Табакерка императрицы

© Леонтьев С., 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Пролог

1741 год, Санкт-Петербург

Ночь выдалась студёной и тёмной. Бешено мчащиеся по заснеженному городу сани в сопровождении группы всадников с факелами заставляли редких прохожих прижиматься к стенам домов. Кавалькада пронеслась по узким улочкам Преображенской слободы и остановилась напротив съезжей избы, где располагались канцелярия и штаб полка. Часовой поднял было тревогу, начал бить в барабан, но один из всадников, спешившись, ударом кулака повалил солдата на землю. На шум явился дежурный унтер-офицер, его быстро обезоружили и связали. Впрочем, сопротивления он не оказывал. Сопровождавшие сани люди побежали в казармы, откуда к избе повалили наспех одевшиеся солдаты. Никто не понимал что происходит. Собравшаяся изрядная толпа глухо гудела и постепенно сжимала круг. Сидевшая в санях молодая женщина поднялась в полный рост и скинула шубу. Под шубой оказалась тяжёлая кираса. В руке женщина держала серебряный крест. В свете факелов на груди сверкнул орден Святой Екатерины. Толпа замерла, потом восторженно взвыла.

– Знаете ли вы, кто я? – крикнула женщина.

– Елизавета Петровна, дочь Петра Великого! – дружно прокричали в ответ.

– Верны ли вы мне? Пойдёте ли со мной?

– Веди нас, цесаревна!

Елизавете подняла вверх крест:

– Присягайте!

Солдаты упали на колени, повторяя за вышедшим вперёд гоф-интендантом Алексеем Розумом[1] слова присяги.

Из Преображенской слободы несколько сотен гвардейцев двинулись маршевой колонной вслед за санями в центр города. Прошли по всему Невскому проспекту до Адмиралтейской площади. Когда до Зимнего дворца осталось не более двухсот метров, Елизавета оставила сани. Солдаты побежали, два рослых гренадера подхватили Елизавету, подняли на плечи и понесли.

Штурмовать Зимний не пришлось. Завидев толпу вооружённых людей, караулы разбежались. Часть, узнав, кто командует преображенцами, примкнула к наступающим. На первом этаже капитан, начальник охраны, выхватив саблю, скомандовал: «На караул!» Его тут же сбили с ног, в грудь упёрся штык. Изящная ручка в белой перчатке отвела штык в сторону.

– Не надо крови, – произнесла Елизавета негромко. – Где Иоанн Антонович?[2] – спросила она у смертельно побледневшего капитана.

– Император в покоях, на втором этаже, вместе с правительницей Анной Леопольдовной и генералиссимусом[3].

Елизавета решительно направилась к ведущей на второй этаж широкой мраморной лестнице. Кто-то крепко взял её за руку, останавливая. Елизавета резко обернулась, собираясь поставить наглеца на место, но гневная тирада застряла в горле. Это был её личный врач Иоганн Лесток[4], один из немногих людей, пользующихся бесконечным доверием принцессы.

– Вам не надо туда, моя повелительница, – мягко произнёс Лесток, глядя Елизавете в глаза. Его мягкий, убаюкивающий голос и гипнотический взгляд чёрных глаз произвели обычное воздействие. Елизавета разом обмякла, боевой настрой покинул девушку. Она растерянно оглянулась, как будто не понимая, где находится.

– Но…

– Вам не надо туда, повелительница, – повторил Лесток. – Езжайте во дворец, мы всё уладим.

Он вскинул руку, подзывая двух корнетов из приехавшей с принцессой свиты.

– Отвезите цесаревну во дворец, головой отвечаете!

Корнеты обнажили сабли, встали по бокам. Преображенцы почтительно расступились, образуя живой коридор.

– Иоганн, прошу, – Елизавета прижала руки к груди, – только без крови!

– Обещаю, повелительница.

Бесконечно тянулась долгая ноябрьская ночь. Елизавета молилась в своих покоях во дворце на Царицыном лугу, ожидая известий. Наконец послышались быстрые шаги, дверь распахнулась, на пороге возник верный друг и тайный возлюбленный Алексей Розум. Принцесса бросилась к нему. Розум повалился на колени.

– Что с тобой?! Встань!

– Не смею, императрица Елизавета Петровна! Дозвольте слово молвить.

Елизавета остановилась, выпрямилась. Что-то величественное появилось во взгляде и осанке.

– Говори.

– Правительница и супруг её принц Брауншвейгский арестованы. Младенец Иоанн с ними.

– Бедный невинный младенец. Его родители одни виноваты.

– В полках и на кораблях получен приказ о приведении к присяге императрице Елизавете Петровне. Немецкие шпионы и казнокрады Остерман и Миних[5] арестованы.

За окнами дворца нарастал шум, ночь осветилась всполохами пламени.

– Что там? – с тревогой спросила Елизавета.

– Народ твой пришёл приветствовать тебя. Выйди на балкон, императрица.

– Встань, пойдём со мной, князь.

– Ты попутала, матушка императрица. Я не князь, я Алёшка Розум, холоп твой.

Глаза Елизаветы сверкнули.

– Как смеешь ты перечить императрице! Встань, князь Разумовский, идём со мной!

Площадь перед дворцом была заполнена людьми, люди шли, бежали отовсюду. Горели костры, факелы. Шеренги гвардейцев сдерживали напор, не позволяя особо ретивым прорваться во дворец. Появление Елизаветы на балконе было встречено дружным рёвом. Раздались крики: «Здравствуй, наша матушка! Здравствуй, императрица Елизавета Петровна!». В воздух полетели шапки. На глаза Елизаветы навернулись слёзы, говорить она не могла, подняла руку, перекрестила толпу. Снова восторженный рёв прокатился над площадью, люди вставали на колени, крестились.

Когда вернулись в покои, новоиспечённый князь протянул императрице раскрытую ладонь. На чёрном бархате лежал изумительной красоты крупный бриллиант, сверкнувший розовым цветом в свете свечей.

– Возьми, Елизавета Петровна, это твоё!

– Что это?

– Подарок тебе от персидского шаха Надира[6]. Помнишь, посольство приезжало? Изменник Остерман утаил. Ныне пытался скрыться, злодей, переоделся монашкой и камень хотел унести. Но Господь не допустил святотатства, распознали шпиона, схватили.

Елизавета взяла бриллиант[7], залюбовалась.

– Какое чудо!

– Камень сей непростой, повелительница, чудесной силой обладает – его в руках великий пророк Заратуштра держал, так посланник шаха говорил.

– Это знаменье, князь! Он послан мне свыше и будет охранять мой трон.