Свобода или смерть: трагикомическая фантазия (сборник)

Как мокрый куст сирени, тяжела,

Над станцией качалась тишина,

Пустая и дремотная донельзя…

И вдруг — экспресс «Москва — Владивосток»

Взошел, как ослепительный росток

Из светового зернышка тоннеля!

Экспресс, он эту ночь разворожил,

Как палкой угольки, разворошил

Взаимосвязь заборов, стен и кровель.

Прошла минута, и остыл тоннель…

И странным сгустком бликов и теней

Над станцией возник девичий профиль…

Но это в прошлом. А теперь пора

В один из понедельников, с утра,

Пересчитать накопленные даты

И, кроме добрых встреч и умных книг,

Подробнее припомнить некий миг,

Отмеченный неясностью утраты…

И сквозь валежник разных мелочей

Тот давний миг забрезжит, как ручей,

И тут уж не до сна тебе, философ!..

Уже зима. И на дворе мороз.

И под столом уютно дремлет пес,

Патлатый и седой, как Франц-Иосиф…

Но вот, не в силах сам себе помочь,

Ты все воспоминанья гонишь прочь,

А часовая стрелка целит в полночь…

Бессильна память. Бесполезна злость.

Одно понятно: что-то не сбылось,

Но что, когда и где — уже не вспомнишь…

Светлеет море. Отступают страхи.

И можно услыхать за три версты,

Как треснул ворот пушкинской рубахи

От хохота стихов и духоты…

Минута — и луна в притихших травах

В исполненный торжественности миг

Откроет, как провинциальный трагик,

Напудренный величественный лик.

Здесь все конкретно, крупно и несложно —

Из моря, скал и пляжного песка…

Здесь в истину поверить невозможно —

Настолько эта истина близка.

Зато дана возможность в этом мире

Все заново осмыслить и понять,

И вдруг, узнав, что дважды два четыре,

Впервые удивиться, что не пять!..

Ах дважды два?.. Не может быть сомненья!.

Пусть так. Но здесь всегда бестактен тот,

Кто в этом пустяковом откровенье

Открытья для себя не признает.

Вот истина… Она подходит ближе…

Спеши всплеснуть руками, тугодум!

Здесь «дважды два» нуждается в престиже,

Как только что пришедшее на ум.

…А женщина глядит не понимая…

Она в своем неведенье права.

И я шепчу ей на ухо: «Родная!»

И каждый слог в отдельности: «Род-на-я!»

И медленно, по буковкам: «Р-о-д-н-а-я!»

…О Господи, какие есть слова!..

И ветка в темноте хрустит и гнется,

И громоздятся сонные грачи,

И разом все невидимые гнезда

Тревожно зажигаются в ночи.

Чердачный кот, неряшлив и печален,

С усталой морды стряхивает сны,

Бредет смешной и маленький, как Чаплин,

В индустриальном грохоте весны…

Застенчивая синенькая будка

Поеживаясь зябнет на ветру…

Кассирша улыбается — как будто

Раздаривает пропуски в Весну…

…Хотите поглазеть на акробата?

Вот он идет свободно и легко,

И яркий луч, как желтая заплата,

Устроился на выцветшем трико.

Могучая весенняя крамола

Его к прыжку подталкивает вдруг,

Но тесен акробату, как камора,

Для выступленья выделенный круг.

Вот он, во власти юного азарта,

Вниманием толпы смущен и горд.

Пульнул себя в немыслимое сальто

Коротким, словно выстрел, «алле-гоп!».

…Довольно вам завистливо коситься,

И если счастьем вы обделены,

Купите на полтинник у кассирши

Совсем немного цирка и весны…

Неужто не гложет вас чувство вины,

Седые газетные олухи?

Ведь это по вашей вине пацаны

Повально шагают в геологи…

Юнцам желторотым вас ставят в пример

Какого-то дьявола ради!

Завидно вы врете, на южный манер,

Как старый пройдоха Саади.

Не лезьте в кумиры, прошу вас добром, —

Сюда вам дороги закрыты!

Напрасно вы держите грудь колесом

И прячете радикулиты.

Я знаю, что только лихие пески

Виною болезням и бедам,

Но юные судьи вас примут в штыки,

Как только узнают об этом.

Узнают, что вам не противен уют,

Что лакомки вы и обжоры,

Что все вы женаты и вам не дают

Курить деспотичные жены…

И все-таки вашей дорогой пойдут

Семнадцатилетние мальчики:

В их души заброшены и прорастут

Порочные зерна романтики!..

Романтики, смолите ваши мачты

И задавайте корму лошадям.

Моряк из Ливерпуля,

Идальго из Ламанчи

Кочуют по морям и площадям.

Но мир бродяг неверен и обманчив,

Не верьте в их веселое житье:

Дрожит, как тощий мальчик,

Распятое на мачте

Измученное мужество мое.

Мой друг совсем не думает о смерти,

Но, зная, как спасти меня от бед,

Он молча даст мне сердце,

Возьмет и вырвет сердце —

Спокойно, как троллейбусный билет.

И детям пусть когда-нибудь расскажут

От бед убереженные отцы,

Что, в общем, и у сказок,

Таких счастливых сказок,

Бывают несчастливые концы.

У той страны не существует карты,

Она — как старый кукольный театр.

Там встретит нас шарманщик папа Карло,

Наговорит приветственных тирад.

Как водится, предложит нам раздеться

И скажет: «Утомились — не беда!

Сегодня вы вернулись в ваше детство

И пусть сегодня будет, как тогда.

Оставьте здесь газеты и окурки,

И сплетни о житейских пустяках…»

Старик великолепен в новой куртке

И в полосатых радужных чулках.

Он все смешает — годы, дни и числа,

А возраст вообще сведет на нет —

И будет счастлив тем, что получился

Крамольно-озорной эксперимент.

Он будет рад, что мы не пьем касторки

И видим по ночам цветные сны,

Что наши повзрослевшие восторги

Исполнены все той же новизны.

Потом, как в детстве, радостен и светел

Растает он в волшебном далеке.

Как в детстве… Но тогда я не заметил

Заштопанную дырку на чулке…

Несложен мир. Совсем несложен —

Мир прост. Он, в принципе, таков,

Что может быть легко разложен

На мудрецов и простаков.

Мы — простаки. Мы в жизнь бежим.

Мы верим в хлеб, в любовь и в книги.

И не подсчитываем миги,

Что составляют нашу жизнь.

И год, как день… И день, как миг.

Мы жмем сквозь беды и невзгоды

И экономим чьи-то годы

За счет непрожитых своих.

А мудрецы глазеют вслед,

Их жизнь скупа и неразменна —

В ней ни рассвета, ни разбега,

Ни взлета, ни паденья нет.

Жизнелюбивы и юны,

Они хохочут, как фальстафы,

Но их начала, как фальстарты, —

Однообразны и скучны.

Не знать бессонниц. Пить до дна.

И жить, сомненьями не мучась.

Неужто это все же мудрость?

Неужто все-таки она?..

Неужто можно тот же путь

Пройти спокойно и без спешки?

Неужто скажет кто-нибудь,

Что не Колумбы мы, а пешки?..

Неужто с жертвенным огнем

Несемся мы, как дурни с торбой,

Дорогой хоженой и торной,

Где без огня светло как днем?..

Остановиться ли? Остаться?

Но в нас бесчинствует азарт:

Уж коль рванули мы со старта —

То нам никак нельзя назад.

Мы выдыхаемся, устав, —

Мы — жертвы глупого азарта, —

Но, умирая, шепчем: «Старт!»

И верим: не было фальстарта!..

Ну вот наконец закончился

Итоговый ваш урок,

И вот, обретая отчество,

Шагнули вы за порог.

Не знает никто, не ведает,

Кем быть и куда спешить…

Пусть кто-нибудь посоветует:

Как дальше на свете жить?..

Задай-ка свои вопросы вы

Любой из ученых глыб —

Ньютоны и Ломоносовы

Ответить вам не смогли б!..

Учебники до сих пор малы,

Чтоб все это разрешить,

И нету в природе формулы,

Как надо на свете жить.

Из тыщи людей, наверное,

Найдется один чудак,

Который в одно мгновение

Расскажет нам, что и как.

Как надо ходить по улице,

Как надо варить и шить.

Но знает ли этот умница,

Как надо на свете жить?..

Моря гудят криком чаечным

Яростней ярмарки.

А в них не спят — в них качаются

Ялики, ялики…

Вдоль по пляжу шествует она —

Нефертити, царская жена.

И в смешной панаме рядом — он,

Неприлично толстый фараон.

На солнце блестит как фара он.

В папы ей годится он.

Конечно же ей не пара он —

Фараон, фараон.

Суматошный город Коктебель

Был счастливым несколько недель.

И пеклись на солнце валуны,

И глядели в море пацаны…

Моря гудят криком чаечным

Яростней ярмарки.

А в них не спят — в них качаются

Ялики, ялики…

У окна стою я, как у холста:

Ах какая за окном красота,

Будто кто-то перепутал цвета,

И Дзержинку, и Манеж.

Над Москвой встает зеленый восход,

По мосту идет оранжевый кот,

И лотошник у метро продает

Апельсины цвета беж.

А в троллейбусе мерцает окно,

Пассажиры — как цветное кино.

Мне, товарищи, ужасно смешно

Наблюдать в окошко мир.

Этот негр из далекой страны

Так стесняется своей белизны,

И рубают рядом с ним пацаны

Фиолетовый пломбир.

И качает головой постовой,

Он сегодня огорошен Москвой,

Ни черта он не поймет, сам не свой,

Будто рыба на мели.

Я по улицам бегу, хохочу,

Мне любые чудеса по плечу,

Фонари свисают — ешь не хочу, —

Как бананы в Сомали.

У окна стою я, как у холста:

Ах какая за окном красота,

Будто кто-то перепутал цвета,

И Дзержинку, и Манеж.

Над Москвой встает зеленый восход,

По мосту идет оранжевый кот,

И лотошник у метро продает

Апельсины цвета беж.

Не дьявол ли пошаливал,

Дома окрест пошатывал,

В печах середь зимы

Выветривал дымы?

И речки завораживал,

Да так, что замораживал,

И скрадывал в горсти

Охотничьи костры?..

И вдруг, как око красное,

Январское, дикарское,

Ледком обведено —

Горит в ночи окно!

То сыром, то мадерою,

То скрипочкой мадьярскою

Вас потчует корчмарь,

Ядреный, как январь.

Покуда ночь не кончится,

Корчма жаровней корчится,

Плеща, как угли, в снег

Рыдания и смех.

Все, что болело вечером,

Мы здесь наутро вылечим.

Но утром тишина

Похмельно тяжела.

И где-то в снежных заметях,

Спокойным солнцем залитых,

За тыщей белых верст

Аукнет паровоз…

Все тот же дождь

По тем же четвергам,

И по ночам —

Разбойная гитара,

И тот же старый сад,

И тот же гам

Из той же школы

Имени Гайдара…

Все так же прост

Чертеж моей души,

Моей тоски,

Моей любви давнишней.

Спасибо той

Бесхитростной глуши,

Меня такой

Любовью одарившей…

Все так же скуп

Рисунок за окном.

Все те же три

Сиреневые ветки.

Бедовый дед

С чумазым пацаном

И скучный муж

Хорошенькой соседки…

Так повелось промеж людьми,

Что мы сторонимся любви,

Когда любовь почти равна

смерти.

Я ем и пью и слез не лью,

Живу и жить себе велю,

Но я люблю ее, люблю, —

верьте.

Хоромы царские белы,

Поют сосновые полы,

Холопы ставят на столы

ужин.

А ты бежишь из темноты

Через овраги и кусты,

И ей не ты, совсем не ты

нужен.

Не наживай беды зазря —

Ведь, откровенно говоря,

Мы все у батюшки-царя

слуги.

Ты знаешь сам, какой народ, —

Понагородит огород,

Возьмут царевну в оборот

слухи.

Снеси печаль на край земли,

Оставь до будущей зимы,

Закрой, забудь, не шевели, —

плюнь ты!

На край земли? Какой земли?

Да что вы все, с ума сошли,

Да что вы все, с ума сошли,

люди?

Я ем и пью, и слез не лью,

Но я люблю ее, люблю,

Я говорить себе велю:

нужен!

Довольно благостной возни,

Господь, помилуй, не казни,

Ведь ты же должен, черт возьми, —

ну же!

Тревожно и серьезно

Я вывел на снегу:

«Наташа + Сережа»,

А дальше не могу.

И в этом я, ребята,

Ничуть не виноват.

Сейчас уйду с Арбата

И выйду на Арбат.

Насколько это можно,

Прошу принять всерьез:

Наташа плюс Сережа

Равняется — вопрос.

Она не виновата,

И я не виноват.

Плывет, как эскалатор,

Сиреневый Арбат.

От двоек и нотаций

И материнских слез

Сережа плюс Наташа —

Пока еще вопрос.

И всей Москве не спится,

Она у нас в долгу,

Покуда не решится

Проблема на снегу.

А в ней тревога та же

И тот же в ней серьез:

Сережа плюс Наташа

Равняется — вопрос.

В наш трудный, но все-таки праведный век,

Отмеченный потом и кровью,

Не хлебом единым ты жив, человек, —

Ты жив, человек, и любовью.

Не злись, что пришла — оттеснила дела,

Не злись, что пришла — не спросила,

Скажи ей спасибо за то, что пришла,

Скажи ей за это спасибо!..

Когда удается одерживать верх

Тебе над бедою любою, —

Не волей единой ты жив, человек, —

Ты жив, человек, и любовью.

Не хнычь, что была, мол, строптива и зла,

Не хнычь, что была, мол, спесива,

Скажи ей спасибо за то, что была,

Скажи ей за это спасибо!..

Мир, кажется, зачитан и залистан —

А все же молод, молод все равно!

Еще не раз любой из древних истин

В грядущем стать открытьем суждено.

И смотришь с удивленьем кроманьонца,

И видишь, пораженный новизной,

Какое-то совсем иное солнце,

Иное небо, шар земной…

О радость первозданных откровений!

О сложность настоящей простоты!

Мы топим их в пучине чьих-то мнений,

Сомнений и житейской суеты.

Они даются горько и непросто,

Который век завидовать веля

Безвестному Колумбову матросу,

Что первым хрипло выкрикнул: «Земля!»

Как в стене замуровали-заклевали.

А забвение — надежная стена.

Не оставили для тайны заклинаний,

По которым открывается она…

Все пустое — зренье, слух и осязанье, —

Нужно знать свое волшебное «сезам».

И в надежно замурованном Сезанне,

Скрипнув, медленно откроется Сезанн.

Все справедливо. Никаких обид.

Зовут к обеду. И в крови коленка.

А всякий невоюющий — убит,

И что еще противнее — калека.

Но в праведности дела убежденный,

Мальчишка хочет честного конца,

И словно два некормленных птенца,

Пищат его мозоли из ладоней.

Он моет руки. Он глотает суп.

Глядит на мир бесхитростней агитки.

А там, внутри, — вовсю вершится суд,

Где судьями встают его обидки.

…А нынче судишь проигрыш незло,

Пытаясь быть раздумчивым и веским:

Ну что же, говоришь, — не повезло,

А драться в общем незачем и не с кем.

Ты ждал врага? И вот оно сбылось!

Теперь ни в коем случае не драпай,

Припоминай свою былую злость,

Дерись сегодня — той, ребячьей дракой.

Пусть детство проступает сквозь туман,

Подчеркивая трудность испытанья,

И давний незаслуженный тумак

Становится моментом воспитанья!

А я, представьте, не верю в эту ночь.

Огни мерцают фарами,

В купе бренчат гитарами,

А Ленка курит в тамбуре

И смотрит в ночь, в такую ночь —

Что поскорей бы утро,

Иначе поздно чем-нибудь помочь.

Припев: