку. Его умные, холодные глаза изучали нас без тени смущения — ровно и методично, так препарируют биологический образец под окуляром микроскопа.

— Добрый день. Полагаю, ваш визит в мой обеденный перерыв снова связан с убийством маленькой девочки?

Мы оба встали.

— Добрый день, доктор Лихнер, — произнес напарник. — Я комиссар уголовной полиции Менкхофф, это комиссар Зайферт. Да, все верно. Мы здесь по делу об убийстве Юлианы Кёрприх.

— Чем я могу вам помочь? Или, если точнее: что я могу сказать такого, чего еще не говорил вашим коллегам?

Взгляд Лихнера был пронзительным, испытывающим, и отчего-то вызывал у меня глухое беспокойство. Судя по всему, Менкхоффу было не легче. Он переступил с ноги на ногу и, наконец, ответил:

— Мы только что беседовали с одной из ваших соседок, госпожой Марлис Бертельс. Вы с ней знакомы?

За спиной Лихнера, у подножия лестницы, бесшумно возникла та самая женщина, что открыла нам дверь. Она замерла, настороженно глядя в нашу сторону.

— Госпожа Бертельс… да, понимаю, о ком вы. Она живет там, чуть дальше, у детской площадки. Я всегда вижу ее у окна, когда прохожу мимо. Думаю, она глубоко одинокий человек.

— И когда же вы проходите мимо? — Менкхофф посмотрел поверх плеча врача на женщину. Возможно, на долю секунды дольше, чем позволяли рамки приличия. — По какой причине вам вообще проходить мимо дома госпожи Бертельс, доктор? Эта улица — тупик, а ее дом находится в самом конце. Насколько мне известно, кроме детской площадки там нет ровным счетом ничего, ради чего стоило бы туда идти.

Взгляд комиссара снова скользнул мимо лица Лихнера и задержался на бледных чертах его спутницы.

— У вас… у вас двоих есть ребенок, с которым вы гуляете на этой площадке?

Психиатр снисходительно улыбнулся и обернулся.

— Николь, подойди, пожалуйста. Хочу официально представить тебя господам полицейским — ты ведь, наверно, еще не успела этого сделать.

Когда она приблизилась, он по-хозяйски обнял ее за талию.

— Николь Клемент, моя гражданская жена. Мы живем здесь вместе уже два года. Детей у нас нет. Это отвечает на ваш вопрос, господин комиссар?

— Лишь отчасти, — Менкхофф сухо прочистил горло. — Мой первый вопрос звучал иначе: по какой причине вы проходите мимо дома госпожи Бертельс?

Лихнер снова обнажил в улыбке безупречные зубы.

— Ах да, разумеется. Вы абсолютно правы. Вопрос о ребенке был, по всей видимости, логичным следствием единственного объяснения, которое смогло прийти вам в голову.

Он повернулся к Николь:

— Вот видишь, дорогая, телевизионные сыщики имеют мало общего с реальностью. Комиссар из вечернего шоу наверняка сразу бы приметил, что рядом с домом старой госпожи Бертельс вьется узкая тропинка. Она ведет на параллельную улицу, где, помимо прочего, находится отличная пекарня.

Этот словесный танец откровенно раздражал моего напарника, и напряжение в комнате сгущалось. Мне отчаянно хотелось вмешаться, но я заставил себя промолчать. «Это твое первое дело об убийстве, Зайферт. Не ляпни глупость, не испорть момент».

— Госпожа Бертельс заявила, что неоднократно наблюдала, как вы угощали маленькую Юлиану конфетами, — бросил Менкхофф.

Повисла тяжелая тишина. Старший комиссар несколько секунд сверлил психиатра немигающим взглядом, затем чуть склонил голову набок.

— Доктор Лихнер?

Тот изобразил на лице крайнюю степень изумления.

— Простите великодушно, я и не заметил, что вы задали вопрос. Как он звучал?

Менкхофф на мгновение опустил голову — словно разъяренный бык перед броском на матадора.

— Послушайте меня внимательно, доктор Лихнер. Если вам так угодно, мы можем продолжить этот разговор в полицейском участке. И это, смею заметить, не вопрос, а утверждение.

Голос Менкхоффа обледенел.

— Убита маленькая девочка, доктор. Мы хотим выяснить, кто это сделал, и мы это выясним. У меня совершенно нет времени на ваши изощренные словесные игры. Не знаю, что за спектакль вы тут разыгрываете, но настоятельно предлагаю вам отложить свое высокомерие в сторону и ответить на мои вопросы. Здесь и сейчас. Либо вы сделаете это в допросной. Выбор за вами.

Они смотрели друг другу в глаза. Три секунды? Пять? Наконец уголки губ Лихнера едва заметно дрогнули.

— Нет. Это ложь. Я никогда не давал ей сладостей. Ровно так же, как не даю их другим детям на площадке, когда иду за выпечкой.

— Выходит, госпожа Бертельс солгала?

— Очевидно.

— Мне вот интересно, зачем старой женщине это делать.

— Да, я вас понимаю, — мягко произнес Лихнер.

— И что именно вы понимаете?

— Что вам это интересно.

— Вы близко были знакомы с девочкой? — я намеренно вклинился в диалог, чтобы хоть немного разрядить искрящуюся атмосферу, пока Менкхофф не взорвался.

Неизменная, пластиковая улыбка Лихнера переместилась на меня.

— Уточните, пожалуйста, господин… как вас там? Вы еще стажер или уже дослужились до комиссара?

Легкое, колючее тепло пробежало у меня по корням волос.

— Комиссар, если быть точным. Я имею в виду: поддерживали ли вы какие-либо отношения с этой семьей? Возможно, общались с родителями девочки? Был ли у вас прежде или есть ли сейчас контакт с семьей Кёрприх?

— Нет. Не было и нет. Следовательно — нет, близко я эту девочку не знал.

— Так почему же, по-вашему, госпожа Бертельс могла нам лгать? — Менкхофф снова перехватил инициативу. — У вас ведь наверняка уже заготовлено какое-нибудь умное объяснение, доктор?

Николь Клемент осторожно, почти незаметно высвободилась из объятий психиатра и, не проронив ни звука, отвернулась. Она направилась к лестнице, и через несколько мгновений в вязкой тишине холла звучали лишь ее удаляющиеся шаги.

— Вероятно, объяснение у меня бы и нашлось, господин старший комиссар. Но озвучивать я его не стану. Выяснять мотивы — это ваша работа, а отнюдь не моя.

Улыбка исчезла с его лица. Лихнер бросил короткий взгляд туда, где лестница терялась в полумраке второго этажа.

— А теперь прошу меня извинить. Мой обеденный перерыв подходит к концу.

Менкхофф предостерегающе поднял руку:

— Минуту. Еще один вопрос. Последний.

Лихнер кивнул так, как снисходительно кивают капризному ребенку.

— Извольте. Когда именно она умерла?

Этот вопрос застал нас врасплох.

— С чего вдруг такой интерес? — прищурился Менкхофф.

Глаза Лихнера на секунду картинно закатились к потолку.

— Это и есть ваш последний вопрос, господа. Раз уж выжившая из ума старуха решила меня оговорить, я автоматически попадаю под подозрение. Следовательно, главный вопрос повестки дня: где я находился и что делал в момент убийства. Но чтобы на него ответить, мне необходимо знать время смерти бедного ребенка. Вы же не можете этого не понимать… верно?

Его улыбка вернулась. Она служила ему идеальным оружием, безотказно выводящим собеседника из равновесия. Заставляющим нервничать. Или злиться. Менкхофф злился — и совершенно не желал этого скрывать.

— Ее похитили 28 января около полудня. И, предположительно, убили вечером того же дня. Итак, чем вы занимались днем и вечером 28 января, доктор?

— Дайте-ка подумать… Двадцать восьмое… Ах, да. Я ходил по магазинам. В городе. Один. Провел там весь день.

— Весь день? — переспросил я. — А как же ваша практика, пациенты?

Он с нарочитым состраданием покачал головой.

— Нет, право слово, реальность слишком далека от захватывающих детективных сериалов.

Он посмотрел на меня почти с жалостью.

— Комиссар из сериала непременно обратил бы внимание на табличку у входа, где указаны часы приема. И он бы знал, что по пятницам после обеда моя практика закрыта. А 28 января, как вы можете убедиться, выпало именно на пятницу.

Покалывание на коже переросло в жжение. «Как я мог упустить такую элементарную деталь…»

— Может ли кто-то подтвердить, что в тот день вы были в Ахене? И когда именно вы вернулись? — шумно выдохнул Менкхофф, хладнокровно проигнорировав очередную шпильку.

— Около семи вечера. Может быть, в половине восьмого.

— Кто-то может это подтвердить?

Улыбка стала приторно-сладкой.

— О, безусловно. Я превосходно это помню. Сразу после моего возвращения, с той чудесной женщиной, с которой вы только что имели честь познакомиться… как бы это выразиться поделикатнее… в общем, мы с ней даже до спальни не успели добраться. И уверяю вас: она этот момент тоже не забыла.

— Мы еще свяжемся с вами, — глухо прорычал Менкхофф и резко ткнул меня в плечо. — Уходим.

— Мне теперь запрещено покидать город, господа сыщики? — насмешливо крикнул нам вслед Лихнер, когда мы уже переступали порог.

Мы не удостоили его ответом.

— Самодовольный ублюдок, — процедил сквозь зубы Менкхофф, как только желтый фасад дома остался позади.

— Это точно. Он мнит себя богом, — согласился я. — Уму непостижимо, как таким скотам удается заполучать женщин вроде этой Николь.

Напарник невнятно буркнул что-то себе под нос, а спустя пару шагов мстительно добавил:

— Если выяснится, что на этом пижоне есть хоть одно темное пятно — я с него лично шкуру спущу.

В этот момент я был с ним абсолютно солидарен.

Мы снова позвонили в дверь Марлис Бертельс, но старуха не открыла. Я нажал на кнопку еще раз — внутри не раздалось ни шороха.

— Может, ушла за продуктами, — пожал плечами Менкхофф и кивнул в сторону детской площадки, за которой виднелся дом семьи Кёрприх. — Идем. Спросим родителей Юлианы, известно ли им что-нибудь об этих конфетах.

Пока мы стояли на крыльце Кёрприхов в ожидании ответа, я мрачно разглядывал детскую площадку. Отсюда она просматривалась целиком. Две одинокие качели, три перекладины разной высоты. Чуть поодаль торчали деревянные фигурки на ржавых пружинах: петух и утка. Красная горка. Желтая краска на утке облупилась, обнажив темные, грязные пятна, из-за которых казалось, будто игрушку вываляли в запекшейся крови.

«Здесь играла Юлиана».

Когда дверь, наконец, приоткрылась, мне стоило огромных усилий подавить отчаянный порыв обнять Петру Кёрприх. В материалах дела значилось, что ей тридцать два года. В нашу первую встречу — на следующее утро после того, как нашли тело ее малышки — она выглядела сломленной и опустошенной. Теперь же перед нами стояла женщина, которой можно было дать все пятьдесят.

Ни грамма макияжа. Длинные рыжеватые волосы кое-как стянуты на затылке, тусклые пряди безжизненно свисают вдоль впалых щек. Кожа прозрачная, как пергамент. Во взгляде воспаленных зеленых глаз читалась абсолютно детская, пугающая беспомощность. Я знал, что к ней приставили кризисного психолога, и сейчас искренне молился, чтобы тот оказался профессионалом.

— Госпожа Кёрприх, — начал Менкхофф. В его хриплом голосе зазвучало куда больше неподдельного сочувствия, чем я мог от него ожидать. — Простите, что снова тревожим вас. У нас появился один вопрос. Мы будем очень признательны, если вы уделите нам минуту.

Она безвольно кивнула и чуть отступила вглубь коридора, пропуская нас. Менкхофф мягко поднял ладонь.

— Нет-нет, спасибо. Мы не задержимся.

Снова безмолвный кивок.

— Госпожа Кёрприх, вам знаком доктор Лихнер? Его частная практика находится вон в том желтом доме.

На ее бледном лбу залегла слабая морщинка.

— Нет. То есть… я иногда вижу его на улице. Мы киваем друг другу, но… лично я его не знаю. А в чем дело?

Менкхофф опустил тяжелый взгляд на носки своих ботинок.

— Ваша соседка, госпожа Бертельс, сообщила нам кое-что. Она утверждает, что в последние недели несколько раз видела, как этот человек угощал вашу дочь сладостями на площадке. Вам об этом что-нибудь известно?

Глаза матери расширились, мгновенно наполняясь слезами.

— Сладостями? Мою Юлиану?.. Но зачем… Нет! Я ничего об этом не знаю.

Ее сорванный голос перешел в отчаянный, болезненный полушепот:

— Умоляю, скажите… он… он причастен к смерти моей Жюль?

Слезы перелились через край, прочертив две влажные, блестящие дорожки на изможденном лице. Сердце болезненно сжалось.

Тон Менкхоффа стал еще более осторожным и бархатным.

— Пока мы не можем делать таких выводов, госпожа Кёрприх. На данный момент мы располагаем лишь словами вашей соседки. Доктор Лихнер категорически отрицает, что когда-либо подходил к вашей девочке. Был ли, насколько вам известно, вообще какой-то контакт между Юлианой и этим мужчиной?

— Нет. Я бы знала. Я ничего такого не замечала.

Она сделала нервный шаг вперед, оказавшись почти вплотную к старшему комиссару. Ее тонкие пальцы непрерывно переплетались на животе, извиваясь беспокойно и жутко, словно клубок маленьких слепых змей.

— Вы думаете… вы правда думаете, что это он?..

Менкхофф сделал успокаивающий жест.

— В нашей работе нельзя исключать ничего. Но одних лишь слов пожилой соседки недостаточно для серьезных обвинений. Тем более, она путается во времени и не может назвать точных дат. Возраст берет свое… Спасибо, что нашли силы ответить нам.

— Если… если вы узнаете что-то новое…

— Мы сообщим вам в ту же секунду. Обязательно. Держитесь, госпожа Кёрприх.

Она замерла на пороге, словно потеряв ориентацию в пространстве и забыв, как закрывается дверь. Мы молча дождались, пока замок не щелкнул.

— Поехали в управление, коллега, — бросил Менкхофф. К его голосу мгновенно вернулась привычная стальная жесткость. — Пора выяснить, кто из них водит нас за нос: выжившая из ума старуха или этот лощеный мозгоправ.

ГЛАВА 09.

22 июля 2009.

Связаться с адвокатом Лихнера не удалось, а поскольку психиатр продолжал упорно отказываться отвечать на наши вопросы, Менкхофф велел Марко Эгбертсу отвести его пока в одну из камер предварительного заключения при управлении. Времени было уже около девяти — самое время позвонить Мел.

Как и следовало ожидать, она не пришла в особый восторг от того, что я всё ещё торчу в управлении и понятия не имею, когда вернусь домой. Я пообещал ей, что мы обязательно поужинаем вместе завтра же вечером, но, произнося эти слова, уже чувствовал угрызения совести.

Менкхофф сделал несколько звонков, раздраженно рявкая в трубку. Закончив очередной разговор, он с размахом откинулся на спинку стула, которая отозвалась на такое грубое обращение громким скрипом. — Наши эксперты-ищейки закончили. Никаких следов его дочери пока нет, но они собрали всё, что может представлять интерес: волосы и тому подобное. Сейчас всё это везут в лабораторию. Ты не поверишь, на что мне пришлось пойти, чтобы гарантированно получить первые результаты завтра же утром. Эти умники из лаборатории не в восторге от ночных смен.

— Хм. А скажи-ка, Бернд… не может ли быть так, что кто-то и правда решил насолить Лихнеру?

— И ради этого взломал базу данных адресного стола, так, что ли? Ерунда. Кто станет так заморачиваться, только ради того чтобы… К тому же, это уголовно наказуемо. А как быть с показаниями соседки, которая знает этого ребенка? Нет, Алекс, я уверен: эта мразь похитила собственного ребенка, и нам остается лишь надеяться, что он еще ничего не сделал с малышкой.

— Да, ты прав, это я так, просто подумал. Но к чему вообще это похищение, вот что мне интересно. И что там, кстати, с матерью?

Его глаза округлились. — Черт. Я ведь задался этим вопросом в самом начале, но потом вылетело из головы. Я был так зол, что даже не… — Он не договорил и, качая головой, схватил телефонную трубку.

Если эта девочка действительно существовала, а всё указывало именно на это…

— Когда точно Лихнер вышел на свободу? — спросил я, не обращая внимания на то, что Менкхофф уже прижал трубку к уху. — В апреле 2007-го, кажется… — Он отвернулся. — Да, это Менкхофф. Мне нужна еще одна справка из адресного реестра.

Апрель 2007 года. Если дочь Лихнера действительно существовала, то она была зачата еще до того, как он вышел из тюрьмы. Я припомнил, что летом или осенью 2006 года нам поступала информация о том, что Лихнеру дают увольнительные на несколько дней, чтобы он мог постепенно заново привыкать к нормальной жизни. Теоретически, в это время он вполне мог встречаться с какой-нибудь женщиной. Но с кем? Неужели во время одного из таких выходов в город он познакомился с женщиной и тут же заделал ей ребенка? Или это была какая-то его давняя знакомая?

— Именно сейчас?! — громкий голос Менкхоффа вырвал меня из раздумий. — Да-да, но перезвоните мне сразу же, как только эта штуковина снова заработает!

Трубка с грохотом опустилась на базу, и Менкхофф уставился на аппарат так, словно тот был лично виноват в его раздражении. — «Проблемы с компьютером». Слышать этого больше не могу! Нас тут напичкали техникой под самую завязку, каждые пару месяцев гоняют на какие-то новые курсы, чтобы мы вообще могли пользоваться всем этим дерьмом, но стоит только запросить элементарную справку — и на тебе: «проблемы с компьютером»!

— Мне тут кое-что пришло в голову, Бернд. Если Лихнер вышел на свободу только в апреле, а девочка родилась в июне того же года, получается, что он путался с какой-то женщиной еще во время своих увольнительных.

— Ну и что? Господи, да ты сам подумай: что бы ты сделал, если бы тебя выпустили из тюряги после стольких лет, когда ты видел вокруг одни только волосатые мужицкие задницы? А?

— Думаешь, он нашел себе первую встречную? Зная его, не могу себе этого представить.

Менкхофф пожал плечами. — Откуда мне знать? Может, он встречался с какой-то своей давней знакомой.

По его лицу я понял, что в этот момент в его голове крутятся те же мысли, что и у меня.

— Скоро мы это узнаем, — произнес он заметно тише. — Если этот дурацкий компьютер снова заработает.

Словно по команде, зазвонил телефон.

— Да, Менкхофф. — Я заметил, как изменилось выражение его лица. Поспешным движением он схватил ручку. — Секундочку, а теперь еще раз и помедленнее.

Он нацарапал что-то на лежавшем перед ним листке бумаги, сказал: «Хорошо, спасибо», и повесил трубку.

— Мать девочки зовут Зофия Каминска. Звучит как-то…

— По-польски, я думаю.

На его лице читалось явное облегчение.

ГЛАВА 10.

14 февраля 1994.

Пока мы ехали, мои мысли неотступно кружили вокруг доктора Лихнера и его сожительницы. Поведение этого человека казалось не просто странным — оно вообще не поддавалось никакой логике. Он откровенно и целенаправленно провоцировал нас, особенно Менкхоффа, при каждой удобной возможности. А ведь он был достаточно умен, чтобы понимать: если мы захотим, то сможем устроить ему массу проблем.

Так зачем же он так себя вел? Или это просто его истинная натура, и он физически не способен вести себя иначе?

Мне до безумия хотелось обсудить это с Менкхоффом, задать ему пару вопросов, но его напряженное, искаженное злобой лицо ясно давало понять: сейчас его лучше не трогать. Откинув голову на подголовник пассажирского сиденья, он смотрел на дорогу сквозь полуприкрытые веки. Наверняка всё ещё кипит от злости. Я то и дело украдкой, краем глаза, наблюдал за ним.

Его длинные черные волосы были гладко зачесаны назад и залиты гелем, лишь кончик одной непокорной изогнутой пряди спадал на переносицу. Я уже не раз задавался вопросом: откуда у него этот легкий бронзовый загар? Результат регулярных походов в солярий? Однако представить его там было решительно невозможно. Он легко сошел бы за итальянца или испанца — возможно, в его роду действительно затесался кто-то из южан. Менкхофф не был красавцем в классическом понимании этого слова, но, насколько я мог судить, обладал определенной харизмой, притягивающей женщин. Мы еще не были настолько близки, чтобы он делился со мной подробностями своей личной жизни, но, по слухам от коллег, жил он один и был закоренелым холостяком.

Впрочем, вспоминая его периодические приступы дурного настроения и то, как грубо он порой рявкал на людей, я этому ничуть не удивлялся.

Мы прибыли в управление незадолго до двух часов дня. Поднимаясь вслед за Менкхоффом по лестнице со второго на третий этаж, я в очередной раз спросил себя: зачем я потакаю его причудам? Почему не воспользуюсь лифтом, а упрямо тащусь за ним по ступенькам?

«Я не езжу в лифтах», — безапелляционно заявил мне Менкхофф в самый первый день нашего сотрудничества. И дело было вовсе не в клаустрофобии, как он тут же поспешил подчеркнуть. Нет, просто таким образом он поддерживал физическую форму. Хотя, насколько я успел заметить, любых других спортивных нагрузок мой напарник старательно избегал.

На верхней лестничной площадке он внезапно остановился, резко обернулся и посмотрел на меня сверху вниз. — Что вы думаете об этом докторе Лихнере, коллега Зайферт?

Я подавил желание спросить, почему мы должны обсуждать это именно на лестнице, и лихорадочно начал соображать, что ответить.

— Я, как и вы, считаю его высокомерным, и…

— Как думаете, он лжет? Замешан он в этом деле? Каково ваше мнение?

— Ну, знаете ли… Кто из них лжет — Лихнер или эта старушка — сказать сложно. Может, она просто ошиблась и приняла за него кого-то другого? Могу себе представить, что зрение у нее уже не то. К тому же, если бы Лихнер действительно был как-то замешан, разве он не вел бы себя более сдержанно? Он же не глупец и должен понимать, что после такого дерзкого спектакля мы начнем проверять его под микроскопом.

Какое-то время Бернд Менкхофф молча смотрел поверх моего плеча на стену, выкрашенную в унылый бежевый цвет. Затем он резко развернулся и зашагал по коридору.

Добравшись до нашего кабинета, я включил компьютер и взглянул на напарника. Менкхофф сидел за своим столом, оперевшись на локти, и неотрывно смотрел в панорамное окно. Я сильно сомневался, что он вообще замечает унылый серый день и голые ветви деревьев, покрытые коркой мерзлого хрусталя. Разговор с психиатром, судя по всему, задел его гораздо сильнее, чем мне показалось вначале.

— Могу я узнать, во что верите вы? — нарушил я тишину.

Он слегка вздрогнул и перевел взгляд на меня.

— Что?

— Доктор Лихнер. Вы только что спрашивали, что я о нем думаю. А каковы ваши мысли на его счет?

Он немного выпрямился, и к нему мгновенно вернулась былая хватка.

— Я уже говорил: он высокомерный ублюдок. И я уверен, что он лжет.

— Вы полагаете, он может быть причастен к убийству малышки?

— Так далеко я бы пока не заходил. Но его напыщенное фиглярство вовсе не гарантирует его невиновности. Он психиатр, герр Зайферт. Может быть, он именно этого и добивается? Хочет, чтобы мы поверили в его непричастность?

Конечно, Менкхофф мог оказаться прав. В конце концов, опыта у него было куда больше, и всё же…

— А что скажете о его подружке, Николь Клемент?

Он отмахнулся с подчеркнутой небрежностью, но я не мог не заметить его мимолетного колебания.

— Вы же видели, как он с ней обращается. Полагаю, она понятия не имеет о том, чем на самом деле промышляет этот тип.

В это мне тоже верилось с трудом.

Тем временем мой компьютер окончательно загрузился. Я ввел логин и пароль, запустил стандартную базу данных и принялся за составление отчета.

В начале четвертого я заглянул в соседний кабинет, чтобы переговорить с одним из коллег, который в числе первых опрашивал соседей семьи Кёрприх. К моему неподдельному удивлению, он сообщил, что во время беседы доктор Лихнер был исключительно вежлив и готов к сотрудничеству.

Вернувшись на место, я начал просматривать отчеты. В разделе, касающемся Лихнера, не нашлось ни единой зацепки. Тогда я принялся искать фрагмент с показаниями Марлис Бертельс и нашел его страницей ранее.

Согласно записям коллег, старушка несколько раз подчеркивала, что не заметила абсолютно ничего подозрительного. Впрочем, это Менкхофф помнил и сам. Куда больше меня заинтересовала другая деталь. Настолько интересная, что я решил немедленно показать ее напарнику.

Как только я вошел в кабинет, он объявил, что только что звонил Марлис Бертельс, которая уже вернулась домой. Она упрямо стояла на своем: она лично видела, как доктор Лихнер угощал Юлиану сладостями.

Испытывая легкий укол торжества, я поднял распечатку отчета.

— Тогда взгляните-ка вот на это, герр Менкхофф. Я положил листы перед ним на стол и ткнул пальцем в нужный абзац:

«На вопрос старшего комиссара уголовной полиции Г. Шпанга, видела ли она Юлиану Кёрприх на детской площадке в день ее исчезновения, М. Бертельс ответила: “Нет, из моего окна площадку не видно, ее загораживают кусты”».

— Какого дьявола… — прорычал Менкхофф. Он придвинул листы к себе и внимательно перечитал весь абзац. Закончив, он с силой хлопнул ладонью по столешнице.

— Она что, издеваться над нами вздумала?! Живо по машинам, мы едем обратно! Я хочу выяснить, кто из этих двоих вешает нам лапшу на уши!

ГЛАВА 11.

22 июля 2009.

После телефонного разговора Менкхоффа мы решили наконец поехать домой. Что бы там ни произошло с исчезнувшей девочкой, этим вечером мы уже вряд ли могли чем-то помочь. Мы сидели рядом в тягостном молчании и смотрели на дорогу перед собой.

Образы, которые, как мне казалось, я давно забыл, за последние часы вновь всплыли на поверхность сознания. Вспомнились бесконечные ночи во время давнего суда над Лихнером. Ночи, когда сон лишь на несколько минут заключал меня в свои свинцовые объятия, а затем жестоко отпускал, заставляя в панике вскакивать с постели.

Затем в памяти всплыли недели и месяцы после вынесения ему приговора. Каждый день я повторял про себя, как мантру: «Абсолютно невероятно, чтобы опытный полицейский, судья и прокуроры ошиблись, а правильное предчувствие оказалось лишь у такого зеленого юнца, как я».

Я бросил быстрый взгляд в сторону. Менкхофф смотрел на меня. Вероятно, он наблюдал за мной всё это время.

— Ну, давай, скажи это, Алекс, — он ободряюще кивнул. — Давай же, у тебя на лице написано, что ты опять хочешь прочитать мне лекцию о том, чего мне нельзя говорить такому мудаку, как Лихнер. Так что, пожалуйста, ни в чем себе не отказывай.

Я свернул с трассы А4 на А44 и плавно влился в ночной поток машин.

— Нет, я не собираюсь указывать, что тебе можно или нельзя говорить Лихнеру. Но я скажу другое: на мой взгляд, ты снова бросаешься в это дело с головой, не разбирая дороги.

— Ах, вот, значит, какой у тебя взгляд! Надо же. А вот пятнадцать лет назад ты предпочел отсидеться со своим «взглядом» в тени и позволил мне подставлять голову под удар. Почему же ты тогда не открыл рот, господин главный комиссар? А каково тебе было, когда выяснилось, что я всё-таки оказался прав? Когда его осудили, и все, включая тебя, хлопали меня по плечу? Ты ведь тогда радовался, не так ли?

Его голос достиг той самой характерной громкости, которая означала: «Менкхофф в ярости». Именно поэтому я постарался говорить как можно спокойнее. Это его злило, а мне в тот момент именно этого и хотелось.

— Я не открыл рот тогда, потому что был еще сопляком, а ты бы просто оторвал мне голову. И ты сам это прекрасно знаешь, господин главный комиссар.

Мы доехали до района Бранд, и я свернул на улицу, где он жил. Дальше мы ехали в молчании, пока я не остановился у дома Менкхоффа. Он отстегнул ремень безопасности и серьезно посмотрел на меня.

— Доверься мне, Алекс.

Его голос снова звучал абсолютно спокойно. Я кивнул.

— Я делаю это уже много лет. Но это не значит, что я всегда считаю правильным то, что ты творишь.

— Ты действительно думаешь, что было ошибкой закрыть его сегодня вечером?

— Нет, не думаю. Всё указывает на то, что у него действительно есть дочь. Нет, это было правильно, но всё же… Когда я только перешел в убойный отдел и проработал там всего пару месяцев, один опытный полицейский — который, по случайному совпадению, был еще и моим напарником, — сказал мне одну очень важную вещь: «Если вы даете волю чувствам, то теряете объективный взгляд и упускаете детали». Так вот, этот сове…

Бернд Менкхофф тяжело положил руку мне на плечо, коротко сжал его и вышел из машины. Прежде чем захлопнуть дверь, он еще раз наклонился к окну.

— В восемь?

— В восемь. И передавай от меня привет Луизе, если она еще не спит. Он кивнул, и дверь захлопнулась с глухим, солидным звуком.

Дорога от дома Менкхоффа до Корнелимюнстера, где мы с Мел вскоре после свадьбы в 2000 году купили перестроенный в современном стиле фермерский дом, заняла меньше десяти минут. Я проехал по Грахтштрассе и в Краутхаузене свернул на Бильстермюлер-штрассе. Пять минут спустя я припарковал свою «Ауди» перед домом и вышел из машины.

В гараже хватало места только для одного автомобиля, и мы договорились ставить туда кабриолет «Гольф» Мел, а мою служебную машину оставлять на улице. Она работала в филиале банка на Театерштрассе в Ахене и терпеть не могла зависеть от общественного транспорта.

Я взглянул на часы. Без пяти десять. Как раз началось то время суток, которое я так обожал в летние месяцы: эти двадцать или около того минут, когда надвигающаяся ночь каждую минуту набрасывает на свет всё новые и новые тончайшие вуали тьмы, медленно и неотвратимо приглушая день.

Сделав глубокий вдох, я отпер входную дверь. Возможно, Мелани еще сидит на террасе, и мы выпьем по бокалу вина. Уже от входа в гостиную я увидел её через широко распахнутые стеклянные двери.

Она сидела на террасе с книгой в руках, положив босые ноги на подушку соседнего стула. Её светлые волосы до плеч были собраны в конский хвост, который спадал на край белой майки. Когда я подошел ближе, она опустила книгу и с улыбкой посмотрела на меня.

— Ну что, полуночник, у тебя уже закончился рабочий день?

Я наклонился к ней и поцеловал в нос, усыпанный нежными веснушками.

— Прости из-за ужина, правда. Мы уже стояли перед домом Бернда, когда раздался этот звонок.

Она отложила книгу на стол, и улыбка исчезла с её лица.

— Я правильно поняла по телефону? Вы действительно задержали того самого психиатра из прошлого?

— Доктора Лихнера, да. Представляешь, как у нас вытянулись лица, когда он вдруг оказался прямо перед нами.

— Вы что, заранее не знали, в чью дверь звоните?

Я примирительно поднял руку:

— Я сейчас всё расскажу, только быстро налью себе вина. Тебе плеснуть?

Её укоризненного взгляда было достаточно. Разумеется, она будет.

Мне потребовалось пять минут, чтобы изложить ей самое важное, и она ни разу меня не перебила. Когда я закончил, Мел сделала глоток и оперла бокал о бедро.

— Что же это за человек, который похищает собственного ребенка? Как думаешь, он действительно мог причинить ей вред?

— Не знаю, но я точно знаю, что тип он крайне странный. Ты ведь помнишь ту историю. Кажется, я в жизни не встречал человека, столь невыносимо высокомерного и полного такого ядовитого сарказма, как он.

— И всё же тогда у тебя были сомнения.

— Да, и, возможно, именно поэтому. Наверное, в то время мне просто не хотелось верить, что самое очевидное и есть истина. Это казалось слишком… простым.

— А как же та история с Берндом и Николь Клемент? На мгновение перед моими глазами всплыло искаженное яростью лицо Менкхоффа. Не сегодняшнее, а то, из прошлого, пятнадцатилетней давности.

— Это, конечно, тоже сыграло свою роль. Тебе нужно было видеть его тогда, когда он рассказывал о том, как Лихнер вел себя с ней. В какой-то момент я просто перестал понимать: действительно ли он убежден в виновности Лихнера или… или он просто хотел защитить от него Николь.

— Но со временем это всё улеглось.

— Да, улеглось.

Я никогда не рассказывал Мелани, насколько сильными были мои тогдашние сомнения. О том, что я ставил под сомнение своего напарника, самого себя и свою работу так, как никогда больше с тех пор. И сейчас я тоже не собирался об этом откровенничать.

Мы выпили еще по бокалу, и я попросил Мелани рассказать, как прошел её день. Я надеялся, что это хоть немного отвлечет меня и позволит уснуть без лишней головной боли. Она рассказала о коллеге, у которого были проблемы с алкоголем: днем управляющий филиалом застал его в тот самый момент, когда он доставал бутылку из ящика стола и прикладывался к горлышку. Примерно через полчаса мы убрали посуду с террасы и поднялись наверх.

В ванной я выдавил на зубную щетку бело-красного червяка пасты и критически оглядел себя в зеркало. В молодости у меня были русые волосы, а летом они и вовсе выгорали до светло-пшеничного цвета. Теперь же они приобрели оттенок, который вообще трудно было назвать цветом. Он не имел ни малейшего отношения к блонду, был довольно темным, но при этом ни коричневым, ни черным. Лишь несколько прядей, падавших на лоб, еще отливали былым светом.

Я посмотрел в свои собственные глаза и вспомнил, как Мелани описала их при нашем знакомстве: «Сияющие глаза большого мальчишки, светло-серо-голубого цвета, самого редкого оттенка, который я когда-либо видела». Я невольно усмехнулся.

Когда пару минут спустя я скользнул в постель, Мелани спросила: — А что насчет матери девочки? Той женщины с иностранным именем. Не может ли быть так, что Лихнер спрятал ребенка, потому что она, возможно, хотела его забрать?

Я поправил одеяло.

— Хм, но зачем тогда ему вообще отрицать, что у него есть ребенок? В этом же нет никакого смысла, верно? Ну да ладно, завтра утром нам в любом случае придется проверить эту Зофию как-её-там.

— Как думаешь, теперь сможешь уснуть?

— Без понятия. Сейчас в голове крутится слишком много мыслей.

— Возможно, я смогу заставить эти мысли исчезнуть. Попробуем? — с соблазнительной улыбкой она приподняла край своего одеяла. Я придвинулся к ней, и Мелани действительно развеяла весь этот мысленный вихрь, круживший вокруг доктора Лихнера, Бернда Менкхоффа, исчезнувшего ребенка и неизвестной женщины. По крайней мере, на какое-то время.

Когда полчаса спустя я в изнеможении повернулся на бок, прошло совсем немного времени, прежде чем мои мысли вновь неотвязно закружили вокруг напарника и человека, который проводил эту ночь в одной из камер предварительного заключения полицейского управления Ахена.

ГЛАВА 12.

14 февраля 1994.

На этот раз старушка нас не ждала. Очевидно, она даже не заметила в окно, как наша машина припарковалась у ее дома.

Прежде чем позвонить в дверь, мы обернулись, разглядывая густые заросли кустарника высотой около двух метров. Они плотной стеной отделяли детскую площадку от разворотного кольца в конце тупика. В отличие от редких голых деревьев, сиротливо торчавших тут и там, кусты не сбросили листву. В основном это был лавр, чья матовая темно-зеленая крона в это время года казалась по-зимнему холодной и отталкивающей. Дом семьи Кёрприх располагался по диагонали за игровой площадкой; с того места, где мы стояли, виднелся лишь самый его край.

— Абсолютно исключено, что из своего окна она может видеть детскую площадку, — констатировал Менкхофф.

Его слова срывались с губ бледными, полупрозрачными облачками пара и тут же таяли в ледяном воздухе.

Марлис Бертельс явно удивилась нашему визиту, но всё же пустилась в многословные рассуждения о том, как она рада нас видеть, и радушно провела в гостиную.

— Почему же вы не предупредили по телефону, что снова зайдете? — Она оперлась обеими руками о стол и тяжело, медленно опустилась на стул. — Я бы испекла для вас пирог.

— Потому что уже после нашего разговора всплыли кое-какие детали, вызывающие вопросы, фрау Бертельс.

Менкхофф бросил на стол папку с рапортом и властно постучал по ней пальцем.

— Здесь задокументировано всё, что вы рассказали нашим коллегам две недели назад. Вы помните эту беседу?

На ее лице отразилось искреннее возмущение.

— Ну разумеется, я помню, господин комиссар. Я пока еще в своем уме.

— Старший комиссар, — сухо поправил ее Менкхофф.

— Что, простите?

— Я старший комиссар, фрау Бертельс.

— Ах, вот как…

— Именно. В таком случае, вы наверняка помните и свои показания: вы утверждали, что в день исчезновения маленькой Юлианы не видели ее на детской площадке?

— Да, конечно. И это чистая правда.

— А правда ли то, что вы физически не могли бы увидеть девочку, даже если бы не отходили от окна? Просто потому, что оттуда площадка совершенно не просматривается.

Старушка торопливо закивала.

— Да, всё верно. Там ведь эти высокие кусты, и еще орешник. Когда осенью начинают падать орехи, это всегда…

Менкхофф с размаху хлопнул ладонью по столешнице. От этого глухого удара Марлис Бертельс испуганно вздрогнула.

— Как же вы тогда разглядели, что доктор Лихнер давал девочке сладости на этой самой площадке, фрау Бертельс? Да еще и целых три раза! Будьте так любезны, объясните мне этот феномен!

Старушка уставилась на него широко распахнутыми глазами. Животный страх, внезапно охвативший ее, читался в каждой морщинке на ее лице.

— Почему вы молчите, фрау Бертельс?

Да потому что она дрожит от ужаса, — подумал я, поражаясь тому, как столь опытный полицейский вроде Бернда Менкхоффа может быть настолько лишен элементарной эмпатии, чтобы этого не замечать. Всего несколько часов назад он уже совершил точно такую же ошибку.

— Фрау Бертельс, — мягко вмешался я, стараясь вложить в свой голос как можно больше спокойствия и понимания. — Я абсолютно уверен, что вместе мы во всем разберемся.

Ее затравленный взгляд метнулся ко мне.

— Но ведь… я же… я…

Я бросил предупреждающий взгляд на Менкхоффа, и он, к счастью, промолчал.

— Я… разве я говорила, что на самой площадке? Должно быть, я просто оговорилась. Доктор давал малышке конфеты не там… Это… это было перед ней, да. Он угощал ее прямо перед входом на площадку. Перед кустами, как раз напротив моих окон. Отсюда мне всё было прекрасно видно.

В ее надломленном, тонком голосе сквозило такое отчаяние, что мне стало ее жаль. С другой стороны, своими показаниями она серьезно подставляла психиатра. И как бы сильно мне ни был неприятен этот тип, мы обязаны были докопаться до истины, если слова старушки расходились с реальностью.

— Может быть, вы всё-таки ошиблись? — осторожно продолжил я. — В этом нет совершенно ничего страшного. Любому человеку свойственно ошибаться…

— Я еще не выжила из ума, чтобы мне мерещились всякие небылицы! — перебила она. — Я просто… неправильно выразилась.

— Вы в этом абсолютно уверены? — вновь вступил в игру мой напарник.

— Да! Доктор что-то давал этой маленькой девочке, и я это видела своими глазами. Дважды.

— Дважды? А еще сегодня днем вы твердо стояли на том, что это произошло трижды. Так чему же нам верить?

Старушка нервно замотала головой.

— Ах, вы меня совсем запутали! Сегодня днем мне показалось, что вы приятный человек, но вы вовсе не такой. Вы пытаетесь внушить мне, будто я древняя развалина, которой всё чудится, но я еще не настолько стара! И в дурах не числюсь!

С неожиданной для ее возраста прытью она вскочила со стула.

— Так не поступают, господин комиссар! Я прекрасно знаю, что видела. Можете больше сюда не приходить, и пирогов я вам печь не стану. Всё, прощайте, у меня полно дел.

ГЛАВА 13.

23 июля 2009.

Без десяти восемь я позвонил в дверь Менкхоффа. В отличие от предыдущих дней, когда удушающая жара заставляла потеть с самого раннего утра, температура на улице пока оставалась вполне терпимой. Менкхофф открыл мне в одних боксерах и тут же отвернулся.

— Заходи, сделай себе кофе, мне нужно еще пять минут. Луиза и фрау Крист на кухне.

Фрау Крист была тучной дамой лет шестидесяти, настоящей жемчужиной этого дома. Днем она присматривала за пятилетней дочерью Менкхоффа. Я редко с ней пересекался: обычно она приходила часам к десяти и оставалась до шести-семи, в зависимости от того, когда Бернд или Тереза возвращались с работы.

Но на этой неделе ей приходилось появляться раньше, чтобы собрать Луизу и отвести ее в детский сад. Тереза Менкхофф, старший врач Ахенской клиники, как раз улетела в Нью-Йорк на шестидневный медицинский конгресс.

Луиза просияла, когда я вошел на кухню.

— Привет, Алекс! Смотри, я ем мюсли, прямо как папа!

Огромная щербинка на месте переднего молочного зуба, выпавшего около месяца назад, придавала ей такой уморительный вид, что я невольно улыбался при каждой нашей встрече. Фрау Крист предложила мне кофе. Я сел за стол и принялся наблюдать за девочкой.

Она водрузила перед собой упаковку и завороженно рассматривала яркие картинки, ложка за ложкой отправляя завтрак в рот.

Луиза была поразительно похожа на мать. И не только чертами лица — именно так, должно быть, выглядела Тереза сорок лет назад. Даже цвет волос и стрижка казались точной копией материнской прически.

Бернд и Тереза познакомились в начале двухтысячного на чьем-то дне рождения. Увидев их вместе в первый раз, я искренне за него порадовался. Позади у Менкхоффа остались мрачные времена, и я, как и большинство наших коллег, уже почти потерял надежду, что он когда-нибудь подпустит к себе женщину настолько близко, чтобы мимолетная связь переросла во что-то большее. Летом 2001 года они поженились.

Луиза хитро ухмыльнулась: — А папа еще без штанов.

Она была просто очаровательна.

— Это точно. Но он скоро оденется.

После нашей свадьбы мы с Мэл решили подождать с детьми пару лет. Но когда в 2005 году мы поняли, что подходящий момент настал, ничего не вышло. Ее гинеколог уверял, что с Мэл все в порядке, и в этом нет ничего необычного. Мол, если женщина столько лет принимала таблетки, организму нужно время. Спустя полгода я тоже прошел обследование. Врач подтвердил: я абсолютно здоров и способен к зачатию.

И все же долгожданная беременность так и не наступала. В глубине души я уже начал смиряться с мыслью, что мы, скорее всего, останемся бездетными.

Хотя Мэл я бы в этом не признался ни за что на свете.

Ей было тридцать пять, и она вполне могла надеяться еще несколько лет, что чудо все-таки произойдет.

И, может быть…

На кухню вошел Менкхофф. Он чмокнул дочь в макушку и повернулся ко мне: — Я готов, можем ехать.

Я залпом допил остатки кофе, который к тому времени уже порядком остыл, попрощался с фрау Крист и Луизой и вслед за напарником вышел из дома.

По пути в управление я пересказал ему теорию Мэл: доктор Лихнер мог спрятать дочь от ее родной матери. Менкхофф отнесся к этой идее со скепсисом, но согласился со мной в одном — первым делом нам нужно разыскать эту женщину.

В коридоре третьего этажа нам навстречу вынырнул Йенс Вольферт, наш самый молодой сотрудник. Это был долговязый, нескладный парень с густыми каштановыми волосами, которые, несмотря на короткую стрижку, курчавились, как овечья шерсть. Он перевелся во второй убойный отдел всего пару недель назад, и никто пока не воспринимал его всерьез.

Отчасти это было связано с тем, что он приходился сыном Петеру Вольферту, госсекретарю и постоянному заместителю министра юстиции. Для большинства коллег это отчетливо смердело кумовством. Но главная причина крылась в другом: Йенс Вольферт не упускал ни малейшей возможности упомянуть о своем высокопоставленном папочке. К тому же он, похоже, искренне верил, что при любой встрече люди обязаны болтать без умолку.

— Добрейшего вам утречка! — завел он с бьющим через край энтузиазмом. — Начальница вас уже обыскалась. Всех коллег на уши подняла. Кстати, я уже наслышан о вчерашнем вечере. Похищение ребенка — крупная рыба, так сказать. Мои искренние поздравления. Буду рад принять в этом участие, если…

Менкхофф резко остановился и с искренним недоумением посмотрел на меня: — Ты что, вчера вечером еще и на рыбалку успел сходить? И почему ты мне ничего не сказал?

— Ха-ха! — выдавил Вольферт. — Потрясающая шутка, господин старший комиссар. Обязательно расскажу отцу, какие у него веселые подчиненные. Ему точно понравится.

Менкхофф лишь покачал головой, обогнул его и зашагал дальше по коридору, в конце которого находился кабинет нашей начальницы.

Я бросил на ходу: — Это так успокаивает, коллега Вольферт — знать, что мы находимся в подчинении у вашего батюшки. И поспешил за напарником. Что он крикнул мне вслед, я уже не разобрал.

Старший советник криминальной полиции Уте Бирманн держала телефонную трубку у уха, когда мы, коротко постучав, приоткрыли дверь. Она жестом велела нам войти и сбросила вызов еще до того, как мы с Менкхоффом успели опуститься на стулья перед ее массивным столом из красного дерева.

— Доброе утро. Присаживайтесь.

Уте Бирманн славилась своим экстравагантным вкусом. Это бросалось в глаза не только благодаря очкам в красной оправе, которые вызывающе контрастировали с ее ультракоротким, выкрашенным в иссиня-черный цвет ежиком волос, но и проявлялось в выборе одежды — порой весьма не конвенциональном для женщины за пятьдесят. Она могла явиться в офис в самых смелых цветовых сочетаниях, умудряясь при этом никогда не выглядеть дешево. Впрочем, сегодня на ней были строгие темно-серые брюки и бежевая блузка.

Наша начальница постучала пальцем по лежащему перед ней отчету.

— Рассказывайте о докторе Лихнере.

Поскольку Менкхофф даже не пошевелился, мне пришлось в мельчайших подробностях изложить всё, что произошло со вчерашнего вечера.

— Вы уже смогли узнать что-нибудь о матери?

— Нет, но мы займемся этим прямо сейчас.

— У вас есть хоть что-то, кроме анонимного звонка, указывающее на то, что Лихнер похитил собственную дочь?

— Его соседка, например, — наконец вмешался Менкхофф.

— Она подтвердила, что он живет с ребенком лет двух. Плюс свежевыкрашенная детская, запись в адресном столе… Разве этого мало? Помилуйте, фрау Бирманн, этот ублюдок шестнадцать лет назад уже убил маленькую девочку!

Начальница приподняла один лист отчета и пробежала глазами по странице под ним.

— Здесь сказано, что соседка — какая-то неформалка, панк, которая поначалу даже не была уверена, что Лихнер вообще живет рядом с ней.

Менкхофф метнул в меня испепеляющий взгляд.

— И про детскую здесь ни слова, — продолжила Бирманн. — Только про «свежевыкрашенную комнату». Откуда вам знать, что это была детская, герр Менкхофф?

— Ну, это же логично! Все остальные…

— Прошу прощения, но я не вижу здесь никакой логики. Что касается записи в адресном столе — насколько мне известно, там фиксируется лишь факт рождения человека, а не его исчезновение. Кто сказал, что ребенок не живет с матерью? Вот это вы и должны были проверить в первую очередь.

Она положила предплечья на стол и сложила руки домиком, словно для молитвы.

— Итак. Есть ли у вас на данный момент хоть одно доказательство, помимо ваших домыслов? Хоть что-то, с чем можно пойти к следственному судье?

В кабинете на несколько секунд повисла тишина. Бирманн кивнула. — Я так и думала. Хорошо, даю вам время до двух часов дня. Примерно столько я смогу водить за нос адвоката Лихнера, если он, конечно, до него дозвонится — чего, слава богу, пока не произошло.

Она выдержала паузу, буравя нас тяжелым взглядом.

— Если к этому времени вы не предоставите факты, достаточные для прокуратуры и судьи, чтобы выписать ордер на арест, я отпущу Лихнера. С тем, что у вас есть сейчас, я ходатайство подавать не стану. У меня нет ни малейшего желания выставлять себя на посмешище.

Менкхофф резко выпрямился, словно от удара.

— Но мы найдем…

— Спасибо, на этом всё. — Она демонстративно взглянула на наручные часы. — Почти девять, герр Менкхофф. Времени у вас в обрез, так что советую поторопиться.

Выйдя в коридор, Менкхофф разразился такой отборной бранью, что из нескольких открытых кабинетов высунулись любопытные физиономии.

— Как бы тебе это ни не нравилось, но она права, — сказал я, когда мы добрались до своего кабинета.

— Да, да, да. Избавь меня от своих нравоучений! Этот дерьмовый ублюдок заставил свою дочь исчезнуть, я в этом абсолютно уверен. И, черт возьми, я найду тому доказательства!

— Ах да, чуть не забыла… Я вздрогнул и обернулся. Краем глаза я заметил, что Менкхофф тоже дернулся от неожиданности. В открытых дверях стояла наша начальница.

— Старший комиссар Дигхард взял больничный до конца недели. А это значит, что вы возьмете с собой нашего новичка. И прежде чем кто-то из нас успел вымолвить хоть слово, она отрезала: — И это не обсуждается.

С этими словами она развернулась и ушла. Я шумно выдохнул и перевел взгляд на Менкхоффа. Казалось, он взорвется прямо сейчас.

ГЛАВА 14.

14 февраля 1994.

— Что вы думаете о том, что рассказала эта старуха?

Мы направлялись к дому доктора Лихнера, где Менкхофф собирался еще раз допросить сожительницу подозреваемого.

— Не хочу обвинять фрау Бертельс во лжи, но… Все это довольно странно, — продолжил я. — Сначала она вообще не упоминает о столь важном факте. Затем, спустя две недели, вдруг вспоминает, что трижды видела доктора Лихнера на детской площадке вместе с малышкой. А еще через пару часов выясняется, что видела она его лишь дважды, и вовсе не на самой площадке, а рядом с ней. Может, добропорядочной фрау Бертельс просто хочется немного внимания?

— Вот мы это и выясним, — бросил Менкхофф.

В приемной клиники на обитых кожей стульях ожидали двое мужчин лет шестидесяти. За массивной стойкой регистрации молодая блондинка в белой блузке остервенело стучала по клавиатуре, сверяя введенные данные с монитором.

Она подняла взгляд лишь тогда, когда мы подошли вплотную.

— Да, слушаю? — В ее голосе сквозило неприкрытое раздражение. Она посмотрела на нас так, словно мы ввалились сюда в лохмотьях и клянчили пять евро на выпивку.

— Мы хотели бы поговорить с фрау Николь Клемент, — ровно произнес Менкхофф.

Правая бровь девицы надменно поползла вверх.

— Фрау Клемент? Вы вообще-то находитесь в клинике доктора Иоахима Лихнера. Рядом со входом есть прекрасно заметный звонок для частных визитов…

— Уверен, вы будете столь любезны, что сделаете короткий звонок наверх, — перебил ее Бернд.

— Передайте фрау Клемент, что с ней хотят поговорить старший комиссар уголовной полиции Бернд Менкхофф и комиссар Александр Зайферт. Сделаете это для нас?

Выражение ее лица изменилось в мгновение ока. Высокомерная спесь испарилась, уступив место нервозной неуверенности — типичной реакции многих людей, когда перед ними внезапно вырастают двое детективов.

— Да, конечно, прошу прощения. Я же не могла знать…

Молодая женщина — табличка из плексигласа на столе гласила, что ее зовут Коринна М. — пролепетала в трубку то, что велел Менкхофф. Мгновение послушав ответ, она сбросила вызов.

Коринна снова посмотрела на моего напарника. На ее лице не осталось и следа от прежней надменности, впрочем, как и дружелюбия.

— Пожалуйста, поднимитесь по лестнице прямо по коридору, фрау Клемент ждет вас.

— Спаси-и-ибо, — протянул Менкхофф, нарочито растягивая гласные.

Коринна М. уже снова уткнулась в свою клавиатуру.

Николь Клемент ждала нас в широком, выкрашенном в светлые тона коридоре с терракотовым каменным полом. Коридор упирался в белую двустворчатую дверь. Обе створки были распахнуты настежь, открывая вид на камин, в котором тлели обуглившиеся поленья.

Два больших окна, врезанных в скат крыши метрах в трех с половиной над нашими головами, пропускали достаточно дневного света. Благодаря им, несмотря на зимнюю пору, коридор казался светлым и приветливым.

Меня вновь поразила аура, окружавшая эту женщину. При одном только взгляде на нее во мне мгновенно просыпался инстинкт защитника.

Сомневаюсь, что найдется много мужчин, способных остаться к ней равнодушными.

— Добрый день, проходите, пожалуйста.

Этот голос…

Камин располагался в просторной комнате площадью не менее семидесяти квадратов, которая, судя по всему, служила гостиной и столовой одновременно. Помещение было обставлено современной мебелью из светлого клена. Слева стоял черный кожаный диван, а над ним висела огромная картина без рамы, отдаленно напомнившая мне «Крик» Эдварда Мунка.

Мы сели за квадратный обеденный стол напротив хозяйки. Она спросила, не хотим ли мы чего-нибудь выпить. Получив двойной отказ, она кивнула и молча уставилась на Менкхоффа, сложив руки перед собой на столешнице.

Видимо, она воспринимает как должное, что вести беседу будет мой напарник.

— Фрау Клемент, у нас к вам еще несколько вопросов, — начал он, и я был абсолютно уверен, что снова уловил в его голосе этот странный подтекст. — К сожалению, сегодня днем мы не успели их задать.

Если Менкхофф ждал от нее хоть какой-то реакции, то был жестоко разочарован.

— Ваш… сожитель, доктор Лихнер, показал, что двадцать восьмого января он провел весь день за покупками и вернулся домой около половины восьмого. Это правда?

Она замялась.

— Я уже не помню, что именно происходило в тот день, но раз Иоахим так говорит, значит, так оно и было.

Она не помнит, что было всего две недели назад?

Я ожидал, что Менкхофф отпустит по этому поводу хотя бы одно циничное замечание, но вместо этого он мягко произнес:

— Ничего страшного, пожалуйста, не чувствуйте себя под давлением. Не торопитесь и спокойно обдумайте. Пятница, чуть больше двух недель назад.

Фрау Клемент на мгновение задумалась — не слишком ли короткое мгновение? — затем кивнула.

— Да, верно, я вспоминаю. В половине восьмого Иоахим пришел домой. Да, в девятнадцать тридцать.

— Ну вот, видите. — Менкхофф ободряюще улыбнулся ей. — А не припомните ли вы, принес ли он что-нибудь с собой, когда вернулся? Например, пакеты с покупками?

— Пакеты с покупками? Нет… то есть, я не совсем уверена, но… Нет.

Менкхофф медленно кивнул и повернулся ко мне.

— Герр Зайферт, не могли бы вы зафиксировать, что у доктора Лихнера ничего не было в руках, когда он вернулся домой после многочасового похода по магазинам?

Я почувствовал себя провинившимся школьником, которому только что сделали выговор. Поспешно выудив из кармана куртки блокнот, я стал записывать ее ответы.

В этот момент тысяча мелких иголок впилась мне в лоб. Я вдруг осознал, что вжимаю ручку в бумагу гораздо сильнее, чем нужно.

— Вы можете вспомнить еще что-нибудь, что могло бы нас заинтересовать, фрау Клемент? — спросил Менкхофф.

— Я правда не знаю. Может быть, у Иоахима все-таки было что-то с собой. Если подумать… да, вполне возможно, что он принес пакеты. Просто я не уверена. А что… что он сам сказал?

Возможно, да, а возможно, нет, или все же да?

— Ничего, — ровным тоном ответил мой коллега. — Об этом мы с ним еще не говорили.

Я окончательно перестал что-либо понимать.

Менкхофф откашлялся.

— Фрау Клемент, на данный момент это все. Благодарим вас за помощь. Если вы еще что-нибудь вспомните… — Он достал из кармана визитную карточку и ручку, быстро что-то черканул на картонке и протянул ей. — Вот моя визитка, я дописал здесь номер своего мобильного. Вы можете звонить мне в любое время.

Она взяла карточку и кивнула.

— Да, это… спасибо.

Мы попрощались с ней и вышли из дома.

— И вы не захотели еще раз поговорить с доктором Лихнером? — удивленно спросил я.

— Нет.

Мы молча прошли несколько метров бок о бок.

Я категорически не понимал, какая муха укусила Бернда Менкхоффа.

— Могу я спросить, почему? То есть, я имею в виду…

— Этот тип лжет, герр Зайферт.

— Лжет?

— Да, теперь я в этом абсолютно уверен. Готов поспорить, что он не ходил по магазинам и не возвращался домой в половине восьмого. Он ее запугал, это же видно невооруженным глазом. Она до смерти боится, поэтому и твердит то, что он ей приказал.

— Но… как же быть с показаниями фрау Бертельс? Они ведь более чем сомнительны.

— Она просто старая женщина, которая иногда путается в фактах. Но она видела этого Лихнера, чутье меня не обманывает. И знаете что еще? Тот факт, что мы побеседовали с его сожительницей, а не с ним самим, наверняка заставит господина психиатра слегка понервничать.

ГЛАВА 15.

23 июля 2009.

— Приветствую, коллеги. Как обстоят дела? С чего начнем? Я готов. Как говорится, с новыми силами за работу.

Йенс Вольферт стоял посреди нашего кабинета, звонко хлопая в ладоши, а затем потирая их так, словно собирался растереть между ними что-то в порошок.

— Для начала присядьте, — сказал я, едва сдерживая усмешку при виде лица Менкхоффа.

Тот разглядывал нашего юного коллегу так, будто перед ним было инопланетное насекомое. Вольферт пододвинул к себе один из стульев для посетителей и выжидающе посмотрел на нас.

— Ну хорошо, — начал Менкхофф. — Поскольку ваш напарник сейчас на больничном, сегодня вы, вероятно…

— До конца недели, — перебил его Йенс. — Так сказала начальница, когда я был у нее в кабинете сегодня утром. Или, если выражаться точнее, до тех пор, пока мой напарник не вернется в строй. Это может случиться уже в следующий понедельник, но вполне возможно, что ему продлят больничный еще на неделю. А это значит, что я и дальше буду работать с вами, господин главный комиссар.

Я опустил голову и уставился в пол, чтобы Вольферт не заметил, с каким трудом я прячу улыбку. Я точно знал, что последует за этим, и Менкхофф меня не разочаровал.

— Если вы перебьете меня еще хоть раз, коллега, наше сотрудничество закончится, не успев начаться. И поверьте, это станет вашей наименьшей проблемой. Раз уж мы об этом заговорили: то же самое произойдет, если в моем присутствии вы еще хоть раз заведете свою шарманку в духе «я-всё-расскажу-своему-отцу». Это понятно?

— Но я ведь только…

— Я хочу услышать от вас, понятно ли это, коллега.

— Да, э-э… да. Понятно.

— Вот и славно. Теперь, когда мы с этим разобрались, можем приступать к работе. Времени у нас в обрез.

Я протянул Вольферту свой вчерашний отчет.

— Вот, взгляните, чтобы понимать, о чем вообще речь.

Он отмахнулся.

— У меня уже есть копия, я в курсе. Доктор Йоахим Лихнер, психиатр. Отсидел тринадцать лет в тюрьме за то, что убил маленькую девочку, а ее тело, спрятанное в мусорный пакет, выбросил в Ахенском лесу. Чуть больше двух лет назад вышел на свободу. Теперь подозревается в похищении собственной дочери. Мотив неясен, есть кое-какие зацепки, но пока всё очень шатко. Если мы быстро не найдем ничего стоящего, то через пару часов нам, вероятно, придется попрощаться с доктором Йоахимом Лихнером.

Мы с Менкхоффом быстро переглянулись, и я бросил свой отчет обратно на стол.

— Очень хорошо. Выходит, начальница уже сообщила вам всё, что нужно знать.

— Нет-нет, я думаю, у старшего советника уголовной полиции Бирманн на такие вещи попросту нет времени. Если задуматься, сколько всего навалилось на эту женщину… уму непостижимо. Она лишь передала мне отчет, но читать-то я умею.

Вольферт, несомненно, был самой странной птицей в нашем одиннадцатом отделе. Он умел вывести из себя за считанные минуты, но… каким-то столь же непостижимым образом я находил его вполне нормальным парнем.

Менкхофф откашлялся.

— Женщина, которая числится матерью девочки. Та, с восточноевропейской фамилией. Я хочу, чтобы вы как можно быстрее выяснили, кто она такая, где живет, когда в последний раз видела дочь, ну и так далее.

— Хотите, чтобы я занялся этим прямо сейчас, господин главный комиссар? То есть не дожидаясь окончания планерки?

— Я сказал: как можно быстрее. Это чертовски важно. Мы должны знать, находится ли девочка у матери или нет.

Вольферт поднялся.

— Всё разузнаю.

Менкхофф подождал, пока за ним закроется дверь кабинета, и лишь тогда произнес:

— Возможно, от него всё-таки будет толк. Если бы только он не действовал мне так колоссально на нервы своей пустой болтовней.

Я отмахнулся.

— Думаю, как только он поймет, что его здесь принимают как равного, разговоры о папочке прекратятся сами собой.

— Будем надеяться. А теперь давай послушаем, что накопали наши лабораторные умники на Цеппелинштрассе.

Он снял трубку и начал набирать номер. Я тем временем решил сделать нам кофе.

Пару месяцев назад один из коллег собрал со всего отдела деньги на новую кофемашину. Сумма набралась приличная, так что мы смогли позволить себе профессиональный супер автомат.

Машину «кормили» цельными зернами, и она перемалывала свежую порцию для каждой чашки. С тех пор и без того внушительное потребление кофе на нашем этаже подскочило еще сильнее — и не только во время ночных дежурств.

Я достал из шкафчика две кружки, поставил их под дозатор и нажал кнопку с символом двух чашек. Пока жернова с оглушительным треском делали свое дело, я думал о докторе Йоахиме Лихнере.

Он сейчас сидит и ждет, когда наконец-то сможет дозвониться своему адвокату, чтобы тот вытащил его на свободу.

И это неминуемо произойдет, если мы не найдем доказательств того, что он похитил свою дочь. По большому счету, нам пока просто везло, что до этого юриста было так сложно дозвониться. Издав громкий щелчок, кофемашина выплюнула в контейнер две плотно спрессованные таблетки отработанного жмыха.

Когда я вернулся в кабинет с двумя дымящимися кружками в руках, Менкхофф уже закончил разговор.

— Ну что?

— Дерьмо. Почти никаких следов. Несколько разных волосков, женские, но ничего, что совпадало бы с ДНК Лихнера. Может, его подружки, а может, остались от предыдущей жилички, черт его знает. В остальном… как бы отвратительно ни выглядел этот свинарник, в котором он обитает, — не считая мест вроде полок или шкафов, где пыль лежит сантиметровым слоем, там всё чисто. Так, будто кто-то в панике надраил полы.

Менкхофф раздраженно вздохнул.

— Даже ДНК самого Лихнера почти не удалось найти. Ни единой частички кожи, даже в ванной. Аж тошно.

Я поставил перед ним горячую кружку.

— Значит, одно из двух: либо он почти не появляется в этой квартире, либо потратил на уборку несколько дней. По крайней мере там, где мы могли бы хоть что-то обнаружить.

Менкхофф сделал глоток кофе.

— Господи, Алекс, это же очевидно, ты ведь сам видел эту помойку! Я бы там ни к чему не притронулся без риска подхватить желтуху. В картонной коробке валяются заплесневелые остатки еды, которым как минимум пара недель. И при этом старая деревянная столешница, на которой стоит эта коробка? Вычищена до блеска! Так не бывает! Ни отпечатков пальцев, ни пылинки, ничего. Алекс, он уничтожил все следы своей дочери, это же нутром чуется, мать твою.

Я знал, что он прав, вот только… — Боюсь, нам это мало чем поможет. Ни один судья не отправит Йоахима Лихнера в СИЗО только за то, что тот прибрался у себя дома. До тех пор, пока мы не докажем, что ребенок не живет с матерью…

Менкхофф кивнул и поднялся с места.

— И этот ублюдок прекрасно об этом знает. — Он взглянул на наручные часы. — Половина десятого. Надеюсь, Вольферт быстро что-нибудь нароет. Пошли к Лихнеру. Кто знает, может, за ночь он всё обдумал и теперь соизволит с нами поговорить.

— Сомневаюсь, Бернд.

— Я тоже сомневаюсь, черт возьми! — огрызнулся он. — Но мы должны хоть что-то делать. И если он не откроет рот, то позже мы в любом случае еще раз осмотрим его халупу. Может, всё-таки найдем зацепку, которая нам поможет.

— Ты ведь не отступишься, да? Как и тогда.

Он уже направлялся к двери, но вдруг замер и резко обернулся ко мне.

— Что? При чем здесь «тогда»? А ну-ка послушай меня, Алекс: тогда Лихнер был осужден на законных основаниях. И не в последнюю очередь потому, что я не сдался. Даже если какой-то желторотый юнец имел на этот счет иное мнение.

— Дело было только в этом, Бернд?

— Что, черт возьми, это должно значить?

Я смотрел в его лицо, видел в нем раздражение, а может, и настоящий гнев, и меня разрывали сомнения.

Должен ли я прямо сейчас высказать ему всё, что думаю? Всё, что думал тогда, и то, как сильно эти мысли тяготили меня все эти годы?

Я так часто взвешивал все «за» и «против»… Я хотел прояснить эту ситуацию раз и навсегда. Но сделать это сейчас было совершенно невозможно. Если Лихнер действительно похитил собственного ребенка, у нас оставались лишь смехотворные часы на то, чтобы это доказать.

Я покачал головой.

— Да ладно, забудь. Ты прав. Просто у меня такое чувство, что ты ненавидишь Лихнера до глубины души.

— И в этом ты чертовски прав, Алекс. — Его тяжелый взгляд впился в меня.

— А теперь мы можем идти?

ГЛАВА 16.

15 февраля 1994.

Бернд Менкхофф уже сидел за своим столом, когда я вошёл в кабинет. Вернее сказать, не столько сидел, сколько полулежал: голени он закинул на угол столешницы, в руке держал кружку дымящегося кофе.

Я удивлённо взглянул на часы. Десять минут девятого. За то недолгое время, что мы работали в паре, я ещё ни разу не заставал его в кабинете так рано.

— Доброе утро, коллега. Надеюсь, хотя бы вы провели спокойную ночь, — произнёс он, и в голосе его прозвучало что-то… Печаль? Подавленность?

— Доброе утро. Вы уже здесь, в такую рань? Похоже, вам не слишком-то удалось выспаться.

Он провёл свободной рукой по глазам.

— Нет. Почти совсем не спал.

Я повесил куртку на вешалку и сел за свой стол.

— Всё думаешь об этом Лихнере?

Менкхофф разглядывал собственные ботинки, свисавшие за краем стола, и покачивал ступнями вперёд-назад. Тёмные тени под глазами старили его на добрый десяток лет.

— Да, и о нём тоже. О нём, о Николь Клемент… Странные у них отношения.

— Хм… Возможно, таким женщинам, как она, нужен кто-то, кто абсолютно уверен в себе и решает всё за них. Она производит очень хрупкое впечатление. Почти беспомощное.

Он поставил кружку на стол и убрал ноги со столешницы.

— Нет, я так не думаю. Полагаю, у него свои методы. Ты же сам его видел — можешь представить, что этот тип вытворяет с ней в разговорах? Он психиатр. Он точно знает, на какие кнопки нужно давить.

Я задался вопросом, к чему он клонит.

— Ты считаешь, что доктор Лихнер мог убить Юлиану?

Он кивнул.

— Я вполне это допускаю.

— Не знаю… Только потому, что какая-то старушка якобы что-то видела? Причём вспомнила она об этом, во-первых, чертовски поздно, а во-вторых, то, что она описывает, вообще невозможно.

Менкхофф отвернулся от меня и уставился в окно. Несколько секунд он молчал.

— Меня от всего этого дерьма тошнит.

Казалось, он разговаривает с оконным стеклом. Голос его изменился — стал тихим и монотонным.

— Такие типы, как этот Лихнер, вызывают у меня отвращение. Эти ублюдки, которые считают себя настолько умными, что с улыбочкой пляшут у нас на голове. И почему они это делают? Потому что могут. Потому что наша правовая система защищает преступников от полиции куда надёжнее, чем жертв — от преступников.

Он помолчал мгновение и продолжил, не меняя тона:

— Мы стираем ноги до крови, пытаясь раскрыть убийство маленького невинного ребёнка, а какой-то мерзкий ублюдок потешается над нами. И ради чего мы всё это терпим? Чтобы поздно вечером прийти в квартиру, которую называешь своим домом, хотя это никакой не дом, потому что тебя там почти никогда не бывает, и где… где ты садишься перед телевизором, один, и позволяешь этой чепухе на экране лить тебе в уши до тех пор, пока глаза сами не закроются, а потом… потом надеешься, что хотя бы не вскочишь через час в холодном поту, потому что тебе приснилось мёртвое детское лицо.

В то время я ещё плохо знал своего коллегу — того самого, чей остекленевший взгляд был сейчас устремлён куда-то за окно, в никуда. Но одно я видел ясно: последние двадцать четыре часа изменили старшего комиссара Бернда Менкхоффа.

ГЛАВА 17.

23 июля 2009 года.

Доктор Лихнер выглядел удивительно спокойным, когда я попросил коллегу отпереть тесную камеру предварительного заключения на первом подземном этаже. По дороге вниз мы с Менкхоффом условились, что сначала я попробую поговорить с Лихнером один на один.

— Доброе утро, доктор Лихнер, — сказал я. — Хорошо спали?

Он сидел на нарах и тёр ладонью щёку.

— Да, но завтрак в номер и гостевая ванная оставляют желать лучшего. Чего вам нужно, господин главный комиссар?

— Я хоте…

— Ваш коллега послал вас вперёд? Думает, я скорее заговорю с вами, раз именно он тогда повесил на меня это дело? Забудьте, Зайферт. Вы в той грязи по уши увязли вместе с ним, так что вы такой же продажный, как и он. И кроме того — я наконец хочу связаться со своим адвокатом. Дайте мне ваш мобильный, я готов поспорить, что здешний телефон на прослушке. Меня бы это, во всяком случае, ничуть не удивило.

Лоб мой покалывало нестерпимо, и в этот момент я отлично понимал ярость Менкхоффа. Меня так и подмывало выплеснуть вскипающую злобу и высказать ему всё, что я о нём думаю, — но такого удовольствия я ему доставлять не собирался.

— Телефон здесь в полном порядке. Понятия не имею, что с вашим адвокатом, — произнёс я как можно спокойнее. — Он всё равно мало что предпримет, когда увидит, что у нас на вас есть.

— Что? Что у вас на меня может быть?

Он изобразил веселье, однако в его голосе сквозила неуверенность.

— Прилягте ещё ненадолго. Сегодня после обеда вас этапируют в следственный изолятор.