Тайна кровавой ночи

Глава 1. Страшное происшествие в Адмиралтейской слободе

В то самое время, когда судебный следователь по особо важным делам Иван Федорович Воловцов обдумывал рискованный план — выступить живцом, чтобы наконец выманить и изловить однорукого стрелка (того самого, что успел оставить за собой кровавый след: четверо убитых в Нижнем Новгороде, затем четыре жертвы еще в Казани; среди них и вице-губернатор, человек заслуженный, деятельный, пользовавшийся всеобщим уважением), в городе произошло событие, потрясшее всех без исключения жителей.

Нечто столь выходящее из привычного ряда городских бед, что даже видавшие виды люди понижали голос, рассказывая о подробностях случившегося. Событие это заставило обывателей впервые за долгое время по-настоящему ощутить хрупкость собственной жизни — ту самую, о которой обычно вспоминают лишь на похоронах да во время болезней. Настроение в городе переменилось: разговоры стали короче, взгляды — настороженнее, вечерние улицы — пустыннее. Тревога, словно сырой туман с Волги, проникала в дома, отравляя привычный уклад жизни.

Разумеется, известие о случившемся немедленно достигло ушей и коллежского советника[1] Воловцова, находившегося в Казани по служебному поручению.

А произошло вот что…

На исходе марта 1904 года в городской Адмиралтейской слободе на улице Жуковка в бывшем доме приват-доцента Адама Эмилюка, где ныне проживали две семьи, произошла страшная трагедия, о коей заговорил весь город и которая долго еще будоражила умы городских обывателей своей безумной звериной жестокостью.

Мещанка Авдотья Никифоровна Корякина в тот день вернулась домой немного позднее обычного: ее и других работниц полотняной фабрики Гольдмана на целый час задержало цеховое начальство. До фабричных работниц доводились какие-то новые положения, касающиеся трудовой дисциплины на фабриках и заводах, каковые, впрочем, никто особо и не слушал. Когда Авдотья Никифоровна открыла входную дверь дома и вошла в затемненное помещение, то сразу почувствовала что-то неладное: в доме стояла незнакомая мертвая тишина, чего вечерами никогда не наблюдалось. Не шумел годовалый Колька у Шимановых; не шалили обе ее малолетние дочки в их комнате; не бряцала посуда на общей кухне. Словом, тишина в доме установилась неприязненная и действовала на Авдотью Корякину весьма пагубно.

Авдотья Никифоровна прошла в комнатку дочерей и едва удержалась на ногах от ужасающего зрелища. Обе ее дочери лежали бездыханными. Старшая, Оксана, четырнадцати лет, лежала на кровати с подобранными к животу коленками. Голова ее была размозжена, волосы слиплись от обильно пролитой крови и казались приклеенными к голове. Глаза и рот оставались полуоткрытыми, как будто девочка собиралась что-то произнести, да не успела. Младшенькая, Юлия, двенадцати лет от роду, лежала на полу, раскинув в стороны руки. Затылок ее представлял кровавое месиво — созерцать такое было невозможно и невероятно страшно. Обе девочки лишены жизни с особой жестокостью. И все же Авдотье Корякиной никак не хотелось верить, что эти мертвые девочки — ее дочери, ее кровинушки, ее радость несказанная… Ведь, когда она уходила на фабрику, Оксана и Юлия были живы, веселы, жизнерадостны. И такого с ними никак не могло произойти: утром они еще живы, а вечером — мертвы. Не может такого быть! Материнское сознание отказывалось принимать очевидное: «Наверное, это какие-то чужие дети, почему-то оказавшиеся в комнате дочерей. Но точно — не мои…»

Однако это было еще не все. Кровавые следы вывели Авдотью Корякину из ее комнаты сначала в коридор, а потом в комнату соседей. Она совсем не удивилась тому, что увидела в спальне соседей. Там, на деревянном полу, в луже крови, лежала Эльвира Шиманова — Авдотья узнала ее лишь по одежде. Голова соседки представляла кровавое месиво — лица не разглядеть, оно попросту отсутствовало. Кроме того, все ее тело было истыкано ножом. Неподалеку, также в лужице крови, лежали тяжелый чугунный утюг и сломанные очки. И отсутствовал сын Шимановых, годовалый улыбчивый Колька, который едва научился ходить. Куда он подевался — было непонятно. Может, куда спрятался? Но искать соседского мальчишку Авдотья Корякина не собиралась. Когда свои дети убиты, какое дело до чужих детей?

Конечно, Корякина не сразу нашлась, что ей следует предпринять. Неподвижным взглядом взирала в немую черную пустоту. Понемногу приходило осознание совершенного злодеяния: Оксана и Юлия убиты и уже никогда не улыбнутся при виде матери, а она не посмотрит ласковым взором в их светлые и лучистые глаза. Как такое возможно вынести? Где взять на это силы? И нужна ли ей вообще сама жизнь после смерти дочерей? Не находилось слез, чтобы выплакать горе, как не было и твердости для того, чтобы сделать последующий шаг… Ноги более не держали, и Авдотья Никифоровна сползла по стеночке и просидела так на полу неизвестно сколько времени, невесть о чем думая, да и думая ли вообще. Потом, собрав в теле оставшуюся крепость, поднялась на ноги, предательски задрожавшие. Пошатываясь и придерживаясь поначалу за стены, далее за перила крыльца, медленно ступая, вышла из дома и дотопала до соседей, благо что идти было недалече. Постучалась несильно в оконце. Через минуту занавеска колыхнулась и в оконце показалась соседка Клавдия. Авдотья Никифоровна махнула ей рукой: выйди, мол. Та, оживленно кивнула и, накинув на себя просторный салоп и шалюшку, выбежала из дому:

— Господи, что с тобой, Авдотья? На тебе же просто лица нет! Что случилось?!

— Несчастье у меня, Клава, — тихо вымолвила Авдотья Никифоровна и пошатнулась. И упала бы, не ухватись за ствол березки.

— Какое такое несчастье? — участливо глянула на нее Клавдия Ивановна.

— Девочек моих… Оксану и Юлечку убили, — выдохнула Корякина, и ее снова шатнуло.

Соседка прикусила губу:

— Как так — убили?!

— Головы им размозжили, — еле слышно ответила Авдотья, задыхаясь, будто бы от быстрого бега. — Попросить тебя хочу — сбегай за городовым. Я сама не могу, сил никаких нет. До тебя едва дошла.

— Ладно, — запахнула на себе салоп Клавдия, тревожно поглядывая на Авдотью, которая раскрытым ртом хватала морозный воздух, как выброшенная на берег рыба, и добавила: — Конечно. Я мигом…

Городовой, которого привела соседка Клавдия, оказался огромного роста и невиданной силы и напоминал циркового борца.

— Это сюда, что ли? — указал он на распахнутую дверь.

— Сюда, — прошелестела губами Авдотья.

Громко затопав каблуками по дощатому крыльцу, полицейский вошел в дом. Пробыл он в помещении самую малость: очевидно, прошелся по комнатам, окинул взглядом царящую там обстановку и решил поскорее ретироваться. Смотреть на то, что произошло в комнатах Корякиных и Шимановых, было невыносимо — боль и страх доходили до предела, который не всякий крепкий мужчина выдержит.

Выйдя из избы, городовой во всю мощь легких глотнул студеного воздуха и тотчас с шумом выдохнул.

— Да-а, — только и сумел произнести он.

Женщины со скорбным молчанием взирали на полицейского, ожидая его решения. Казалось, что тот не торопится. В действительности, потрясенный увиденным, он понемногу приходил в себя.

Наконец он заговорил:

— Ничего в доме не трогайте, — и, не дожидаясь ответа, побежал рысцой прочь.

— Ты куда? — окликнула его Клавдия.

— Я скоро, никуда не уходите и никого не пускайте в дом, — не оглядываясь, крикнул он и припустил еще швыдче.

Клавдия Ивановна, потоптавшись у крыльца, все же решилась взглянуть, что там произошло: вошла в дом (вот оно, женское любопытство) и едва ли не вылетела из него, размахивая, будто крыльями, руками и с лицом, побелевшим как полотно:

— Кто же это их так, бедных? Вот горе-то какое навалилось! Как же тебе, милая, все это выдержать? Господи помилуй! — в страхе перекрестилась женщина.

Авдотья Корякина мельком глянула на соседку, опустилась на ступеньки крыльца и впервые за все время, прошедшее с момента возвращения с работы домой, ухватившись за голову, завыла в голос. Ведь там, в ее квартире, лежали с размозженными головами не какие-то чужие девочки, а ее родненькие дочери — это она теперь поняла отчетливо и ясно. Завыла горько, тоскливо и безнадежно. Так скорбят люди, встретившие смерть. Или готовящиеся принять ее, смирившись с неизбежностью и не имея ни сил, ни возможности к сопротивлению. Потому как жить стало уже невмочь — душа была полна кровавой тоски, сердце заколотилось так, словно хотело расколоться на куски о грудную клетку. Глядя на товарку, зарыдала и соседка Клавдия. А когда женщины горько плачут — это завсегда худо…

Вернулся запыхавшийся городовой. Верно, успел быстро добежать до полицейского участка на Московской улице и доложить о произошедшем на Жуковке начальству, поскольку с ним пришли участковый пристав Городецкий и полицейский надзиратель Полторак. Следом за ними с интервалом не более получаса прибыли городовой врач Коноплянкин, частенько привлекаемый для осмотра мест происшествий с имеющимися жертвами, в частности с покойниками, и судебный следователь Глушко. Как только они приступили к осмотру трупов, — а начали они с Эльвиры Шимановой, — то врач Коноплянкин, сидевший возле нее на корточках, заприметив слабое дыхание женщины, едва не закричал во весь голос:

— Господи! Она без памяти, но жива. Дышит!.. — И уже совсем тихо: — Как такое вообще может быть? Бедная…

Остальные подбежали, глянули на окровавленное тело женщины: и правда, дыхание почти незаметное, мелкое и частое, но имеет место быть. Невероятно: принять столько ударов и ранений по всему телу, весьма тяжких и, скорее всего, несовместимых с жизнью, и на́ тебе — не отдать богу душу и выжить вопреки всему самому страшному! Случается же на свете нечто необыкновенное… Конечно, то, что женщина была еще жива, можно было абсолютно без натяжки назвать чудом. Вот только вопрос: может, лучше было бы ей все же умереть, нежели продолжать жить? Ибо то, что последует позже, вряд ли можно будет назвать жизнью…

— Городовой, давай быстро за повозкой! — распорядился судебный следователь Глушко.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — откликнулся полицейский и тотчас выскочил со двора.

Обернулся быстро; отерев вспотевший лоб и переведя дыхание, доложил:

— Ваше высокоблагородие, повозка найдена и ожидает на улице.

— Хорошо, голубчик, — отозвался судебный следователь. — А теперь со всем бережением выносите женщину из избы и на повозку. — Слегка повысив голос, добавил: — И постелите что-нибудь под тело! Не на мерзлом же ей ехать!

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — с готовностью отозвался городовой. — Там в сенях тулупчик висел, вот мы его и постелим.

Женщине доктор Коноплянкин успел оказать какую-то первую помощь — перевязал голову бинтами, наложил марлевую повязку на живот, надеясь унять проступающую кровь. Аккуратно, стараясь не трясти и как-нибудь ненароком не навредить, пострадавшую женщину вынесли из спальни. Так же аккуратно погрузили в повозку и повезли в ближайшую слободскую больницу, прозванную «Виноградовской», поскольку лет сорок назад сей выдающийся профессор медицины Виноградов, известный по всей Российской империи своими достижениями и научными трудами, практиковал именно в этой больнице. Везли раненую медленно и осторожно, поскольку трясучка, особливо по булыжным мостовым, запросто могла окончиться для Эльвиры Шимановой летальным исходом. Ладно еще весна стояла ленивая и неповоротливая, и снег, что лежал на мостовых и тротуарах, не желая таять, смягчал движение повозки.

Затем был произведен осмотр трупов бедных девочек Оксаны и Юлии Корякиных, сам факт смерти которых произвел на всех присутствующих крайне тягостное впечатление. Все, кто заходил в комнату девочек, либо замолкал на все время нахождения в ней, либо невольно переходил на шепот, если имелась необходимость что-то говорить. После чего городовой врач, также явно удрученный этими двумя ужасными смертями, пришел к выводу, что убиты они тем самым утюгом, что был найден возле истекающей кровью Эльвиры Шимановой.

— Именно этим утюгом головы девочкам и размозжили, — угрюмо заявил доктор Коноплянкин, посмотрев на судебного следователя Глушко. — Характер их ран указывает на это. Да и голову их соседки также этим утюгом разбили, — вновь авторитетно добавил доктор, оглядывая присутствующих господ. — Думаю, что смерть наступила не сразу, отсюда многочисленные удары. Злодей добивал бедных девочек.

— Я уже приобщил утюг к вещественным доказательствам. Как и раздавленные очки, — в свою очередь заявил судебный следователь Глушко, занеся названные предметы в протокол осмотра места преступления. — Оба предмета окровавленные… А нож, коим ее искололи, вы не нашли?

— Нет, — отозвался полицейский надзиратель Полторак. — Верно, убивец с собой унес…

— На кухне еще посмотри, — приказал участковый пристав Городецкий надзирателю.

Полторак немедля отправился на кухню, и тут подала голос соседка Клавдия, до этого момента молча, незаметно и не без любопытства наблюдавшая за происходящим. Как ни крути, а господа из полиции есть власть. И посмотреть завсегда интересно, как силы правопорядка действуют в таких вот ужасных обстоятельствах, каковые тоже случаются не каждый день. Может, они чего-то не так делают и не грех им подсказать, как надобно бы правильнее?.. Да и будет о чем рассказать после товаркам.

— У Эльвиры ребеночек был… годовалый, — произнесла Клавдия Ивановна. — А теперя его нету.

— И куда он подевался? — недовольно глянул на нее участковый пристав Городецкий.

— А это вас надобно спросить! Вы ведь у нас полиция, — с некоторым вызовом произнесла Клавдия Ивановна и без смущения посмотрела прямо в глаза пристава. Тот не выдержал женской суровости и отвел в сторону тяжелый взор.

— Вы ведь соседкой будете потерпевшей? — тронул Клавдию за руку судебный следователь Глушко.

— Ага, соседкой, — ответила Клавдия Ивановна и с интересом посмотрела на видного черноволосого мужчину. Кажется, этот господин среди всех находящихся в доме приват-доцента Эмилюка был главным. И этот первейший представитель власти в данный момент обращался именно к ней, что польстило ее самолюбию.

— Мне надобно вас опросить, — промолвил Глушко и добавил: — Давайте отойдем немного в сторонку.

— Ну, коли надо — опрашивайте, — степенно произнесла Клавдия Ивановна и, слегка раскачиваясь из стороны в сторону, неторопливо последовала за судебным следователем — цену она себе хорошо знала. Не какая-то там базарная баба с еврейского базарчика, а женщина — самая что ни на есть серьезная!

— Расскажите, что вы знаете об этом деле, — по-деловому начал допрос судебный следователь, достав памятную книжку и карандаш.

— Дак ничо я об ентом деле-то особо и не знаю, — последовал ответ, совершенно не устроивший господина Глушко.

— Ну как же? — искренне удивился судебный следователь. — Это ведь вас позвала потерпевшая Корякина, а не кого-то другого? — посмотрел на женщину судебный следователь.

— Ничо она меня не позвала, — поправила следователя Клавдия Ивановна. — Она пришла ко мне и сказала, что девочек ее убили. И велела бежать за городовым.

— И вы побежали?

— Побежала, — кивнула женщина. — Нашла городового. Он в будке находился, замерз, видать… Я его сразу разглядела, там фонарь горел.

— Так, уже хорошо, — подбодрил свидетельницу судебный следователь Глушко. — И что именно вы ему сказали?

— Сказала ему, что в доме Эмилюка на Жуковке произошло смертоубийство. Детей двоих убили насмерть. Девочек.

— А что городовой?

— Тот пошел со мной, чтобы убедиться. Верно, не очень-то он мне поверил. — Клавдия Ивановна покачала головой. — Ну, пришли. Городовой в дом зашел и выскочил оттуда как угорелый. Вот с такими глазищами! — показала она пальцами размеры глаз, каковые удалось узреть у перепуганного полицейского. — Верно, увидел, что там творится. — Клавдия Ивановна немного помолчала. — Потом велел нам ничего в доме не трогать и побег обратно. Наверное, в полицейский участок. Мол, я скоро…

— Вы в дом входили? — задал вопрос судебный следователь.

— Ага. Как городовой-то убег, я решила посмотреть, что да как там… Вошла в дом, а там, — Клавдия Ивановна приложила ладонь ко рту и всхлипнула, — девочки мертвые Оксана и Юлечка лежат, и головы у них разбиты. И что за изверг такое содеял? Убить его мало! — Она снова всхлипнула, посмотрела на судебного следователя и замолчала.

— Что было потом? — записав что-то в памятной книжке, задал следующий вопрос Глушко.

— А потом городовой возвернулся. А с ним — вы пришли и другие господа полицейские. Позже еще и врач приехал на извозчике… Два гривенника заплатил.

— Это все? — посмотрел на женщину судебный следователь.

— Все, — ответила Клавдия Ивановна.

Покуда судебный следователь Глушко опрашивал Клавдию Ивановну и пытался после этого получить хоть какие-нибудь полезные для следствия сведения от обезумевшей от горя и мало чего понимающей Авдотьи Корякиной, полицейский надзиратель Полторак согласно протоколу отправился опрашивать ближайших соседей потерпевшей. В кратчайшие сроки важно было узнать: не видел ли кто-нибудь из них часа два назад или, быть может, два с половиной каких-нибудь подозрительных людей; или, может, заприметил нечто странное, чего в обычные дни не встретишь. Вскорости Полторак вернулся весьма довольный, ведя с собой знакомца Корякиных и Шимановых, молодого мужчину лет тридцати, проживавшего на Второй Екатерининской улице и, можно сказать, соседа.

— Вот он видел убивца, — с порога торжествующе заявил полицейский надзиратель Полторак. — Работает учителем арифметики в земском начальном училище Адмиралтейской слободы, зовут его Тимофей Боборыкин, и квартира его находится через три дома от дома приват-доцента Эмилюка. Расскажи господину судебному следователю, что видел, — потребовал Полторак и слегка подтолкнул учителя арифметики вперед.

— Я готов, — охотно ответил молодой человек.

Судебный следователь дружелюбно посмотрел на Боборыкина и мягко поинтересовался:

— Как ваше отчество, позвольте вас спросить?

— Игнатьевич, — ответил учитель арифметики.

— Тимофей Игнатьевич, — в том же мягком уважительном тоне произнес судебный следователь, — расскажите, пожалуйста, что вы видели?

— Часов в пять или в шестом часу пополудни я видел, как с улицы Жуковка на Вторую Екатерининскую, где я как раз и проживаю, выскочил почти бегом мужчина, — начал давать показания учитель арифметики Боборыкин. — Направлялся он, как мне показалось, в сторону Кузнецкой улицы. С собою нес ребенка, закутанного в одеяло.

— А откуда вы знаете, что это был ребенок? — быстро спросил Глушко. — Может, это был обычный сверток с бельем. Или вообще… полено… Мало ли чего?

— Тот мужчина шел очень быстро, буквально не разбирая дороги, потом на повороте поскользнулся и упал. И выронил сверток, как вы изволили выразиться. И почти сразу же раздался плач. Это был плач маленького ребенка, — уверенно заключил Тимофей Игнатьевич и немного насмешливо глянул на судебного следователя. — Полено не умеет плакать.

— Украл, стало быть, убивец мальчонку-то, — снова встряла Клавдия Ивановна в разговор и, встретившись со строгим взглядом участкового пристава, тотчас замолчала.

— Насчет полена спорить с вами не стану… Опишите поточнее мужчину, что нес ребенка, — попросил учителя судебный следователь Глушко и приготовился записывать показания в памятной книжке.

— Он был возбужден, очень торопился и, как я уже говорил вам, поскользнулся, упал и выронил ребенка прямо в снег, — ответил Тимофей Боборыкин. — Ребенок прокатился по снегу и заплакал, но мужчина, не отряхивая от снега ни одеяло, ни свое пальто, даже не попытался успокоить ребенка, взял его и поспешил дальше, будто бы его кто-то преследовал. Мне показалось это весьма подозрительным. Выронить ребенка и не поинтересоваться, не случилось ли с ним что-то, не ударился ли он головой… Как будто и правда он нес простое полено…

— Вы мне вот что скажите, вы раньше этого мужчину видели?

Вопрос был наиважнейший для следственного дела. И судебный следователь получил весьма неожиданный ответ, который позволял следствию найти «генеральную линию» и предпринять в расследовании случившегося на улице Жуковка вполне резонные шаги.

— А то как же, — несколько удивленно произнес учитель арифметики. — Я его сразу узнал, как только он выбежал. Это был Зиновий Шиманов. Муж Эльвиры Максимовны… Только таким взволнованным я его никогда раньше не видел. Всегда спокойный такой, рассудительный, издалека поздоровается, а то еще рукой махнет в знак приветствия. А тут оно вон как…

— Вы можете еще что-то сказать? Дополнить свои показания?

Учитель арифметики призадумался, потом уверенно произнес:

— Пожалуй, это все, что я могу сказать, господин следователь.

— Что ж, вы нам очень помогли.

В этот же день судебным следователем Валентином Валерьевичем Глушко было вынесено постановление о розыске мещанина Зиновия Ивановича Шиманова, подозреваемого в двойном убийстве и нанесении тяжких увечий своей супруге. Уже вечером в городские и уездные полицейские управления, а также в жандармские и на железнодорожные станции разошлась по телеграфу, почте и служебными курьерами рассылка личности подозреваемого. Фотография Шиманова появилась и в «Полицейских новостях». Городовые, имея при себе снимок подозреваемого и ориентировки, проверяли постоялые дворы, трактиры, ночлежки, вокзалы, осматривали прохожих, но розыск ни к чему не привел. Предполагаемый убивец как в воду канул.

В таком вот виде дело об убийстве сестер Корякиных Оксаны и Юлии соответственно четырнадцати и двенадцати лет; нанесении тяжких увечий Эльвире Максимовне Шимановой двадцати трех лет и пропаже годовалого ребенка Коли Шиманова вскоре попало в руки судебного следователя по особо важным делам коллежского советника Ивана Федоровича Воловцова.

Глава 2. Что надлежит сделать в первую очередь

Злодеяние, совершенное на улице Жуковка в Адмиралтейской слободе Казани, вызвало в городе большое волнение, что, впрочем, отнюдь не удивительно. Разумеется, жестокие лиходейства в Казани (а равно в иных губернских городах Российской империи) происходили и раньше и являлись не редкостью. И особой ажитации у горожан не вызывали. Но здесь совсем другой случай… С особой беспощадностью преступники убили двух малолетних девочек и похитили годовалого ребенка. Обыватели, напуганные преступлением до самого предела, невольно задавались вопросом: а что же такого произойдет дальше, если сегодня такое вершится? К чему следует быть готовыми?

В живых осталась лишь молодая женщина. Но ее до такой степени измордовали, что на ней живого места не осталось (бедняжка уже который день между жизнью и смертью барахтается, даже на секунду в сознание не приходила). И неизвестно еще, что для нее теперь будет лучше: помереть, не приходя в себя, или продолжать жить и мучиться изуродованным беспомощным инвалидом.

Правду о страшном происшествии в Адмиралтейской слободе Казани в Санкт-Петербурге узнали очень скоро. Впрочем, в век телеграфных сообщений, когда отправить телеграмму или депешу — дело нескольких минут, удивляться особо не приходится. Ну, а людей, готовых доложить вышестоящему начальству о разного рода громких происшествиях, всегда хватало везде и во всякие времена…

Все эти деяния, не знающие оправдания, произошедшие в Казанской губернии, находившейся на особом счету у правительства и у самого самодержца, заставили московское начальство продлить служебную поездку в Казани судебному следователю Воловцову на неопределенное время и взять в свои руки следственное дело, возбужденное местной полицией о случившемся на улице Жуковка. Само собой, вместе с процессуальными документами, протоколами свидетелей, вещественными доказательствами, экспертными и служебными материалами, включая рапорты, донесения и переписки по делу, а также с описью дела с перечнем всех листов и документов при обязательной нумерации.

Пристав второго участка шестой полицейской части Федор Феофилактович Городецкий встретил судебного следователя по особо важным делам Ивана Воловцова довольно прохладно. Ну а чего хорошего следует ожидать от сего московского коллежского советника с его предписанием и полномочными бумагами от самого генерал-прокурора? Разве только наставлений в высокомерном начальническом тоне да сования своего носа туда, куда совать и не следует (бумаги, что имелись у судебного следователя по особо важным делам на руках, давали ему на такое дело безграничное право).

Командированный судебный чиновник был процессуально независим, то есть не входил в подчинение никаким местным властям, включая губернатора, полицеймейстера (этот, напротив, был обязан содействовать судебному следователю в его делах) и прочих отцов города и губернии. Коллежский советник Воловцов, как и некоторые иные судебные следователи по особо важным делам, имел право возбуждать уголовные дела, производить дознание в любых его формах и даже избирать меру пресечения обвиняемым и изменять ее, ежели он посчитает это нужным. Однако приехавший в участок судебный следователь по особо важным делам был учтив и корректен, не имел склонности к высокомерию и умел быть простым в обращении, и Федор Феофилактович не то чтобы проникся к московскому гостю невероятной симпатией, но скверное предубеждение против него как-то сразу рассеялось в течение первых минут общения. А потому на его вопросы старался отвечать полно и обстоятельно, и вскоре у Воловцова о произошедших убийствах сложилось более или менее полноценное мнение.

— Вам бы еще с судебным следователем Глушко побеседовать. Он вам поболе моего скажет, — посоветовал Ивану Федоровичу на прощание участковый пристав Городецкий. И, получив в ответ уважительное «благодарю», удалился в свой кабинет, вполне довольный встречей с московским судебным следователем по особо важным делам. «Бывают же такие», — хмыкнул себе под нос Федор Феофилактович, открывая дверь в свой кабинет.

Выходило, что и среди коллежских советников попадаются вполне приятные в обращении человеки, не задирающие нос перед чиновниками низшего ранга.

Улица Московская является центральной в Адмиралтейской слободе и, начавшись от Адмиралтейского железнодорожного моста, идет прямиком к пароходным пристаням Дальнего Устья. От Московской до улицы Воскресенской, где в одном здании находились и Окружной суд и Судебная палата с двумя ее департаментами: гражданских и уголовных дел; ежели пешком топать — каблуки можно стереть. А иными словами — далековато. Посему Иван Федорович, любящий пройтись пешочком (но, право, не до такой же степени!), нанял извозчика и велел ему ехать к зданию Окружного суда, что в самом центре города. Доехав и расплатившись с возницей, вошел в здание и спросил дежурного, как ему найти господина судебного следователя Глушко. Получив ответ, прошел длинным коридором до нужного кабинета и, для приличия стукнув в дверь пару раз костяшками пальцев, открыл ее и вошел в помещение.

Кабинет судебного следователя Глушко, несмотря на электрический свет, был сумрачным. Форточка была широко распахнута, и с улицы тянуло сыростью, стол освещался неровным пятном, выхватывая из темноты края бумаг и блеск сургучных печатей. На зеленом сукне, покрывающем стол, лежало судебное дело — толстая папка, прошнурованная, с аккуратно выведенным номером на корешке. Шнур был стянут туго, концы его залиты красным сургучом, на каждом — четкий оттиск канцелярской печати. Рядом с делом — опись, сложенная вдвое.

— Можно… Разрешите представиться, судебный следователь по особо важным делам коллежский советник Иван Федорович Воловцов, — отрекомендовался московский гость.

— Просто судебный следователь Валентин Валерьевич Глушко, — сделав акцент на первом слове, представился хозяин кабинета, улыбнувшись. — Чем могу быть вам полезен?

— Вот, взгляните, пожалуйста, — протянул Глушко предписание генерал-прокурора Иван Федорович.

Валентин Валерьевич взял бумагу, внимательно прочитал ее и вернул Воловцову:

— Ах да… Мне уже сказали, чтобы я передал дело судебному следователю из Москвы… Стало быть, дело об убиении двух девочек и пропаже годовалого ребенка на Жуковке будете теперь вы вести, — без всякой вопросительной интонации промолвил судебный следователь Глушко.

— Стало быть, именно я, — ответил Иван Федорович и притворно вздохнул, будто ноша сия была для него дюже тяжела и согласился он ее нести лишь из уважения к вышестоящему начальству. — Понимаю ваши чувства, но это не моя инициатива, а распоряжение вышестоящего начальства.

Судебный следователь Глушко подошел к столу и подвинул папку с судебным делом вперед.

— Догадываюсь… Вот здесь все, что нами наработано на данный момент, — произнес он. — Все материалы приобщены к делу. Вещественные доказательства оформлены по отдельной описи.

— Вижу, что дело уже прошнуровано, — заметил Воловцов, — и оно приличной толщины.

— Мы тут тоже, как говорится, не лаптем щи хлебаем. Порядок знаем и кое-что умеем… Прошнуровано и пронумеровано, — сухо ответил Валентин Валерьевич. — Сто семьдесят шесть листов. Если вам это интересно… Печати все целы.

— Показания последнего свидетеля приобщены? — вежливо поинтересовался Воловцов, кожей ощущая, что оба они слеплены из одного теста, вот только вряд ли им удастся сработаться даже при обоюдном желании.

— Три дня назад был допрошен последний и очень важный свидетель — учитель арифметики в земском начальном училище Адмиралтейской слободы Тимофей Игнатьевич Боборыкин. В донесении все указано, — в голосе прозвучало едва уловимое раздражение.

Иван Федорович потянул папку к себе, затем проверил сургуч, провел пальцем по шнуру, словно убеждаясь в его прочности, и ответил:

— Благодарю вас, производство принимаю. А на словах ничего не желаете добавить? Мало ли… Ведь бывают детали, которые не всегда целесообразно указывать в деле.

— Более ничего, — посмотрел поверх головы Воловцова Валентин Валерьевич. — Все там, в папке… Подробнейшим образом!

— Хорошо.

Иван Воловцов взял перо и расписался внизу описи, приняв дело. Судебный следователь Глушко поставил подпись рядом — коротко, резко, будто подводил черту под состоявшимся разговором.

Папка перешла на противоположную сторону стола. С этого мгновения делом занимался московский судебный следователь. Иван Федорович кивнул на прощание, уложил судебное дело о двух убийствах и одном похищении в кожаный портфель и без промедления покинул кабинет Глушко.

Вернувшись к себе в нумер, — а Иван Федорович по-прежнему квартировал на втором этаже «Hotel de Kazan П. В. Щетинкина», находившегося на Большой Проломной улице, или, как по старинке называли горожане сию гостиницу «подворьем» или «нумерами», Воловцов дважды прочитал всю папку с делом. Потом, подперев голову ладонью, крепко призадумался.

Итак, дом на улице Жуковка в Адмиралтейской слободе города. Деревянный, из толстых брусьев, одноэтажный, отнюдь не старый, не хуже, а возможно, даже получше многих других. Ранее дом принадлежал приват-доценту Казанского императорского университета Адаму Эмилюку, подававшему большие надежды исследователю электрических явлений и земного магнетизма, однако скоропостижно скончавшемуся при невыясненных обстоятельствах несколько лет назад. После его «безвременной кончины», как писали городские газеты, во владение домом вступили его наследники — четверо племянников, которые сдали его внаем двум семьям. Дом Эмилюка — это четыре комнаты, общая кухня в доме и общий, сколоченный из досок, туалет на улице.

На момент совершения преступления в доме проживали две молодые семьи: Корякины и Шимановы. Из семейной пары Корякиных осталась только Авдотья Никифоровна Корякина, тридцати четырех лет, работница полотняной фабрики Гольдмана. Авдотья лишилась мужа три года назад: попутал леший горемычного супруга пойти на рыбалку перед самым вскрытием Волги, вот и провалился он под лед. Даже вскрикнуть не успел, только руками взмахнул, разом утоп! Случайными свидетелями произошедшей трагедии стали два рыбака, так же как и Корякин решившие (то ли чтобы испытать свою немилосердную судьбу, то ли из-за несусветной глупости, то ли из ребячьего баловства) порыбачить в опасное для этого время года и в коварном месте. Авось пронесет! Их вот пронесло. А Корякину не повезло.

Весной лед только снаружи кажется крепким, а в действительности он давно уже подтаял снизу, раскрошился, сделался кавернозным и рыхлым. Ступил не туда, куда следует, и провалился с головой. Выбраться из такой коварной полыньи крайне непросто: хватаешься за ледяные края, а они некрепкие, все обламываются. Зимой же лед тонкий, но твердый, потому что морозцем сцеплен намертво. Идешь по нему, а он только потрескивает, как будто досадует, что некто непрошеный посмел нарушить его владения.

Менее чем через год после гибели мужа Авдотья Корякина была вынуждена пойти работать — а на что прикажете содержать двух подрастающих дочерей? — для чего окончила полугодичные профессиональные курсы и поступила работницей на полотняную фабрику Гольдмана на углу улиц Жуковка и Односторонка. Ей приходилось и стоять у механического ткацкого станка, а при необходимости и красить ткани, что было небезопасно для глаз и в особенности для легких. Но это было все же лучше, нежели идти работать посудомойкой или портомоей и стирать нижнее белье невесть кому. В часы, когда было совершено нападение на ее несовершеннолетних дочерей, Корякина находилась на фабрике. Ее дочери: старшая, четырнадцатилетняя Оксана, и младшая — Юлия, двенадцати лет, — находились в тот злополучный вечер дома. Обе дочери Авдотьи Корякиной были убиты нанесением смертельных ударов по голове предположительно чугунным двухкилограммовым утюгом, найденным в соседней комнате на полу.

Шимановы — это уже полная семья, состоящая из трех человек. Глава семьи, Шиманов Зиновий Иванович, был тридцати одного года. После прохождения воинской службы три года прослужил урядником сначала в одной из волостей Свияжского уезда, а потом и в самом Свияжске при управлении уездной полиции. Затем перебрался в Казань и устроился приказчиком в городское торгово-промышленное товарищество на паях «Ахметзян Сайдашев с сыновьями и Бакый Субаев». После чего, зарекомендовав себя исключительно с положительной стороны и приобретя должную репутацию, сделался разъездным приказчиком, то бишь коммивояжером, демонстрирующим потенциальным оптовым покупателям образцы чая и сахара — это были главные предметы торговли товарищества на паях — с правом заключения сделок. В начале 1902 года женился. В феврале 1903 года в семье родился сын, которого в честь деда назвали Николаем. На данный момент Коле шел второй год от роду.

Супругу Зиновия Ивановича зовут Эльвира Максимовна Шиманова, в девичестве Горячева, двадцати трех лет, мать годовалого Коленьки. Уроженка города Казани, ранее проживавшая в Суконной слободе, имеет начальное школьное образование. В настоящий момент домохозяйка. Получила тяжкие ранения головы и колото-резаные раны по всему телу и невесть каким чудом осталась в живых. В сознание пока не приходила. Сын Коля вынесен из дома — предположительно отцом. Местоположение отца и сына неизвестно. Сам Шиманов находится в розыске.

Судебный следователь Воловцов налил себе чаю, сделал глоток и откусил от мягкого рогалика с маком. Вновь призадумался.

Что из всего этого следует? И что надобно сделать для продвижения дела в первую очередь? Конечно, продолжать искать исчезнувшего вместе с сыном коммивояжера Зиновия Шиманова. А еще тщательнейшим образом провести обыск в его квартире. Обшарить каждый вершок, каждый дюйм в обеих комнатах, что занимала семья Шимановых. Может быть, найдется что-нибудь такое, что поможет навести на след Шиманова. Жаль, что нельзя допросить Эльвиру Шиманову. Она ведь видела, кто пытался убить. Не могла не видеть. Но это пока невозможно. Да и неизвестно, появится ли таковая возможность вообще: уж больно в плохом состоянии женщина. А положительная динамика за прошедшие несколько дней так и не наметилась. И если она избежит смерти, то вряд ли восстановится и сделается снова полноценным человеком. Такие ранения, как у нее, бесследно не проходят…

Значит, следует еще раз допросить учителя арифметики Тимофея Боборыкина с улицы Вторая Екатерининская, что видел убийцу, несшего завернутого в одеяло ребенка. Возможно, свидетель вспомнит еще что-нибудь, за что можно будет зацепиться при дальнейшем ведении дела. Так нередко случается: проходит какое-то время, и в памяти вдруг всплывают забытые доселе мелочи и детали. А детали всегда выступают в качестве катализатора и нередко дают подобающий толчок к появлению новых версий и раскрытию многих преступлений. Может еще статься, что учитель просто обознался, ведь, когда он заприметил человека с ребенком на руках, час был вечерний, накатили уже сумерки. И он мог принять за Зиновия Шиманова кого-то, просто на него очень похожего. Плюс одетого так же, как он.

Ивану Федоровичу как-то не очень верилось, что жену и соседских девочек убил бывший полицейский урядник, ранее состоящий на государевой службе, в обязанности которого в первую очередь входили охрана спокойствия и безопасности граждан и пресечение любых возможных преступлений. Хотя нельзя отрицать и другого варианта: в жизни Зиновия Шиманова злоключилось нечто такое, от чего он вполне мог тронуться рассудком.

Глава 3. Что там за письмецо?

На следующий день судебный следователь по особо важным делам Иван Воловцов в сопровождении двух полицейских надзирателей Ферапонта Громыхайло и Георгия Ступина пришел в дом Эмилюка на улице Жуковка в Адмиралтейской слободе города, где произошло злодеяние, от которого до сих пор не мог оправиться целый город.

Кровь на половицах уже вытерли (от нее остались лишь темные пятна), но разбросанные вещи, дожидаясь Воловцова, лежали в неприбранном виде. Стараясь не задевать разбросанных по полу предметов, Иван Федорович принялся тщательно осматривать комнаты, а надзирателям велел тщательно обыскать квартиру и не пропускать ни единого уголка!

Шимановы занимали в доме приват-доцента Адама Эмилюка две комнаты. Одна, что была побольше, несла функцию залы. Та, что поменьше, служила спальней. В зале имелось все, что положено для «большой» комнаты в доме: два окна за бархатной занавесью; пружинный нестарый диван под велюровой обшивкой с мягкими валиками в головах и ногах и высокой резной спинкой с полочкой на самом верху; стол со стульями, на полу большой ковер с замысловатым псевдогеометрическим рисунком. Еще в зале помещался двухстворчатый шкаф с фарфоровой посудой за стеклянными дверцами, лакированный массивный комод едва ли не в рост человека и столик с заграничным граммофоном на нем. В открытом нижнем ящичке столика стояли граммофонные пластинки, односторонние и совсем новые двухсторонние немецкой компании «Одеон», всего штук десять-двенадцать. Можно сказать, самая настоящая коллекция. Наличие бархатных штор, ковра и граммофона с пластинками подтверждало вполне сносный материальный достаток семьи. Похоже, Зиновий Шиманов прилично зарабатывал на своей должности выездного приказчика. И заключаемые им сделки в разных городах и весях как Казанской губернии, так и за ее пределами приносили, надо полагать, хорошие результаты в плане денежного вознаграждения.

Вторая комната была намного меньше и использовалась в качестве спальни и одновременно детской. Там стояла широкая супружеская кровать, в дальнем уголке — деревянная детская кроватка на деревянных колесиках. Имелся еще лакированный столик с фотографической карточкой супругов Шимановых в деревянной рамочке на нем; швейная машинка «Зингер» с ножным и ручным приводами и вместительный бельевой шкаф. Пол в спальне имел пару ковриков у кроватей. На полу — коробка из плотной трехслойной бумаги, почти доверху наполненная детскими игрушками. Именно в спальне было найдено на первый взгляд бездыханное тело Эльвиры Шимановой с лицом, превращенным в кровавое месиво, и телом с множеством колотых ножевых ран, как если бы кто-то не слишком умелый упражнялся в нанесении человеку ударов ножом. Еще произошедшее походило на месть, яростную и жестокую, в которой совершенно не существовало никаких границ.

Обыск у Шимановых проходил, можно сказать, безрезультатно. Найдена была лишь фотографическая карточка Коли. Очевидно, его сфотографировали по случаю, когда ему исполнился ровно год. Симпатяга малыш с пухлыми щечками сидел в рубашонке с расстегнутым воротом и с чарующей улыбкой смотрел прямо в объектив. В его взгляде можно было прочитать удивление и покорность.

Полицейские надзиратели Ферапонт Громыхайло и Георгий Ступин являлись большими специалистами в деле досмотров и обысков, и ежели бы в квартире имелось что-нибудь стоящее, то они непременно бы отыскали. В итоге так оно и произошло. Судебный следователь Воловцов с полицейскими надзирателями собирались уже покидать дом несолоно хлебавши, как Георгий Ступин со словами «погодите-ка» вторично открыл ящики комода, что стоял в зале. Что надзирателя толкнуло это сделать, он так и не сумел ответить, хотя Иван Федорович и спрашивал его позже об этом, желая узнать причины, побудившие его вернуться к комоду. Словом, Ступин вновь открыл ящики комода и, пошарившись в бумагах короткое время, вытащил из них распечатанный конверт.

— Щас глянем, что там прячется.

В конверте находился исписанный мелкими буквами листочек — письмо Зиновия Шиманова жене из неблизкого уездного городка Козьмодемьянска, славившегося всероссийской лесной ярманкой и гнутой мебелью из черемухи. Когда Георгий Иванович прочитал письмецо, то немедленно передал его Ивану Воловцову, отнюдь небезосновательно посчитав письмо существенным для следствия.

— Гляньте, господин судебный следователь, что там за письмецо, — протянул он конверт Ивану Федоровичу.

Тот взял послание, внимательно прочитал его и призадумался. Письмо было датировано серединой марта месяца нынешнего года. Значит, Эльвира получила его совсем недавно. Заканчивалось письмо следующими словами:

“Новые неприятности обрушились на мою голову. Как известно, беда не приходит одна. Боюсь, увидимся не скоро. Люблю и целую. Обними за меня Кольку.

Ваш Зиновий”.

Так, может, и правда у Шиманова случился психический срыв? Что-то его очень сильно потрясло, что мозги набекрень встали? И он стал совершать преступные действия, не отдавая себе в том отчета? Скажем, вернулся он неожиданно из этого самого Козьмодемьянска и застал в супружеской постели жену в объятиях любовника. Ну и сорвался — ударил ее несколько раз по голове и лицу чугунным утюгом и истыкал в ярой ненависти подвернувшимся под руку ножом. А девочек, Оксану и Юлю Корякиных, порешил тем же утюгом, как ненужных и опасных свидетельниц, которые, конечно, не могли не знать о приезде Шиманова и прекрасно слышали крики от ужаса и боли Эльвиры Шимановой. Совершив злодейство, Зиновий пришел в разум, ужаснулся содеянному, забрал сына и уехал обратно в свой Козьмодемьянск, чтобы в Казани более не показываться.

Тогда почему обманутый муж в порыве безумной ярости не убил любовника своей жены? Или тот как-то умудрился сбежать? Неужто никто не видел улепетывающего по улице человека босиком и в одном исподнем?

— Георгий Иванович, организуй запрос в Козьмодемьянск. Нас интересует все, что связано с Зиновием Ивановичем Шимановым, — обратился судебный следователь Воловцов к полицейскому надзирателю Ступину.

— Понял, ваше высокоблагородие, — охотно отозвался Георгий Иванович.

— Ты же, Ферапонт Ильич, продолжай розыски Шиманова, — посмотрел Иван Федорович на другого полицейского надзирателя. — У возможного преступника на руках годовалый ребенок, такого не заметить невозможно. Постарайся узнать, не уехал ли он из Казани. А я пока поговорю с учителем Боборыкиным…

Полицейские надзиратели Ферапонт Громыхайло и Георгий Ступин были приданы прибывшему в феврале месяце в Казань судебному следователю по особо важным делам коллежскому советнику Ивану Воловцову в помощь при расследовании нескольких убийств, совершенных из одного оружия с использованием пули с шестигранным донцом. А значит, скорее всего убийства совершал один и тот же человек. Весьма интересующий полицию города Казани и не только. Преступник был опасен, поскольку являлся стрелком безо всякого преувеличения феноменальным, убившим одну из своих жертв — а именно вторую — выстрелом в голову с расстояния триста с лишком саженей. Причем погоды стояли в день убийства ветреные, каковыми они и бывают весьма часто в местности, что зовется казанскими обывателями Дальним Устьем. В таком сложном и многогранном деле один в поле не воин, вот Иван Федорович и попросил или потребовал — это уж вы как хотите, так и понимайте — у казанского полицеймейстера Павла Борисовича Панфилова парочку помощников из числа грамотных и расторопных полицейских надзирателей.

Полицеймейстер Панфилов исполнил то ли просьбу судебного следователя по особо важным делам Воловцова, то ли требование без всякого промедления. Причем выбор был сделан не из самых худших полицейских, каковых отдать было бы не жалко, дескать, на тебе, боже, что нам негоже, — а мысль такая полицеймейстеру поначалу как раз и приходила. Напротив, для московского гостя были отобраны наилучшие из самых лучших полицейских чинов младшего начальствующего состава, кои зарекомендовали себя как отменно знающие свое дело и проявившие свои способности не единожды. Выбранные Павлом Борисовичем полицейские надзиратели гарантированно в грязь лицом перед московским гостем не ударят, полицию Казани позором не покроют и не дадут повода хаять ее и поносить в обеих столицах. К тому же поймать этого феноменального стрелка было также первейшей задачей и его, казанского полицеймейстера Панфилова. Ведь он нес персональную ответственность перед государем императором, правительством империи и казанским губернатором в выполнении своей главной задачи — охраны порядка и общественного спокойствия. И отвечал за выполнение прочими чинами полиции возложенных на них обязанностей как своими обязанностями и чином, так и своей головой…

Из Первой полицейской части был откомандирован в распоряжение судебного следователя Воловцова полицейский надзиратель Георгий Ступин. Это был тот самый служитель закона, что выследил и заарестовал аристократа из мира фартовых и блатных, известного карманного вора-маравихера Потапа Петергофского. Его не смогли поймать самые опытные сыщики Первопрестольной и Северной столиц, где он чаще всего и бывал. А вот Георгий Иванович — взял да и сумел! Расставил капканы и ловушки в нужных местах, как опытный охотник, запасся терпением, что далеко не каждому под силу, и матерый зверюга попался. На кармане, то бишь с поличным. Георгий Иванович лично выследил Потапа Петергофского, в самый момент кражи оказался аккурат рядом с ним, схватил вора буквально за руку и не дал гастролеру сбросить ловко похищенный лопатник[2]. За что и получил серебряный с позолотой «Знак отличия ордена Святой Анны» с бантом из орденской ленты, пятьдесят рублей ассигнациями и очередной чин губернского секретаря[3]. Подобного рода задержаний было у Георгия Ивановича не одно и не два. Кстати, именно с его непосредственным участием было предотвращено намечавшееся членами нелегальной анархической организации Казани покушение на управляющего казанской казенной палаты Карла Штенгера. Так что получение Георгием Ступиным чина губернского секретаря — а явление это было не частым среди полицейских надзирателей — было им вполне заслужено.

Вторым в помощь судебному следователю Воловцову был направлен служивший в Четвертой полицейской части города полицейский надзиратель Ферапонт Громыхайло. Этот держал в кулаке практически всю городскую Суконную слободу (вместе с Архангельской, которая также территориально входила в район Четвертой полицейской части города). А Суконка, как называли ее местные жители и прочие горожане, благонравием и законопослушанием отнюдь не отличалась. Пьяные скандалы, поножовщина, проституция, воровство и кражи — вот неполный перечень противузаконных деяний, отличающих Суконную слободу, к примеру, от слободы Академической, Пороховой, Восстания или даже Ягодной. Чужие на Суконку и не совались: можно было в лучшем случае неслабо огрести по мордасам, остаться без штанов, а то и вовсе распрощаться с жизнью. Или пропасть неведомо куда, да так, что ни одна сыскная собака за год не отыщет…

Силушкой Ферапонт Ильич обладал недюжинной. Мог выйти победителем и против двоих и против троих, что случалось частенько и Ферапонта не особо и напрягало. А еще сей полицейский надзиратель был смышлен и расторопен и схватывал на лету все сказанное, чего, глядя на него, увальня такого, и не скажешь. И такой обманчивостью облика Ферапонт Ильич неоднократно пользовался в розыске, при поимке и изобличении лиц, занимающихся противузаконными деяниями. Многие люди, имеющие нелады с законом, разного рода хитрованы-мошенники, аферисты и даже червонные валеты[4] не воспринимали его всерьез, полагая, что он человек недалекий и не ему с ними тягаться. И напрасно. Ферапонт Громыхайло примечал самые малейшие ошибки, совершенные гражданами, преступившими закон. И мог обвести вокруг пальца мошенника так, что он поначалу и не понимал, каким это образом он очутился в допросной комнате и напротив него сидит судебный следователь и задает неприятные вопросы. К тому же в знакомцах у Ферапонта Ильича были блудницы, блатняки, барыги, красные фартовики[5] и прочая разношерстная публика, среди которой имелись и такие, кто делился с Громыхайло интересующей его информацией. А барабанщик[6] в среде фартовых да блатняков — это оружие почище ручного пулемета Мадсена.

После открытия судебным следователем Воловцовым следственного дела по факту совершения трех, а затем и четвертого убийства (был убит в собственной квартире не кто иной, как вице-губернатор Казани), объединенных в одно производство, полицейские надзиратели Громыхайло и Ступин исполняли поручения Ивана Федоровича справно, точно и с похвальным рвением. Именно они успешно вели разыскные действия и обнаружили заказчиков двух убийств из четырех с убедительными доказательствами, против которых не поспоришь. Они же, устроив засаду, технично и четко провели задержание этого феноменального стрелка-снайпера вместе с его подручным. Конечно, сия операция проводилась согласно плану, придуманному от начала и до конца судебным следователем по особо важным делам Воловцовым, что ничуть не умаляло значимости участия Ферапонта Громыхайло и Георгия Ступина в задержании убийц. Конечно, выступая в качестве наживки для преступников, Иван Федорович во многом рисковал, хотя риск был вполне оправдан как по полученным конечным результатам, так и тем, что на полицейских надзирателей Ступина и Громыхайло можно было полностью положиться. И они не подвели: взяли злодеев, как говорится, тепленькими, не дав стрелку-снайперу выстрелить в Воловцова из своей знаменитой винтовки английского изобретателя Витворта. И Иван Федорович остался цел и невредим, на что и рассчитывал всецело, задумывая данную операцию с наживкой в виде себя. Так почему бы и дальше не поработать с такими проверенными полицейскими, как Ферапонт Громыхайло и Георгий Ступин?

Глава 4. Очки как прямая и неопровержимая улика

Ответ на запрос из Козьмодемьянска пришел быстро. В нем говорилось, что Зиновий Шиманов уже три недели, как находится под следствием за мошеннические действия и составление подложных документов при оформлении сделок с оптовыми покупателями чая и сахара. И что находится он в следственном отделении козьмодемьянского острога вместе с иными преступными элементами.

Судебный следователь по особо важным делам Воловцов, выражая неодобрение, покачал головой. Вот он, этот розыск! По всей России разослали ориентировки, а в крошечный городишко, отстоявший от Казани всего-то на двести верст, позабыли! Прямо скажем — непорядок!

Это известие было печальным и одновременно важным для ведения следственного дела по преступлению, совершенному на улице Жуковка в Адмиралтейской слободе.

Печальным было то, что бывший урядник полиции оказался явным мошенником, использующим подложные документы, что усугубляло его вину, поскольку он более других знал, что его действия противузаконны. Факт же того, что Зиновий Шиманов «отдыхает» в следственном отделении тюрьмы, снимало с него все подозрения в двойном убийстве несовершеннолетних и нанесении тяжких увечий супруге.

Тогда кто же в таком случае сотворил все эти ужасные злодеяния в доме Эмилюка по улице Жуковка? Кто тот человек, столь безжалостно убивший ни в чем не повинных детей — двух девочек Оксану и Юлию четырнадцати и двенадцати лет? Можно ли после совершенного назвать его человеком? И как земля его носит после содеянного?

Но тогда кого, столь похожего на Зиновия Шиманова, увидел учитель арифметики Боборыкин? И вообще, не является ли это его «видение» плодом фантазии или специально продуманным хитрым маневром, чтобы пустить следствие по ложному пути? Если это действительно так, то зачем ему это нужно? И каковы настоящие причины для того, чтобы оболгать невиновного человека?

Побеседовать с господином Боборыкиным надлежало как можно скорее…

Тимофей Игнатьевич Боборыкин проживал в собственном доме, доставшемся ему от отца, Игнатия Афанасьевича Боборыкина, убитого в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов. Погиб Игнатий Афанасьевич в сражении под Плевной, имея чин бомбардира-наводчика, равный ефрейтору в пехоте. В той же дальней стороне он и был похоронен в общей могиле вместе с другими героями сразу же после боя и с воинскими почестями: священник совершил чин отпевания, над свежей могилой прозвучал ружейный салют, а потом ратники совершили молитву «на всех». Над захоронением установили крест с надписью: «Здесь покоятся воины, павшие за освобождение Болгарии».

Малолетний Тимоша остался проживать один с матерью, что в те времена было нередко, и многие мальцы росли без пригляда отцов, частенько выбирая в жизни скользкую дорожку.

Пенсиона, получаемого за погибшего на поле битвы отца, а это всего-то три рубля, на житье, конечно же, не хватало, и Маргарита Степановна Боборыкина была вынуждена работать посудомойкой в известном в городе трактире Меркулова. Платили в трактире не шибко, однако вместе с пенсионом за погибшего отца у нее получилось вырастить сына, выучить его, поднять на ноги. И когда он начал работать учителем арифметики в земском начальном училище Адмиралтейской слободы, Маргарита Боборыкина тихо и незаметно отдала богу душу, вероятно, посчитав свою миссию в этой жизни полностью выполненной, в чем с ней нельзя не согласиться. Такова была участь многих матерей, растивших сыновей без отцов. На момент прихода к ее сыну судебного следователя по особо важным делам коллежского советника Воловцова Тимофей Игнатьевич продолжал учительствовать в земском начальном училище и проживал в родительском доме, ставшем уже его собственностью, ведя при этом одинокий образ жизни вечного холостяка, что, похоже, его вполне устраивало.

Вторая Екатерининская улица шла поперек улицы Жуковка, и дом Боборыкиных стоял почти на самом углу, неподалеку от дома приват-доцента Эмилюка, где проживали семьи Шимановых и Корякиных. Конечно, Тимофей Игнатьевич хорошо знал обе семьи и, как всякий сосед, несомненно, мог отличить Зиновия Шиманова от какого-либо другого мужчины.

Иван Федорович вместе с сопровождавшим его городовым доехал в открытом экипаже до нужного ему места и, наказав вознице, чтобы непременно его дождался, постучал в закрытую дверь. Когда к ним навстречу вышел хозяин дома Тимофей Игнатьевич Боборыкин, судебный следовать представился:

— Я судебный следователь по важнейшим делам Иван Федорович Воловцов… Разрешите задать мне вам несколько вопросов по делу об убийстве сестер Оксаны и Юлии Корякиных и нанесения тяжких телесных увечий Эльвире Шимановой.

— Но меня уже опрашивали, — удивленно произнес учитель математики. — Я рассказал все, что знал.

Дружески улыбнувшись, Воловцов произнес:

— Я в курсе. Но теперь дело передали мне, и я должен во всем разобраться. Давайте пройдем в дом и там поговорим.

Пожав плечами, Тимофей Игнатьевич отозвался:

— Если вы считаете нужным… Вот только у меня не прибрано, гостей я сегодня никак не ожидал. Давайте поговорим на кухне.

— Где вам будет угодно. Мы не привередливые.

— Тогда милости прошу вас. — Боборыкин гостеприимно распахнул входную дверь.

На заданные вопросы учитель арифметики отвечал примерно так же, как до этого давал показания судебному следователю Глушко. Говорил твердо, без запинок, в своих словах сомнений не допускал и был весьма убедителен. Да, он действительно видел, как в районе пяти часов пополудни с улицы Жуковка на Вторую Екатерининскую улицу, где он, Боборыкин, аккурат и проживает, свернул мужчина с ребенком на руках, закутанным в одеяло. По всему, мужчина направлялся в сторону Кузнечной улицы.

Все было именно так, как записано в следственном деле. Иван Федорович сдаваться не собирался и, устроившись за столом, записывал показания свидетеля. Раз за разом продолжал задавать вопросы, пытаясь выявить нечто новое, что не вошло в протокол допроса.

— Расскажите мне, пожалуйста, момент, как вы догадались, что это все-таки был ребенок, а не полено. Если можно, поподробнее.

Учитель арифметики вздохнул и продолжил:

— Мужчина торопился, был взбудоражен, неловко ступил и, поскользнувшись, упал, выронив ребенка. Тот заплакал. Именно так я понял, что мужчина нес в одеяле ребенка, а не какое-нибудь там… полено. Не отряхиваясь и не пытаясь успокоить плачущего ребенка, — продолжил Тимофей Игнатьевич, — мужчина поднялся, взял ребенка и поспешил дальше…

— А какого цвета было одеяло?

Иван Воловцов предполагал, что Тимофей Игнатьевич призадумается малость, как это случается с человеком, припоминавшим нечто далекое, но свидетель ответил уверенно, нисколько не сомневаясь, словно перед глазами у него всплыла картинка происходящего.

— Синее одеяло было, это я хорошо помню. У меня примерно такое же, может, посветлее чуток, да и побольше!

— А откуда вы взяли, что этим мужчиной являлся Зиновий Шиманов, а не кто-нибудь другой? — неожиданно задал вопрос судебный следователь, после чего уперся пытливым взглядом в глаза допрашиваемого.

— Как откуда? — в свою очередь уставился на него выпуклыми глазами учитель арифметики. — Это он самый и был, Шиманов. Я его хорошо знаю и обознаться никак не мог.

— По каким именно признакам вы определили, что это именно он? — внимательно смотрел на Боборыкина Иван Федорович.

— По разным, — прозвучал ответ.

— А точнее не могли бы вы назвать? — не сводил взора с учителя арифметики судебный следователь по особо важным делам.

— Ну, одежда, скажем… Ведь здоровались мы… Иной раз даже разговаривали. Лицо его хорошо знаю, походку изучил. Он это был, он! Никакого сомнения, — вполне убедительно произнес Тимофей Игнатьевич и мотнул головой. Мол, коли нет ему веры, зачем задавать вопросы?

— Хорошо, — дописал показания Боборыкина в протокол допроса Иван Федорович и протянул его допрашиваемому: — Прочтите и поставьте внизу свою подпись.

Дальше произошло следующее, малозначительное на первый взгляд обстоятельство, которое, однако, заметил Иван Федорович. Когда судебный следователь Воловцов протянул бумагу Боборыкину, тот, сильно сощурившись, так близко поднес ее к глазам, что едва не коснулся носом ее поверхности. Ивану Федоровичу стало ясно: учитель арифметики близорук и ни черта не видит без очков! Тогда как в таком случае он сумел разглядеть, да еще с дальнего расстояния, что с ребенком в вечер убийства был именно его сосед Зиновий Шиманов? И если Шиманов под следствием в городе Козьмодемьянске, находящемся от Казани за двести с лишним верст, почему Боборыкин назвал именно его? Уж не от себя ли учитель арифметики таким образом — а почему бы и нет? — отводит подозрение?

— А где ваши очки? — задал вопрос судебный следователь и в ожидании ответа невольно заметно напрягся, поскольку минутою ранее вспомнил описание места преступления и одну весьма существенную деталь: в спальне Корякиных в луже крови лежало не только орудие убийства — утюг, но и сломанные очки…

— Да потерял где-то, — последовал ответ. — Никак не могу вспомнить, где именно!

— А не припомните ли, когда вы их потеряли? — мягко и будто бы ненароком поинтересовался Иван Федорович.

— Дня два или три дня назад, — неуверенно ответил Боборыкин. — Может, четыре… Я точно уж и не помню.

«Да уж, конечно, “ не помню”… — Судебный следователь по особо важным делам внутренне усмехнулся. — А не те ли это самые очки, утерянные учителем арифметики, были обнаружены в спальне Шимановых в лужице крови рядом с окровавленным утюгом, каковым убийца Оксаны и Юлии до этого избивал Эльвиру Максимовну? — подумалось Ивану Федоровичу, и он снова внимательно посмотрел на своего собеседника. — Если это его очки (ну, а чьи еще?), стало быть, либо он и есть убийца, либо это его принял за любовника своей жены Зиновий Шиманов и так разозлился, что начал убивать».

Так или иначе, Тимофей Игнатьевич Боборыкин, скорее всего, был в день убийства сестер Оксаны и Юлии Корякиных и нанесения увечий Эльвире Шимановой в их доме. И его непременно следовало задержать.

Иван Федорович посмотрел на городового, скучающего на соседнем стуле, и поинтересовался:

— Вы там не маетесь, милейший?

— Никак нет, ваше высокоблагородие, — подобострастно ответил полицейский. — Служба!

— Ну тогда возьмите под стражу Тимофея Игнатьевича Боборыкина, подозреваемого в убийстве сестер Оксаны и Юлии Корякиных и нанесения увечий Эльвире Шимановой. Мы вместе сопроводим его в городское полицейское управление, — распорядился судебный следователь. — Надеюсь, вам не претит наше общество? — посмотрел он учителя арифметики.

— Позвольте, за что! — вскочил со своего место Боборыкин. — Я ведь ничего не делал!

— Это мы и хотим выяснить. Если вы никак не причастны к этому злодейству, то вам не стоит беспокоиться.

— С кандалами его или без них? — по-деловому уточнил городовой.

— Можно и без кандалов, — разрешил Иван Федорович.

— А он не сбежит?

Посмотрев на побелевшего Боборыкина, Иван Федорович произнес:

— Тимофей Игнатьевич интеллигентный человек, чего же ему бегать от страж правопорядка? Так ведь?

— Так-то оно так, — нехотя согласился полицейский, но перечить судебному следователю по важнейшим делам не отважился.

Загрузились в открытый экипаж, терпеливо ожидавший их на улице: приунывшего Боборыкина посадили в середине между полицейским и следователем. После чего Иван Федорович дружелюбно поторопил кучера:

— В городское полицейское управление, голубчик.

Возница усердно взмахнул поводьями, и экипаж, отзываясь резиновыми колесами на каждую колдобину, заколесил к центру города.

За время недолгой дороги Тимофей Игнатьевич в которой раз задавал Воловцову один и тот же вопрос:

— За что же вы меня арестовали?

Иван Федорович, набравшись терпения, отмалчивался и с интересом посматривал по сторонам; наконец, не выдержав, дал исчерпывающий ответ:

— Ну что же вы, как Фома неверующий?.. Чего так разволновались? Мы вас не арестовали, а только задержали. Вот выясним все про ваше участие или неучастие в преступлениях, случившихся несколько дней назад в доме приват-доцента Эмилюка, и отпустим на все четыре стороны… Или наоборот, — немного подумав, добавил Иван Федорович.

— Так за что же «наоборот»? — продолжал допытываться учитель арифметики Тимофей Боборыкин.

— Арестовать!

Похоже, он и вправду не понимал, за что его могут не просто задержать, а арестовать и запереть в камере при полицейском управлении. А может, Тимофей Игнатьевич просто хорошо играл принятую на себя роль эдакого законопослушного обывателя, совершенно не понимающего, в чем он провинился перед законом и что такого нарушил? Может, его нарушение в том, что он утерял где-то свои очки? Так за это в камеры не сажают. Ежели сажать граждан за всякие утери ключей, сумочек, зонтиков или очков, то камер по всей России на всех попросту не хватит… Впрочем, среди злодеев и убийц неплохих актеров было много, Иван Федорович на них нагляделся, некоторые из них самого Ивана Михайловича Москвина[7] могут за пояс заткнуть! Так что на мякине его было не провести…

Добрались до полицейского участка и тотчас сопроводили подозреваемого Боборыкина в кабинет Воловцова и усадили на закрепленный стул под присмотром городового. В кабинете после завершения последнего дела об одноруком стрелке-снайпере, убившего в Нижнем Новгороде четырех людей и еще столько же в Казани, включая местного вице-губернатора, ничего не изменилось. Вот только сейф пополнился важной уликой уже по новому делу.

Иван Федорович подошел к несгораемому шкафу, открыл его длинным латунным ключом и, взяв с полки поломанные очки, найденные в спальне рядом с истерзанной Эльвирой Шимановой, показал их Тимофею Игнатьевичу.

— Это ваши очки? — спросил Иван Федорович, стараясь примечать любые изменения мимики, происходящие на лице подозреваемого.

Тимофей Игнатьевич взял очки, его лицо ничего, кроме удивления, не выражало.

— А это что на них, кровь, что ли? — поинтересовался он.

— Вы признаете, что это ваши очки? — не счел нужным отвечать на вопрос Боборыкина судебный следователь Воловцов.

— Мои, — соглашаясь, кивнул Тимофей Игнатьевич, чем сильно удивил Ивана Федоровича. — Где вы их отыскали, я весь дом обшарил! Думал, что уже навсегда с ними распрощался.

— И вы не помните, где вы их потеряли, — без малейшего намека на вопрос произнес Воловцов.

— Не помню, — последовал ответ, как показалось судебному следователю по особо важным делам, не очень-то и уверенный.

— Вы спрашивали про кровь, — после недолгого молчания решил проверить слова учителя арифметики Иван Федорович. — Да, на очках кровь. Мы нашли ваши очки на месте преступления… Вы эти очки признали за свои, верно?

— Верно, — последовал ответ.

Воловцов опять немного помолчал.

— И продолжаете утверждать, что это ваши очки? — пытаясь скрыть нотки удивления в голосе, произнес Иван Федорович.

— Мои, а то чьи же? — Теперь настал черед удивляться настойчивости судебного следователя, задававшего одни и те же вопросы учителю арифметики. — Я что, свои очки, что ли, не узнаю, пусть даже и поломанные? Вот видите, небольшая царапина на стекле? — указал Тимофей Игнатьевич на тонкую, словно волос, царапинку. — Это я как-то сунул без футляра очки в карман. А там лежали ключи… Вот и оцарапал.

Следователь по особо важным делам Воловцов своего удивления уже не скрывал…

Почему Боборыкин так легко признал очки (при этом перепачканные в подсохшей крови) за свои? Ведь запросто мог бы откреститься, ответить, что предъявляемых ему очков он не узнает и что таких, как эти поломанные очки, в городе, очевидно, имеется не одна пара, поскольку сей аксессуар стал в последнее время входить в моду, вытесняя сделавшееся старомодным пенсне, а подслеповатых людей, в особенности среди пожилых, в городе немало! «Почему же именно эти очки должны быть моими?» Во всяком случае, именно так должен был сказать убийца, который хочет уйти от праведного возмездия. Такого ответа и ожидал от Боборыкина судебный следователь Воловцов. Однако задержанный стоял на своем: мои очки, и все тут! И его слова крепко вмешались в логику мышления следователя.

А потом, если это он убийца и похититель ребенка, то зачем ему было нужно с утюгом и ножом набрасываться на женщину и убивать так жестоко двух девочек-подростков? После чего похищать еще и годовалого ребенка с неизвестной целью. Причем если девочек он убил просто ударами утюга, то Эльвиру еще и истыкал не единожды ножом. Тут уже просматривается нечто личное — так полагал судебный следователь, — возможно, ярость и ненависть или что-то похожее на месть. Дескать, на тебе за все! А за что «за все»? С какой стати у слободчанина с другой улицы такое предвзятое отношение к Эльвире Шимановой? И где сейчас находится похищенный годовалый ребенок по имени Коля?

— Уведите его в камеру, — распорядился Иван Федорович. Осознавая, что дальнейшего разговора не получится. Как-то оно все не вязалось…

Обыск, проведенный в квартире учителя Тимофея Боборыкина, ничего не выявил. Никаких следов пребывания в квартире ребенка, пусть и непродолжительное время, обнаружено не было. Где и как искать Колю — было совершенно неведомо. Причину похищения малого дитяти не удалось прояснить даже на малую толику…

Полицейский надзиратель Ферапонт Громыхайло захаживал в подвал, где находилась камера для задержанных, махал перед носом учителя арифметики своим пудовыми кулачищем и громогласно требовал:

— Говори, гад, куда ребятенка подевал!!!

Имелись обстоятельства, когда лучше бы ему не попадаться на глаза. Не любил полицейский надзиратель Ферапонт Ильич Громыхайло, когда причиняется вред или боль малым детям и беспомощным старикам. И тем мерзавцам и негодяям, кто мог такое себе позволить, Громыхайло вполне мог выписать смачную оплеуху. Может, и не одну…

Конечно, Боборыкин делал круглые глаза (отчего становились они еще выпуклее и, казалось, вот-вот готовы были выскочить из орбит и шариками покатиться по полу) и отнекивался. Дескать, не ведает, про какого ребятенка идет речь. И уж, конечно, он не крал никакого годовалого дитяти, чего и в мыслях у него никогда не случалось. Да и зачем ему, заядлому холостяку, малое дите? Хлопоты с ним одни! Он и управляться-то с ним не умеет…

— А может, пацаненка цыганам продали? — высказал разумное предположение Ферапонт Громыхайло. — У нас на Суконке пару лет назад произошел подобный случай. Семья одна по фамилии Малявины проживала во Флегонтовом переулке, — начал рассказывать полицейский пристав. — Семь ребятишек у них, отец-инвалид и старая бабка под девяносто лет, парализованная и не ходячая уже. Сама Малявина, жена инвалида, кем только не работала: и портомоей, и посудомойкой, и торговкой на базаре, а все впроголодь они жили, много хуже других. А на Суконке шибко богатых-то и нетути. И вот в тыща девятьсот третьем годе, верно, совсем невмоготу стало. И они своего самого малого пацаненка — году ему еще не исполнилось — цыганам и продали…

— Зачем? — спросил своего товарища Георгий Ступин.

— Чтобы на жалость давить, попрошайку из него сделать. А позже воровать научить, — ответил полицейский Громыхайло резонным тоном, как само собой разумеющееся. — Так у них заведено.

— А у них что, у цыган тех самых, разве своих детей нету, что ли? — задал резонный вопрос Ступин. — По улице целыми толпами шастают, а за ними еще куча детишек бегут — мал мала меньше.

— Есть, конечно, — ответствовал Ферапонт Ильич. — Только вот по традиции цыганской в семье у них непременно должен быть хоть один сын. Я вот знаю семью, где одни девки получились, восемь девиц! А коли одни дочери народились, глава семьи берет на воспитание пацаненка со стороны. Часто просто покупает. И национальность их никакой роли для него не имеет: будь мальчонка русский, татарин или даже еврей.

— Что ж, такой вариант тоже исключать нельзя, — в задумчивости произнес судебный следователь Воловцов. — Только зачем нашему учителю все это? Хлопоты ему действительно ни к чему. Продавать тоже бы не стал… Не голодает, да и зарабатывает неплохо.

В виновности учителя арифметики Тимофея Боборыкина у судебного следователя Ивана Воловцова полной уверенности не имелось. А точнее сказать, не было уверенности вовсе. Не вязалось как-то ужасное деяние, совершенное в доме приват-доцента Эмилюка на улице Жуковка, с обликом и поведением учителя арифметики Боборыкина. Речь совсем не о том, что учитель не может быть преступником… Такое тоже порой происходит, взять хотя бы недавний случай, свершившийся в одной из московских гимназий, где учитель русской словесности Венедикт Износков — мужчина сорока с лишком лет — предпринял попытку насильственного растления гимназистки выпускного класса в возрасте семнадцати лет. Что такое на него нашло, обычно спокойного и рассудительного педагога со стажем в семнадцать лет, — совершенно непонятно. Из уравновешенного преподавателя и доброго наставника он вдруг превратился в крайне возбужденного мужчину, как будто бы в него сам бес вселился! Учитель русской словесности вдруг принялся хватать гимназистку за разные интересные выпуклости, говорить базарные скабрезности и шумно сглатывать обильно выделявшуюся слюну.

Девицу от насилия спасло лишь то, что она являлась лучшей ученицей по предмету «гимнастика» и с помощью кулаков сумела отбиться от приставучего мерзкого охальника, а затем, стараясь обезопасить себя от дальнейших его посягательств и уберечь свою невинность, влезла на ближайшее дерево (не каждая барышня смогла бы это проделать) и принялась громко звать классных дам на помощь. Дело закончилось тем, что учителя словесности задержали, помурыжили малость в полицейском участке, после чего свезли в дом скорби, где ему, как оказалось, было самое место. А вот барнаульский учитель городского начального училища некто Эраст Слонимский был осужден судом на ссылку и отлучение от преподавательской деятельности за неприкрытые атеистические воззрения и антиправительственные высказывания, порочащие имя и честь глав Российской империи.

Ужасные деяния не стыковались и с самой личностью учителя арифметики Тимофея Игнатьевича Боборыкина по двум основным причинам. Он не стал (хотя и мог) скрывать, что поломанные очки, найденные на месте преступления, принадлежат ему. А ведь он мог потерять их ранее, зайдя к Эльвире Шимановой, скажем, за солью, за день или два до случившейся с ней и ее соседями трагедии. И совсем не вязалось с образом учителя арифметики земского начального училища Адмиралтейской слободы похищение годовалого ребенка, к примеру, ради продажи цыганам. Ибо следов пребывания Коли Шиманова в доме Боборыкина, даже самых малейших, выявить не удалось.

Пролить свет на трагические события, произошедшие в доме Эмилюка по улице Жуковка, могли показания Эльвиры Шимановой. Они бы разом все решили, и дело сдвинулось бы с мертвой точки. Судебный следователь Воловцов, узнав личность преступника, предпринял бы все необходимые следственные действия и с помощью полицейских надзирателей Громыхайло и Ступина вскорости, несомненно, поймал бы жестокого убивца и передал его в ведение прокуратуры и суда. А сам с чистой совестью отбыл бы в Первопрестольную (он и так здесь слишком надолго задержался) и с удовольствием передохнул бы от затянувшихся казанских передряг где-нибудь во Флоренции. Но допрашивать Шиманову было совершенно бесполезно. По предварительному врачебному заключению, Эльвира Максимовна оказалась лишена слуха и зрения, причем восстановление оных признано невозможным. Ее умственная деятельность на данный момент была сильно заторможена, и вряд ли удастся это со временем как-то существенно поправить. Учитель же по-прежнему отрицал свое участие в трагедии, случившейся в доме Эмилюка, по-жабьи пучил на допросах глаза, а однажды даже (вполне искренне) разрыдался от обиды, а может, и от собственного бессилия, когда ему предложили добровольно сознаться в убийстве несовершеннолетних сестер Оксаны и Юлии Корякиных. И следствие по сему делу — такое случается, когда не имеется ни улик, ни каких бы то ни было зацепок, — зашло в тупик. И походило на то, что возвращаться оно из этого тупика не собирается. Не имелось даже более или менее достоверных версий о том, что все же произошло в доме Эмилюка и кто в том повинен.

Однако вскоре новое обстоятельство, на первый взгляд не имеющее ничего общего с преступлением, совершенном на улице Жуковка, дало новый толчок следственным действиям, проводимым судебным следователем Воловцовым и двумя приданными ему в помощь полицейскими надзирателями Ферапонтом Громыхайло и Георгием Ступиным. И появившийся поворот еще более усилил сомнения Ивана Федоровича в причастности учителя арифметики Тимофея Боборыкина к тому, что случилось в последней декаде марта 1904 года в доме приват-доцента Адама Эмилюка в Адмиралтейской слободе по улице Жуковка…

Глава 5. Не умаляйте своих заслуг

Март закончился, а вот зима, как это нередко случается, сдаваться не собиралась и стойко держала свои позиции, завоеванные за время долгих морозов. Снег потемнел, превратился в кашу из обледенелой снежной колючей крошки, сильно затрудняющей ходьбу, но таять, похоже, не собирался. Дни стояли какие-то тягучие, серые и унылые. Настроение было тоже не ахти, под стать пасмурной погоде. Новой информации ни от Громыхайло, ни от Ступина не поступало, хотя бездельниками их назвать было бы несправедливо: они не плевали в потолок семечной шелухой, не били баклуши, а усердно и целыми днями добывали крохи сведений — настолько ничтожные, что следствию от них не было ни тепло ни холодно.

Необходимо было как-то сдвигать застрявшее разыскное дело с мертвой точки, и Иван Федорович направил свои стопы на улицу Воскресенскую. Это была главная улица города, где находились разного рода государственные учреждения, включая Казанское городское полицейское управление, расположенное на стыке улицы Воскресенской с улицей Поперечно-Воскресенской.

Судебный следователь по особо важным делам Иван Воловцов, направляясь в полицейское управление, желал видеть казанского полицеймейстера Павла Борисовича Панфилова. Полицеймейстер состоял в чине коллежского советника, то есть равном чину Воловцова, да и отношения у них с самого начала знакомства сложились вполне деловые и доброжелательные. А свидеться Иван Федорович с Павлом Борисовичем собирался для того, чтобы испросить у главного полицейского города помощь. Конечно, судебный следователь по особо важным делам мог бы просто потребовать эту помощь, поскольку в полномочия Воловцова, как судебного следователя, входила дача поручений и распоряжений чинам полиции и общее руководство их сыскной деятельностью. Но Иван Федорович предпочел именно попросить главу городской полиции (ну, не отвалится же от него кусок из-за этого, в конце концов), тем самым выказывая уважение полицеймейстеру Панфилову, который того вполне заслуживал. Ведь Павел Борисович являлся участником Русско-турецкой войны 1877–1878 годов и имел боевые награды. Помимо этого, начав службу в полиции в 1878 году, он из нижних полицейских чинов дослужился до чина коллежского советника и должности полицеймейстера одного из ключевых губернских городов Российской империи. И на этой ответственной должности — за время нахождения в Казани Иван Федорович слышал о нем только положительное — зарекомендовал себя ярым борцом с преступностью и пьянством, проституцией и голодом, бродяжничеством и детской беспризорностью. Для чего (его специальным распоряжением) в городе были устроены четыре даровые столовые и одна чайная, отпускавшие ежедневно около двух с половиной порций хлеба с мясным горячим приварком, а также сладким чаем, и дополнительно были учреждены еще три детских приюта для сирот. Так что уважения полицеймейстер Павел Борисович Панфилов вполне заслуживал.

Иван Федорович поднялся на второй этаж — здесь находилось городское полицейское управление, а на первом этаже располагалась Первая полицейская часть — и прошел к кабинету Панфилова. Постучал негромко пальцами в дверь и вошел.

— Можно…

— Рад видеть вас, Иван Федорович, в добром здравии, — вышел из-за стола полицеймейстер.

— И я рад вас видеть, Павел Борисович, — пожал протянутую руку судебный следователь Воловцов.

— Не успел поздравить вас с раскрытием дела об одноруком стрелке. Кто бы мог подумать? — вполне искренне подивился Панфилов. — Человек с одной рукой и при этом отменный стрелок, а еще и жестокий убийца… Каков злодей!

— Все так, — согласился Иван Федорович. — У меня в голове тоже это поначалу не укладывалось.

— Говорят, вы сильно рисковали, когда арестовывали его, — с уважением посмотрел на судебного следователя по особо важным делам полицеймейстер Панфилов. — Ведь все могло закончиться в высшей степени печально.

— Это очень большое преувеличение, — улыбнулся Воловцов. — Если и рисковал, то совсем немного. Полицейские надзиратели Громыхайло и Ступин сработали профессионально, так что мне волноваться за свою жизнь, имея за спиной таких опытных и квалифицированных помощников, не стоило. Отдельное вам спасибо за них!

— Ну что вы… Не умаляйте своих заслуг, — изрек Павел Борисович. — А то у нас ведь как часто бывает? — пытливо посмотрел на гостя полицеймейстер Панфилов. — Сделает человек путное дело на алтын, а заслуги свои раздует до рубля! И все его, стало быть, сильно уважают и всячески почитают. А о человеке, действительно заслужившем почет и уважение, если он об этом не кричит на каждом углу, никто, почитай, и не ведает… Итак: вас привело ко мне какое-то важное дело? Излагайте, Иван Федорович, я весь внимание.

— У меня просьба к вам вот какого характера, господин полицеймейстер, — ответил судебный следователь Воловцов.

— Слушаю вас со всем тщанием, — сказал Панфилов.

— Надобно во все полицейские части и участки города как можно скорее разослать распоряжения от вашего лица о том, что в розыск объявляется мужчина лет тридцати или около того с годовалым или немного старше мальчиком на руках. Чтобы околоточные надзиратели, городовые и прочие полицейские чины предприняли все меры к розыску этого человека, а при необходимости и к его немедленному задержанию.

Произнеся эти несколько фраз, Иван Федорович посмотрел на полицеймейстера Панфилова, ожидая его ответа. И Павел Борисович с ответом не замедлил:

— Считайте, что я такое распоряжение уже отдал, — твердо произнес он.

— Благодарю вас, — с нотками удовлетворения в голосе промолвил судебный следователь.

— Скажите, Иван Федорович, это мое распоряжение как-то касается расследования преступления на улице Жуковка, что в Адмиралтейской слободе? — поинтересовался полицеймейстер Панфилов, и его серо-голубые глаза чуть прищурились. Кто хорошо знал Павла Борисовича, то сказал бы, что Панфилов в сей момент видит собеседника насквозь (возможно, что так оно и было в действительности).

— Именно так, — ответил судебный следователь Воловцов, прекрасно понимая, отчего глава городской полиции задал этот вопрос. Иван Федорович и сам не преминул бы задать подобный вопрос, будь он на месте полицеймейстера Панфилова…

— А разве преступник не сыскан вами и не арестован? — продолжал все так же ясно и с легким прищуром смотреть на Ивана Федоровича полицеймейстер Панфилов.

— Теперь я крепко сомневаюсь, что задержанный нами учитель арифметики Тимофей Боборыкин и есть тот самый преступник, — с секундным замешательством произнес Воловцов.

— Значит, сомнения все-таки имеются, — почти без всякой вопросительной интонации промолвил полицеймейстер Панфилов.

— Имеются, — кивнул Иван Федорович. — Потому-то я и пришел к вам просить помощи.

— Как я вам уже сказал, считайте, ваша просьба исполнена, — заверил судебного следователя Павел Борисович.

Побеседовав еще малость о разном, Иван Федорович и Павел Борисович расстались, весьма довольные друг другом.

Очевидно, просьба судебного следователя Воловцова была исполнена полицеймейстером Панфиловым тотчас после его ухода. Поскольку уже через час в городские полицейские части стали приводить задержанных мужчин. К вечеру их набралось полторы дюжины. Отпустили их после того, когда подошедшие родственники подтвердили их отцовство. А вот с тремя оставшимися пришлось немного повозиться…

Первым был двадцативосьмилетний крестьянин из деревни Лягушкино Полянской волости Спасского уезда Казанской губернии Кузьма Филиппович Коковцев. Проживал он в Пороховой слободе и возвращался вместе с полуторагодовалым сыном от своей матери, имеющей дом в слободе Ягодной. Несмотря на внятные и убедительные объяснения, кто он, откуда идет и куда, да что за ребенок вместе с ним, он был задержан бдительным городовым Никишкиным и препровожден в Шестую полицейскую часть города. Допрашивал Коковцева сам пристав полицейской части Васильев. Увы, на момент совершения преступления в доме Эмилюка на улице Жуковка у Кузьмы Коковцева имелось твердое алиби — в городе он отсутствовал: ездил в деревню проведать девяностовосьмилетнюю бабку, свалившуюся с печи и сломавшую ногу аж в двух местах. Его отсутствие в Казани на момент преступления подтверждалось несколькими свидетельскими показаниями. Конечно, Кузьма Филиппович был отпущен, и ему принес извинения сам пристав Васильев.

— Да ладно, — отмахнулся от извинений Кузьма Коковцев (ему было неловко, что сам их высокоблагородие господин коллежский асессор[8] извиняется перед ним). — Нешто мы не понимаем…

Угодил под колесо событий и мещанин Горбоконь Конон Ананьевич. Этот господин вышел из квартиры на улицу прогуляться с ребенком в возрасте без месяца полутора лет, подышать свежим воздухом, а заодно исполнить одно небольшое, но неотложное дельце. Переходя через глубокую лужу, он взял ребенка под мышку, дабы тот не замочил ножки, и тут нос к носу столкнулся с неусыпным городовым:

— Это вы куда ребятенка несете, позвольте вас спросить?

— Моцион совершаем, — ответил мужчина по фамилии Горбоконь. И, немного подумав, выказал свою природную смелость и независимость гражданских взглядов, сказав следующую весомую фразу: — А что, нельзя?

— С ребенком под мышкой? — пропустил последнюю реплику мимо ушей городовой. — Он, вообще, ваш?

— А то чей же? — удивился мужчина.

— Кто же это детей под мышкой-то носит? Может, вы его украли, — высказал решительное предположение городовой, подозрительно глянув на мужчину.

— Это с какой такой целью я его украл? — с вызовом спросил мужчина, вскинув подбородок.

— К примеру, чтобы цыганам продать, — высказал предположение городовой и почти вплотную приблизился к явно подозрительному мужчине.

— Да что вы такое говорите! — выказал явное возмущение Конон Ананьевич и опустил ребенка на землю. — Как же я могу собственного ребенка украсть? Да еще для продажи каким-то там цыганам?!

А ребенок, опущенный родителем на землю, почувствовав желанную свободу, припустил прочь от батяни, неловко перебирая ножками, как бегают малые дети. Поспешил, так сказать, куда глаза глядят! Что опять же для детей не такая уж и редкость.

— А что это он от вас тикает, если вы его родной папаша? — еще более подозрительно посмотрел на мужчину городовой и еще ближе придвинулся к мужчине.

— Коля! Коля! — позвал Горбоконь ребенка, чем лишь усилил подозрения городового:

— Ага, Коля, стало быть, — изрек полицейский и взял Конона Ананьевича под руку. — А ну-ка, давайте-ка прогуляемся до участка…

— Но позвольте, — стал отстраняться от городового Горбоконь, пытаясь высвободить руку.

— Не позволю, — ответил полицейский и еще сильнее сжал руку подозрительному мужчине. — В каталажке тебе будет многое позволено!

Когда муж с ребенком не вернулись в положенное время домой, женщина по фамилии Горбоконь, выждав еще около часу, отправилась в ближайший полицейский участок. И, конечно же, обнаружила своего благоверного с дитятей — а это для женщины было явной неожиданностью, — выходящего с кислой физиономией из комнаты для допросов. Через несколько минут объяснений и предъявления приставу полицейского участка метрического свидетельства о рождении сына, семья Горбоконей была отпущена восвояси.

Третий, кто отнюдь не добровольно посетил один из полицейских участков города, был тридцатидвухлетний слесарь механической мастерской инженера Пичугина Мережко Игнатий Осипович. Он вез своего полуторагодовалого Васеньку на салазках и заметно торопился.

Чем он привлек внимание городового? Да вроде бы мелочью: салазки слишком громко и раздражающе шкыркали полозьями по оттаявшим проплешинам, где отсутствовали снег и лед. И, конечно же, сам ребенок, который, еще не умея говорить, время от времени кричал что-то нечленораздельное и бестолково махал руками. Со стороны могло показаться, что мальчонка взывает к справедливости.

Городовой Шагиахметов, проявляя осмотрительность, попросил мужчину остановиться и поинтересовался, как зовут ребенка.

— Василий, — не без гордости ответил Игнатий Осипович, пахнув в лицо городового водочным духом.

— А может, мальчика все-таки зовут Коля? — недобро глянул на слесаря городовой Шагиахметов.

— Нет. Его зовут Вася, — повторил имя сына Мережко, еще гуще пыхнув в лицо городового горячительными парами. — Хотя, с другой стороны… Коля тоже хорошо! Государя ведь нашего Николаем зовут.

— Вы выпивши, — констатировал полицейский и осуждающе покачал головой.

— И что с того? — с вызовом посмотрел на него слесарь механической мастерской. — После трудового дня имею право принять чекушку.

— Было бы ничего, если бы вы шли с маленьким ребенком трезвым, — заявил городовой. — А так вы выпивши…

— И что? — снова последовал тот же вопрос, теперь уже явно задевший своим тоном городового Шагиахметова.

— А вот чего! Давайте-ка пройдем в участок, — отрезал он.

— Для чего? — Слесарь уже зло посмотрел на полицейского, поскольку в участке вряд ли подадут хмельного, а добавить могут только тумаков. А вот отведать чарочку клюквенной настойки так хотелось!

— Проверим, кто ты таков есть, — жестко ответил городовой Шагиахметов и крепко взял слесаря Мережко за руку.

— А тебе какая разница, кто я таков? — продолжил беседу в неуважительном тоне слесарь Мережко. — Вон мужик идет, — указал Игнатий Осипович на мужчину в драповом пальто с поднятым воротником. — Тебе очень важно знать, кто он такой?

Но городовой даже не глянул на указываемого слесарем гражданина. Похоже, ему было абсолютно не важно, кто он. Его интересовал только подвыпивший Игнатий Мережко с ребенком.

Взяв под руку мужчину, Шагиахметов отвел его в полицейский участок, где Игнатий Осипович просидел более часа. Покуда кого-то ожидали, когда он явится в участок; покуда опрашивали-допрашивали, сверля слесаря недоверчивыми взглядами, покуда проверяли ответы Игнатия Осиповича, время-то и прошло. Потом, когда выяснилось, что Игнатий Мережко ребенка не похищал и Васечка — его кровный и законнорожденный сын, отпустили с миром. Без извинений. Наказав не выпивать более, когда находится с малым дитем, во избежание могущих случиться неприятностей. А ребенка торжественно передали его супруге.

Возрадовавшись обрушившейся на него свободе, слесарь механической мастерской, пообещав, что выпивать, когда рядом малое дите, никогда больше не будет, тотчас поспешил в чайную, где заказал себе ту самую чарку настойки, что уже давно требовала его мятежная безудержная душа. Опрокинув ее и по-доброму крякнув, Мережко сунул в рот конфетку-леденец в качестве закуски и удовлетворенный потопал домой. Там ждали его наваристый борщец, краюха свежеиспеченного ржаного хлеба и жаренная на сале картошечка, натурально тающая во рту.

Что же касается мужчин с детьми, то таковые в поле зрения городовых еще попадали, и не раз. Да все это было не то, и после недолгих разбирательств все они были отпущены в родные пределы. Колька же Шиманов пропал бесследно, и где искать его, было совершенно неведомо…

Глава 6. Где прячут преступника?

Сделаться полицейским, пусть и городовым, надеть двубортный мундир, шинель из серого сукна и круглую баранью папаху с красными кантами крест-накрест было не так-то просто. Надобно было непременно пройти армейскую службу, быть крепким в физическом смысле, чтобы иметь возможность совладать с преступником при встрече с ним один на один. Еще надлежало иметь благообразную наружность (по крайней мере, не быть страшным на лицо), быть устойчивым в психическом плане; не впадать в отчаяние и не поддаваться на могущие возникнуть провокации со стороны преступных элементов, а тем более рядовых обывателей. Помимо прочего кандидат в городовые должен был иметь острое зрение, чистую и понятную речь с выговариванием абсолютно всех букв; рост не менее двух аршин, шести вершков и различать цвета. Поведение должен иметь беспорочное, отличаться расторопностью и сообразительностью и быть, желательно, женатым.

Отслужив четыре года в пехоте как окончивший начальную школу, Еремей Глызин, будучи отставным солдатом, соответствовал практически всем обязательным и большинству рекомендованных критериев, коими должен обладать городовой, имел полное право пойти служить в полицию. Женат он не был, но являлся парнем крепким, чтению и письму обученным и человеком положительным и ответственным в решениях и поступках. Поэтому, пройдя трехнедельные курсы в полицейском резерве на казарменном положении и успешно сдав экзамены, в начале апреля 1904 года Еремей Глызин, преисполненный гордости, надел мундир городового и зафиксировал погон маленькой плетеной гомбочкой. Это означало, что теперь он есть самый настоящий городовой низшего (покуда) оклада. В его обязанности входило нести ответственность за все происходящее на вверенном ему участке, который он обязан был знать назубок, во всех подробностях.

За что конкретно Еремей Иванович Глызин нес ответственность?

За многое… Куда ни глянь — всюду государева служба!

Чтобы ездили по улицам правильно, соблюдая порядок, требования и заведенные нормы.

Чтобы фонари зажигались вовремя.

Чтобы золотарь вывозил нечистоты регулярно по четвергам и пятницам, ибо перебои в столь важном деле могли привести к выливанию нечистот из резервуаров наружу и к гнусному запаху на улицах.

Чтобы дворники зорко следили за чистотой вверенных им дворов и прочих территорий, не допуская нареканий и жалоб от городских обывателей.

Чтобы на улицах поддерживался порядок, позволяющий гражданам ходить по ним безбоязненно в любое время суток.

Чтобы с места своей дислокации ни по каким причинам не отлучаться, кроме собственной болезни, а также ради оказания помощи пострадавшим и необходимости задержания преступника.

Чтобы питейные заведения, равно как и публичные дома, не являлись местами драк, шума, криков и брани и иных нарушений правопорядка.

Чтобы не допускать возникновения пожаров, а в случае возникновения оных немедленно обеспечивать их тушение.

Еще он, городовой низшего оклада Еремей Глызин, был обязан помимо стояния на посту и патрулирования прилегающих к нему территорий в определенные часы два-три раза обходить свой участок. И знать все присутственные места на его территории, одинаково как адреса больниц, аптек, родильных приютов и гостиниц. Плюс досконально перечислять весь состав императорского дома, равно как и городских начальствующих лиц четвертого класса и выше по Табели о рангах.

В этот день городовой Глызин нес службу всего-то второй раз в своей полицейской биографии и, обходя свой участок, увидел дамочку с ребенком, показавшуюся ему подозрительной…

В предписании казанского полицеймейстера, его высокоблагородия коллежского советника Павла Борисовича Панфилова, что вчерась огласили на построении, говорилось о мужчине с малолетним ребенком на руках. К таковым, дескать, надлежит приглядываться, и ежели возникает хоть малейшее подозрение, непременно доставлять их в ближайший полицейский участок. О женщинах с малыми детьми не говорилось ни слова. Да и мало ли мамок, нянек да гувернанток прогуливается по садам да паркам в дневное время? У них обязанность такая, детей малых на свежем воздухе выгуливать.

Эта же молодая дамочка несла ребенка, завернутого в одеяло, как-то неумело, будто делала это впервые, и без обязательной нежности и осторожности. Своих дитятей так мамочки обычно не носят. Одета женщина была неряшливо, хоть и не бедно, пальто из английской шерсти распахнуто, будто впопыхах женщина не нашла времени его застегнуть… И куда она так спешила с ребенком-то? Ни на няньку, ни на гувернантку дамочка в распахнутом пальто не походила. Позже сам Еремей Глызин не смог ответить себе, какая такая сила подтолкнула его последовать за странной девицей и осторожно наблюдать за ней, чтобы она не заметила.

Тем временем ребенок заплакал, и девица, не сбавляя ходу, стала трясти его опять-таки неловко и как-то нервически, отчего ребенок не успокаивался, а, напротив, все более распалялся в громком плаче от такой несусветной трясучки. Подозрительная девица прибавила шагу, поднялась в горку по Собачьему переулку и свернула в Александровский сад. Местные жители частенько сокращают путь, проходя сквозь сад ради того, чтобы поскорее попасть из Собачьего переулка на Старо-Горшечную улицу, а то и наоборот.

Что с дамочкой и ребенком на ее руках происходит дальше, Еремей Глызин уже не может видеть. И топать за ней в сад не следует: прогулки по городским садам и паркам в обязанности городовому Глызину не вменяются, там присутствуют другие городовые. Однако Еремей все же решается обогнуть Александровский сад и подождать неопрятно одетую девицу у другого входа. Что им при этом движет, он и сам не осознавал. Но оставался в полной уверенности, что девица наверняка из сада выйдет. И городовой не ошибся: та самая девица в расстегнутом пальто вскоре вышла, крепко запыхавшись, но уже не имея ребенка на руках!

— Где ребенок?

С этим вопросом городовой буквально подскочил к девице. Его вопрос на какое-то время словно повис в воздухе, а потом девица, явно не лыком шитая, с недоуменным видом сморгнула:

— Какой еще ребенок? О чем это вы, господин полицейский?

— У вас был на руках ребенок! — в том же резком тоне сказал городовой Глызин, сверля девицу колючим взглядом.

— Не было у меня никакого ребенка, вы что-то не то говорите, господин полицейский. — Девица смотрела глаза в глаза полицейскому, и ее крашеные губы кривила наглая ухмылка.

— Но я же видел! — Ерема Глызин, пораженный наглостью девицы, несколько растерялся, что не ускользнуло от взора молодой дамочки.

Сталкиваться с подобного рода девицами ему по роду недолгой полицейской службы покуда еще не приходилось.

— Как вы могли видеть то, чего на самом деле не было? — со смешком вопросила девица и посмотрела на городового снисходительно и свысока. — А может, вы того, господин полицейский, немного не в себе? Утомились на службе. Вам бы чарочку выпить, глядишь, и полегчает! Могу и угостить, я барышня не бедная.

— Ах так? — Терпение у городового лопнуло, и он схватил железной хваткой девицу за руку: — Пройдемте-ка в участок.

— Никуда я не пойду, — попыталась вырваться девица, но у нее ничего не получилось.

— Не пойдешь, так я тебя силой за шкирку поволоку, — зло проговорил Глызин, еще крепче сжимая ее руку.

Глаза у дамочки округлились, она лихорадочно соображала, как ей следует поступить. Конечно, можно было бы истошно заорать, привлечь к себе внимание. Позвать на помощь. «Граждане дорогие, посмотрите, что делается-то! Обижают одинокую женщину!»

Девица открыла даже рот, чтобы прокричать уже заготовленные слова, однако передумала. Вряд ли кто отважится выступить против полицейского. Он ведь еще и выстрелить из револьвера может! Посему самое верное решение — затаиться. На время. И посмотреть, как оно дальше повернется…

Каждая полицейская часть, в том числе и Третья, в личный состав которой входил городовой низшего оклада Еремей Глызин, имела по два участка. В один из них, на улице Ново-Горшечной, городовой и привел подозрительную девицу в расстегнутом пальто из аглицкой шерсти, надеясь, что нахождение в полицейском участке облагоразумит дерзкую гражданку и умерит ее негативный пыл. Однако нахождение в полицейском учреждении отнюдь не смутило неряшливую и нахальную девицу, не собиравшуюся вести себя рассудительно. Наоборот, придало ее действиям дополнительное побуждение!

Едва переступив порог полицейской конторы, эта оторва принялась кричать и возмущаться якобы необоснованным задержанием, ведя себя все наглее и дерзостнее. Стороннему наблюдателю могло показаться, что полицейские, вместо того чтобы отрезвляюще воздействовать на горлопанку, лишь раззадоривают ее, подталкивая к вызывающему поведению.

На вопросы, обращенные к ней, девица отвечала с вызовом, нахраписто, порой с явной враждебностью, за которой мог прятаться страх перед стражами правопорядка или прескверный склочный характер. Казалось, еще мгновение — и она совсем обезумеет!

Околоточный надзиратель, Станислав Георгиевич Баранников, человек редкого терпения, сам решил допросить бесноватую девицу:

— Приведите мне эту вашу… Возмутительницу спокойствия. — И когда неизвестную привели в кабинет начальника, он произнес успокаивающим тоном: — Давайте начнем все сначала. Хочу вас предупредить: если вы снова начнете кричать и выражаться в адрес полицейских, так я вас тотчас посажу в камеру к бродягам, и вы просидите там до утра, пока совсем не успокоитесь. А что они с вами там сделают… меня совершенно не интересует. Вы хорошо меня поняли?

Что-то во взгляде дамочки поменялось. Этот высокий полицейский чин совсем не был похож на тех, что пытались поговорить с ней ранее, и сделает именно так, как и обещал.

— Да.

— Вот и прекрасно. Кажется, мы поняли друг друга. А теперь ответьте мне, как вас зовут и откуда вы? — Повернувшись к писарю, уже занявшему свое место, напомнил: — Ни слова не пропускай.

— Слушаюсь, господин околоточный надзиратель.

— Я Марфа Никаноровна Хорькова. Мещанка со Старо-Горшечной, — покорно объявила девица.

— А теперь следующий вопрос… Где ребенок, с которым вы входили в Александровский сад?

Лицо задержанной переменилось, в какой-то момент показалось, что она сейчас вскочит со стула и примется кричать, но, натолкнувшись на стальные глаза околоточного надзирателя и вспомнив о его предупреждении, громко заговорила:

— Ребенка у меня нет, что хотите со мной делайте! Хоть на куски меня режьте, немилосердные! Баба я одинокая, беззащитная, мужем брошенная, а потому совсем бездетная! И ухажеров у меня нет! И не предвидится! А если и было что… Так пять лет назад! Я уж и лица его даже не помню.

— Вы хотите сказать, что городовой ввел всех нас в заблуждение? — строго посмотрел он на Марфу Никаноровну.

— Не знаю, куда он вас повел, но этот ваш городовой привел меня сюда и стал говорить, чтобы я сказала, куда ребеночка подевала. А ему все это привиделось! А то и вовсе соврал!

— И для чего ему нужно было… лукавить?

— Знамо для чего! Чтобы заслужить похвалу от начальства! — без обиняков заявила Марфа Никаноровна. — Старается показать свое рвение, чтобы повышение по службе было.

— Не похоже на него, а потом он всего-то второй день на службе. Повышение ему еще не полагается. А куда вы так торопились?

— У меня тетка на Марусовке живет. Навестить ее хотела. Уж больно она плоха стала, того и гляди, помрет!

— Значит, вы так торопились ее утешить, что даже свое пальтишко не застегнули? — усмехнулся начальник полицейского участка.

— А кто сказал, что я торопилась? Шла себе, никуда не спешила, и пальто было застегнуто, а ваш полицейский как увидел меня, как набросился, как стал мне руки выворачивать да пальтишко мое расстегивать! Может, того… сильничать хотел! Я ему говорю, что же ты, ирод такой, на бедную женщину напал, как тебе не стыдно! Разбойник ты эдакий! Что же такого плохого я тебе сделала? А он мне отвечает, ну, если ты не хочешь, сейчас я тебя в полицейский участок отведу, вот там и поговорим! — И продолжила дальше с заметным укором: — Видно, он у вас дурной какой-то. Вы бы, господин полицейский, меры к нему какие-то применили, а то ведь так и до худого может дойти. Возьмет да стрельнет из своего револьвера! Я-то думала, там, где городовые, там порядок, а оно вон что получается! Гляньте на мои руки, — задрала дамочка рукава своей блузки, обнажая предплечье. — Это он мне таких синяков наставил. Как же я на людях теперь покажусь!.. Вы думаете, управы на вас нет?! — Голос девицы неожиданно окреп. — Я самому полицеймейстеру жаловаться буду! Найдет он на вас управу! — погрозила она пальцем.

Неожиданно околоточный надзиратель улыбнулся:

— Вижу, что вы девушка… так сказать, очень необычная. С характером. И покричать умеете и соврете так, что даже в полиции могут поверить. А еще и жаловаться вот надумали. — Посмотрев на городового, стоявшего в дверях, приказал: — Гони к черту эту сварливую бабу! У меня от нее голова разболелась! — И, отвечая на его немой вопрос, добавил: — Да не смотри ты на меня истуканом… А что прикажете мне делать, коли нет никаких оснований к дальнейшему задержанию? Мы же не какая-то там шантрапа с большой дороги, все по закону должны делать!

— Господин околоточный надзиратель, так обзывала она нас всяко, приструнить бы ее как-то. А потом, темнит она чего-то.

— Ты мне предлагаешь на каторгу ее определить за то, что она вас по матушке покрыла? Ну дуреха она, что с нее взять, полоумной! — И добавил уже миролюбиво: — Если что, никуда она от нас не денется. Как ее величают и где она проживает, мы знаем.

После того как Хорькову выставили за дверь, околоточный надзиратель вздохнул с явным облегчением, а потом вдруг неожиданно предположил:

— А что, если и в самом деле Глызину привиделось? Человек он молодой, опыта никакого. Конечно, хочет как-то себя проявить, вот и перестарался, — посмотрел он на своего заместителя.

Помощник околоточного надзирателя, бравый высоченный дядька с пышными усами, высказал сомнение:

— Разных приходилось людишек видеть, есть такие, что за грош соврут, но Глызин не из тех.

— Ладно, это я так сказал. Зови его, еще раз хочу с ним потолковать.

Вошел городовой Глызин. Тощий, худой. Он был полной противоположностью околоточному надзирателю, мужчине уже немолодому, невысокого роста, с заметным брюшком и с усталым изможденным морщинистым лицом.

— Садись давай, — указал околоточный надзиратель на стул и, когда Глызин присел, неодобрительно покачал головой: — Ну и наворотил ты дел! Как это ты вдруг ее сцапал?

— Господин околоточный надзиратель, подозрительной показалась, как же так с дитем можно…

— Ладно, — отмахнулся околоточный надзиратель, — это я тебе не в упрек. Ты даже где-то молодец. Ориентировка на мужчину была, а ты вот и женщину заподозрил, заприметил, что она неправильно ребенка держит. И даже умудрился ее в полицейский участок приволочь… Вижу, что толк из тебя будет. — Потом поинтересовался несколько строже: — Значит, говоришь, у нее действительно ребенок был?

— Да был у нее ребенок, на руках она его держала, — словно бы оправдывался городовой Глызин. — Видел я! В Александровский сад она вошла с ребенком на руках, а вот вышла без него и вся такая запыхавшаяся, будто бы бежала от кого. Говорю же: я все это видел собственными глазами! Наверняка бросила она дитя где-то там в саду. А может, и в сугроб зарыла. С такой-то ведь станется… Вы бы мне разрешили Александровский сад осмотреть, может, он там и лежит, бедненький… Замерз уже!

— Хорошо, так и быть. Ну, златоуст, уговорил-таки… Возьми с собой Мурзина, Абрамова и Еремеева, иди в Александровский сад и обыщите там каждый закоулок. И еще вот что… без ребенка не возвращайтесь!

— Рад стараться, ваше высокоблагородие.

Прежде на месте Александровского сада стояла усадьба помещика Ворожцова (место зеленое, находилось в центре Казани неподалеку от Рыбнорядской площади, между Марусовским и Ново-Горшечным буграми), человека немилосердного, славящегося деспотичным характером. Он наказывал своих крестьян за малейшие провинности, а некоторых и вовсе порол до смерти, после чего их изуродованные тела закапывал прямиком близ ограды на своей земле безо всякого отпевания. Его единственный сын, не желая мириться со злодеяниями отца, решил донести на него властям, однако был перехвачен родителем и разделил трагическую судьбу сгинувших крестьян — его закопали в ту же яму, где лежали убиенные крепостные.

Жена помещика Ворожцова ушла после смерти сына в Успенский Зилантов женский монастырь, в котором прожила еще с десяток лет. А сам помещик после убийства отрока прожил совсем недолго — его усадьбу в 1848 году подпалили, в ней он и сгорел, будучи мертвецки пьяным.

После смерти всей семьи земля перешла помещику Износкову, — дальнему родственнику Ворожцова. Землю, где был закопан не один десяток людей, он посчитал проклятой, а потому передал ее городским властям, которые решили благоустроить ее под общественное место отдыха. Строить начали не сразу, долгое время «нехорошее место» оставалось в запустении, зарастало кустами и сорными травами — поговаривали, что по нему ходят призраки (души убиенных и непохороненных людей). А затем, когда людская память о страшных событиях, произошедших на этой земле, стала понемногу стираться, в честь государя императора Александра Второго заложили сад и стали наводить порядок: построили летний театр, с десяток удобных беседок, эстраду, кафе. И вскоре сад стал популярным местом для прогулок.

Городовой Глызин вместе с подручными вошли в Александровский сад и, посматривая по сторонам, потопали по мокрой тропе, по которой должна была идти девица Хорькова.

В марте Александровский сад оставался еще наполовину зимним. Снег лежал неровными пластами — в тени аллей серый и слежавшийся, на пригорках уже подтаявший, с темными проталинами. Деревья, оголенные и потемневшие от сырости, с черными длинными ветками, растопыренными во все стороны. Аллеи оставались раскисшими, местами в колеях стояла взмученная вода, и редкие прохожие ступали осторожно, старательно выбирая сухие места.

Сад выглядел притихшим. Эстрадная деревянная площадка, на которой летом играл оркестр, оставалась заснеженной. Скамьи пустовали, лишь изредка по дорожкам проходили одиночные фигуры — студент в поношенном пальто, чиновник, закутавшийся в шарф да пара городских обывателей, вышедших «на моцион», больше по привычке, чем ради удовольствия. Воздух был сырой, с привкусом тающего снега и прошлогодней листвы. С холмов открывался хмурый вид на центральную часть города, крыши которого темнели под низким свинцовым небом. Александровский сад в эту пору выглядел строгим и неприветливым — местом не для гуляний, а скорее для тяжких раздумий и тревожных мыслей.

Два прудика с мостиками, три фонтана — один в виде веселого слоника с поднятым хоботом, почему-то никогда не работающий, уютные беседки, где можно отдохнуть и поразмышлять о превратностях судьбы, а влюбленным парочкам совершить долгожданный поцелуй. Плюс многообразие разных насаждений (в том числе яблонь, калины и рябины) и цветов, коих в иных парках Казани не сыскать, делали сад украшением города. Зимою же пройтись здесь по заснеженным тропинкам сада, среди вековых лип, дубов и кленов, своим покоем навевающих умиротворение и отдохновение души, означало попасть в сказку.

Близ тропы ребенка не обнаружили, тогда, разделившись, стали осматривать сад квадрат за квадратом, не забывая заглядывать в самые нехожие и заросшие кустами места. Опять пусто! Раскидали даже сугробы, полагая, что ребенка могли закопать в них. Вновь мимо!

Прочесали огромный сад вдоль и поперек, но отсутствовал даже намек на присутствие в Александровском саду ребенка — ни тряпочки, ни платочка, ни брошенной игрушки. Ничего!

Так что, может, и правда привиделся ребеночек молодому городовому?

Сведения, связанные с исчезновением годовалого ребенка Коли Шиманова, судебный следователь Воловцов получал прямо из первых рук. Вопрос о ребенке находился теперь в числе первостатейных. Оба его помощника — Ферапонт Громыхайло и Георгий Ступин — занимались исключительно поисками дитя. Иван Федорович продолжал верить, что Коля Шиманов и по сей день жив. Иначе зачем было его уносить из дома? Проще было оставить его на месте преступления. Все равно никому и ничего не сумел бы сказать… По крайней мере, очень хотелось верить, что малец жив и вскорости отыщется. Громыхайло и Ступин, высунув язык, усердными саврасками рыскали по всем местам, где только возможно. Разговаривали с городовыми, информаторами, простыми людьми, встреченными на улицах. Никто годовалого ребенка в руках тридцатилетнего мужчины не видел. А если и видел, все это было не то, что искали полицейские надзиратели.

— Может, в доме или на какой квартире его ховают? — высказывал вполне логичное предположение Ферапонт Громыхайло, и Иван Федорович был вынужден с ним согласиться:

— Скорее всего, так и есть…

С таким предположением согласился и Георгий Ступин.

Судебный следователь Воловцов еще дважды допрашивал учителя арифметики Тимофея Игнатьевича Боборыкина. И оба раза тот клятвенно заверял судебного следователя по особо важным делам, что несовершеннолетних девочек Корякиных Оксану и Юлию он не убивал.

Настаивал (правда, теперь не столь уверенно, как на более ранних допросах), что вечером в день, когда «все это страшно (по его словам) в том доме на Жуковке случилось», именно Зиновия Шиманова он видел с завернутым в одеяло ребенком на руках.

Иван Воловцов также упорствовал и не спешил соглашался:

— Ну как вы могли его видеть, коли он и по сей день в другом городе за пару сотен верст от Казани пребывает? — Иван Федорович об аресте Шиманова рассказывать не стал.

— А вот так — видел, и все тут, — таков был ответ учителя арифметики Боборыкина. — И ошибиться я ну никак не мог, потому как этого Зиновия Шиманова я хорошо знаю…

— Да ведь вы без очков тогда были, что вы видеть-то могли? — вполне резонно заявил судебный следователь Воловцов, понимая, что подследственный будет стоять на своем. — Да и темень накатывала… У меня вот зрение хорошее, но я бы и сам не разглядел в сумерках, кого именно там на руках держат — полено или ребенка!

— Ну и что? — продолжал упорствовать Тимофей Игнатьевич. — Видел. Вот вам крест! — И он истово перекрестился. Получилось это у него не очень ловко. Похоже, крестные знамения он накладывал на себя не часто… Хотя самое время ему бы и помолиться. Гм, кого же он все-таки видел, столь похожего на Зиновия Шиманова?

И тут произошло событие, которое, никоим боком не относясь к двойному убийству и исчезновению ребенка, сыграло исключительную роль в розыске годовалого Коленьки Шиманова…

Глава 7. Появление нового обвиняемого

Герка Жгутов, коего фартовые[9] дружки-приятели прозывали Жгутом, три года и четыре месяца просидевший в общей камере губернской тюрьмы, вернулся в город и решил начать новую жизнь.

— Я таперича ни-ни, — уверял он свою мать, когда разговор заходил о его прежних противозаконных занятиях. И действительно, он не ввязывался ни в какие сомнительные мероприятия, несмотря на настойчивые приглашения фартовых, и вел себя вполне законопослушно.

Конечно, выпивал, когда карман вдруг оттягивали незапланированные гривенники. Так дело это житейское. Да и кто без греха?

Устроился на работу в одну промысловую артель: валили лес, корчевали пни, заготавливали дрова, смолокурили, гнали деготь. И хоть работы были сезонными, деньги зарабатывали неплохие, во всяком случае, их хватало не только на безбедное житие, а еще оставалось, чтобы косыночку купить понравившейся девице, а вечерами чарку-другую опрокинуть вместе с приятелями.

На второй год воли познакомился Гера с одной барышней из местных мещан по имени-фамилии Алевтина Филимоновна Малова. Пару месяцев встречались, потом — а чего вола за хвост тянуть! — поженились и стали снимать домик на Поперечно-Горшечной улице, что в двух кварталах от Александровского сада. Жили неплохо — как все и даже малость получше. Бывало, даже прогуливались под ручку в этом самом Александровском саду, говоря друг другу разные приятности и попеременно угощаясь конфетками из коробочки с надписью «Ландринъ».

Пришло время — на общую радость, народили ребенка-мальчика и назвали его Василием. В начале марта 1904 года Вася — ему уже исполнился год — неожиданно и остро заболел: поднялась высокая температура, на лице образовалась пятнистая сыпь, распространившаяся по всему телу, мучил тяжелый беспрерывный кашель. Врачи диагностировали инфекционное заболевание — корь. Болезнь коварная, чревата многими неприятностями, вплоть до самых тяжких осложнений. Неожиданно для врачей болезнь развивалась стремительно: сначала произошло воспаление мозга, которое привело к параличу, а потом и к смерти малыша.

Случившееся стало ужасным потрясением для Герасима и Алевтины Жгутовых, коего они не пожелали бы испытать и своим врагам. Жгут две недели беспробудно пил горькую, стараясь забыться от постигшего его горя, а его супруга целыми днями безостановочно лила слезы. Да и чем заливать столь непереносимую утрату, как не водкою и слезами…

Под крепким подпитием или со страшного похмелья Герасим Жгутов повелся на уговоры своего бывшего поддужного[10] Веньки Грома ограбить богатую хату. Без особых приготовлений, больше действуя наудачу, они вдвоем поздним вечером стопорнули[11] квартиру купчихи Мухаметзяновой, когда ее не было дома, и взяли едва ли не доверху наполненный саквояж (на дело они пошли с докторским саквояжем, разыгрывая для видимости лекаря и его подручного) деньгами и красного товару[12]. Поделив добычу поровну, пожали друг другу руки и разошлись каждый в свою сторону до следующего раза. Когда именно он случится, да и случится ли вообще, не ведали: награбленного должно было хватить надолго, ежели тратить его по уму и бездумно не шиковать.

Жгут свою долю понес барыге[13]. Дементий — так звали скупщика — дал за товар не всю сумму, согласился только лишь на четвертую часть, пообещав полностью рассчитаться через два дня. Сославшись на то, что нужной суммы покуда нету и потребуется время, чтобы ее собрать. А на следующий день ранним утром Дементий встретился на конспиративной квартире со своим куратором, полицейским надзирателем Георгием Ступиным.

— Что у вас там нового? — по-деловому поинтересовался Ступин.

— Ваше благородие, Герка Жгут ко мне вчера заглянул…

— И что там у него? Да не тяни ты! Давай без волокиты!

— Брюлики он принес мне на продажу… А эти вещички из того списка будут, что вы мне пару дней назад дали. Гляньте!

Скупщик положил на стол шесть золотых предметов: два колечка и один перстень, а еще сережки с гранатами и колье с изумрудами.

Георгий Ступин, повертев в пальцах каждое украшение, признал в них драгоценности, похищенные из дома купчихи Мухаметзяновой.

— А ты молодец, Дементий, — скупо произнес полицейский надзиратель.

— Стараюсь, ваше благородие! Тут вот еще какое дело… Вы обещали моему племяннику помочь, сейчас он в полицейском участке сидит. Грех-то у него совсем небольшой. Пьяный был, побил одного мастерового. Может, отпустите?

Положив украшение в полотняный мешочек и затянув на горловине веревку, Георгий Ступин неодобрительно хмыкнул:

— Ничего себе грех небольшой… Да он мастеровому челюсть сломал! Ладно, посмотрю, что можно сделать.

— Благодарствую, ваше благородие!

— Ступай… А я за тобой минут через пять выйду. И только не верти башкой во все стороны! Не привлекай к себе внимание. Народ у нас не дурной, сразу поймет, куда ты захаживаешь!

Взяв со стола шапку, Дементий вышел за дверь. Выждав некоторое время, квартиру покинул и Георгий Ступин.

Основания для обыска было более чем достаточно. Дожидаться следующего дня полицейский надзиратель Ступин не стал, взял у судебного следователя постановление о проведении обыска в квартире Герасима Жгутова и уже через два часа нагрянул на квартиру Жгута с обыском.

Денежки, полученные от барыги Дементия, отыскались. И еще нашли весьма приметную золотую брошку с розовым камушком, очевидно, предназначенную для супруги Алевтины. Брошь была спрятана Жгутом меж стеной и плинтусом и дожидалась своего часу, когда она будет подарена супруге в день ее ангела. Найденная брошь также фигурировала в списке похищенных у купчихи Мухаметзяновой ювелирных драгоценностей.

Герасим Жгутов, под присмотром городового сидя на стуле, уныло наблюдал, как трое дюжих полицейских проводили обыск. И когда отыскалась брошь, полицейский надзиратель Ступин сурово поинтересовался:

— Эту брошь ты тоже у купчихи Мухаметзяновой взял?

Запираться Герасим не стал, отвечал как есть:

— У нее. Бес попутал… Уж больно эта вещица мне понравилась. Хотел жене подарок сделать. Да, видно, не судьба.

Отрицать очевидное было глупо. У фараонов[14] уже имеются улики и доказательства в полной мере. А против них не попрешь. Так чего же усугублять свое положение? Фараоны и без его признаний обойдутся, равно как и суд, который припечатает срок на всю катушку.

— Значит, стало быть, ты квартиру купчихи обнес? — уточнил полицейский надзиратель.

— Стало быть, я.

— Кто с тобой был?

— А никого! — с некоторым вызовом ответил Герка Жгут. — Я эту купчиху давно уже заприметил. Вся такая разряженная ходит… Что ни день, все новые обновы и украшения все время разные. Вот я и подумал, почему бы к ней не наведаться, когда ее не будет дома. Вот мне и повезло, хороший товар взял!

— Так ли уж и повезло? — скривился полицейский надзиратель Ступин. — Ведь на каторгу же пойдешь, дурень! Еще неизвестно, вернешься ли… А у тебя жинка молодая да дите малое, — посмотрел он в угол, где сидела молодая женщина с годовалым ребенком на руках. — Как они теперь без тебя справляться будут?

— Ничего, как-нибудь справятся, — уныло отвечал Герасим. — Мир не без добрых людей, помогут!

— Сколько драгоценностей взял у купчихи?

— Дак разве я считал? — хмыкнул Герка Жгутов. — Это ваше дело считать, а мне без надобности. Взял деньжат, что были, да еще вот пару полных горстей красного товару прихватил. Надолго бы хватило… Эта купчика охочая до веснушных[15] цацек да разного рода сверкальцев[16]. Деньжат на их приобретение не жалела.

Протокол обыска заполнял совсем молодой полицейский, полгода назад отслуживший срочную. Разместившись за столом, он старательно, опасаясь допустить промашку, описывал награбленные ценности.

— Как же вы так мужа-то проглядели, сударыня? — с укором обратился полицейский надзиратель Ступин к хозяйке. — Одной вам теперь придется мыкаться? — И уже строже, буквально буравя молодую женщину взглядом, спросил: — А может, вы сами с ним в деле? Подсказали ему, где хороший товар можно взять?

— Да что вы такое говорите! — яростно запротестовала Алевтина. — Если бы я только знала! Ведь хорошо же жили, честно. Скандалов никаких не было. Живи да радуйся! Муж в промысловой артели работал, хорошие деньги в дом приносил, не нуждались ни в чем.

— Прямо-таки ангел? — усмехнулся Ступин. — И что, даже не выпивал?

— Случалось, конечно… Но он не запойный. А ежели и выпивал, так только с хорошей получки и не шибко. Так что пожаловаться на притеснения какие-то или на его неподобающее поведение не могу, ибо ничего подобного не происходило.

— И вы даже не знали, что он воровать начал? — недоверчиво поинтересовался полицейский.

— Так откуда же мне знать? — Ребенок захныкал, но мать аккуратно покачала его на руках, что-то приговаривая, и он вновь заснул. — Не ведала ни сном ни духом. И ежели бы сказал кто, что Герка за старое взялся, так ни за что бы не поверила.

Сказанное походило на правду. Но поведение женщины Георгия Ивановича продолжало настораживать: она старалась избегать его взгляда, не сразу отвечала на вопросы, выглядела заметно рассеянной. У Ступина даже создалось впечатление, что она думала о чем-то более важном, нежели об обыске, происходящем в ее квартире.

Георгий Иванович подошел к ней поближе, и взгляд его вдруг упал на ребенка. И тут ему вспомнилась фотографическая карточка годовалого Коленьки, что была обнаружена при обыске квартиры Шимановых. Ребенок, что держала на руках Алевтина Жгутова, один в один походил на этого самого Колю с карточки из спальни Шимановых. А может, это он сам и есть? Похищенный Коля Шиманов? Говорил же Ферапонт Громыхайло, что мальчонку скорее всего где-нибудь на квартире прячут или в доме. «Вот ведь какой сметливый, — невольно хмыкнул Ступин, подумав о товарище. — Опять прав оказался этот теленок деревенский! А глянешь на него, так ни за что не скажешь, что голова у него как у министра соображает!»

— А ребеночка вашего как зовут? — осторожно обратился к Алевтине полицейский надзиратель.

— Васечка, — выдохнула женщина, как если бы ступила в студеную воду.

— А что же вы так заволновались-то, сударыня? А может, его все-таки зовут Коленька? — с неизбывной язвой в голосе поинтересовался Георгий Ступин, внимательно наблюдая, как женщина поведет себя после этих его слов.

Алевтина как-то судорожно прижала к груди ребенка и отрицательно покачала головой:

— Что вы такое говорите?! Васечка его зовут, он сын мой.

Малые дети частенько бывают похожими друг на друга. Но чтобы сходство выглядело столь поразительным, надлежало ему быть исключительно братом-близнецом…

— Мой, мой Васечка, — твердила Алевтина, все более волнуясь и сильнее прижимая к себе ребенка, укрывая его от взора полицейского надзирателя. — Все забирайте, только Васечку моего не троньте.

— Нам вашего ничего не нужно, мы берем только то, что по закону положено, — строго напомнил полицейский надзиратель Ступин.

«Похоже, что женщина малость не в себе… Что-то здорово тряхнуло хозяюшку, и, похоже, произошло это совсем недавно! С ней надо как-то пообстоятельнее побеседовать. Может, даже в клинику определить», — решил Георгий Ступин, глядя на встревоженную женщину, которая даже на секунду не желала отпускать ребенка.

— А давайте пройдемте с вами в полицейский участок, — решил Георгий Иванович.

— Зачем? Я ведь вам все сказала, — запротестовала женщина.

— Нужно уладить кое-какие формальности, — произнес он как можно терпеливее. — В бумагах судебного следователя нужно расписаться.

В полицейскую часть забрали обоих Жгутовых. Вернее, всех троих: Герасима, Алевтину и Васечку, которого женщина продолжала держать в руках. Васечка, не умолкая, плакал всю дорогу. В допросной комнате Алевтина перепеленала его в сухие пеленки. Мальчик успокоился, перестал плакать и вскоре уснул. Всем стало очевидно, что он очень похож на пропавшего Коленьку Шиманова.

Скоро в часть прибыл судебный следователь по особо важным делам Иван Воловцов. К этому времени полицейский надзиратель Георгий Ступин выяснил, что у Алевтины и Герасима и правда имелся годовалый ребенок. Мальчик. И звали его Василием. Но он в начале марта, то есть месяц назад, умер от скоротечной инфекционной болезни под названием корь. Посему вопрос, откуда тогда взялся еще один Васечка, оставался покуда неразрешимым.

— Вот, ваше высокоблагородие, гляньте на мальчонку, — указал полицейский надзиратель Георгий Ступин на ребенка в руках Алевтины Жгутовой. — Ничего не находите?

— Нахожу, — ответил судебный следователь Воловцов, достав из кармана фотографическую карточку Коли Шиманова. — Нахожу, что этот мальчик очень похож на пропавшего Колю Шиманова… Если это не он самый и есть, — добавил Иван Федорович.

— Да он это! Он! — заверил судебного следователя по особо важным делам полицейский надзиратель.

Воловцов, соглашаясь, кивнул. Без сомнения, «Васечка» — это и был пропавший Коля Шиманов.

Вывод напрашивался сам собой. Герасим Жгутов, муж Алевтины, попавшийся на сбыте краденых драгоценностей купчихи Мухаметзяновой, и есть тот самый убийца, столь жестоко расправившийся с сестрами Корякиными и едва не убивший мать Коли Шиманова.

Хотя в этом трагическом деле присутствовало много неясностей. И самой неприкрытой бесчеловечности! Неужели, чтобы завладеть ребенком, следовало убить двух человек, а молодую женщину сделать инвалидом? Что же это за дикость такая!

«Если порассуждать, как это могло примерно произойти? — призадумался Воловцов. — Герасим Жгутов вошел в дом Шимановых и попытался вынести годовалого ребенка. Мать дитяти бросилась на него, чтобы защитить сына от похитителя, а тот попытался ее убить. Но почему тогда он убил сестер Корякиных? Они-то тут при чем? Хотел избавиться от возможных свидетелей? Выходит, что похищением Коли он хотел восполнить утрату сына и таким образом хоть как-то утешить свою жену. Что у него, собственно, и получилось: Алевтина быстро прикипела к чужому ребенку и стала считать его своим. Это видно с первого взгляда… В Коле Шиманове женщина видела своего умершего от болезни Васечку. К тому же дети и правда похожи. Вон она как: “Все забирайте, только Васечку моего не трогайте…” Да, скорее всего, так оно и есть: Герка Жгут похитил Колю для жены. Видно, сдали у него нервы… Сам не в себе был! Каково мужику видеть свою супругу, целым днями льющую слезы по умершему ребенку? Тут и черствое сердце не выдержит. Вот Жгутов и нашел выход… И если Герасим Жгутов похож на Зиновия Шиманова, он и является убийцей несовершеннолетних девочек. Надо будет показать Жгутова учителю Тимофею Боборыкину. Складывается так, что именно его он видел в тот злополучный вечер, когда случилась трагедия на улице Жуковка. А покуда следует провести допрос четы Жгутовых. Сначала Герасима, а потом и Алевтины…»

— Увидите Жгутова в камеру, — распорядился Воловцов. — Предчувствую интересную беседу.

— А с женщиной как поступить? — недоуменно спросил Ступин.

— Пусть домой пока идет. Ребенка покормить нужно. А еще устал он. — И заметив неудовольствие в глазах полицейского надзирателя, повысил голос: — А потом еще зима на дворе! Не держать же ее, бедную, с ребенком на руках в камере! Что мы, злодеи, что ли, какие-то?

Глава 8. Резать мы вас не собираемся

Герасим Жгутов, мужчина в возрасте двадцати восьми годов, на допросе у судебного следователя Воловцова не запирался и давал признательные показания весьма охотно. Да и к чему отпираться от очевидного, ежели в его доме отыскали брошь, принадлежавшую купчихе Мухаметзяновой, которую они с Венькой Громом прилично обнесли. К тому же — в этом Герка Жгут был почти уверен — сдал его фараонам не кто иной, как барыга Дементий. Тот еще жук! С ним еще будет разговор, если удастся уцелеть… Так что у языка[17] и свидетель еще имеется. А это, братцы, означает, что свободной жизни пришли кранты. За кражу со взломом из жилища по «Уложению о наказаниях уголовных и исправительных», если это повторная кража, его ожидают четыре года исправительных арестантских отделений. А сам он отныне именуется как опасный рецидивист! Предстоит трудиться где-нибудь на тяжелых принудительных работах. Но это еще не каторга. Если уж совсем не повезет, так приговорят к каторжным работам. Отошлют куда-нибудь на Нерчинские рудники — и поминай как звали!

— Стало быть, «работали» вы у купчихи Мухаметзяновой один, — скорее заключил, нежели задал вопрос, судебный следователь Воловцов.

— Один. Оно как-то сподручнее, — подтвердил Герка Жгут и посмотрел на судебного следователя честным и ясным взором.

— А в доме Эмилюка на Жуковке тоже один работал? — жестко изрек Иван Федорович, перейдя с подследственным на «ты», и уперся в него недобрым взглядом.

— Какой еще такой Жуковке? — поднял в удивлении брови Жгут. — Это вы про что?

— А про то! — вдруг громко и неожиданно прикрикнул на него Иван Федорович, и жилы на его шее стали похожи на веревки. — Что ты, мразь, убил двух ни в чем не повинных девочек четырнадцати и двенадцати лет! Оксана и Юлия их звали… Им бы еще жить да жить! Нанес тяжкие увечья молодой женщине и похитил у нее годовалого ребенка. Того самого, — продолжал орать на Жгута судебный следователь, — что сейчас на руках у твоей супруги и которого она так ласково называет Васечкой… А вот только не Васечкой его зовут, а Колей!

Воловцов редко прибегал к такому острому приему: внезапно, казалось бы, безо всякого повода, рявкнуть на допрашиваемого, на миг лишая его самообладания и сбивая с толку.

Иначе говоря, подследственный, насколько позволяли ему ум и обстоятельства, заранее готовился к допросу: подбирал ответы на вероятные вопросы, заучивал их, прилаживал к памяти. Создавал крепкую линию защиты. Для себя он решал, какую роль ему следует сыграть перед следователем, какую личину надеть: перепуганного простака; человека рассудительного, с припрятанной хитрецой, или же вовсе недотепу, который и сам не понимает, где очутился и за какую провинность сюда угодил. И вдруг судебный следователь теряет самообладание и срывается на крик. У допрашиваемого в ту же секунду рушится весь заранее четко выстроенный план, все идет наперекосяк. Все смешалось! Что говорить — непонятно, половина заготовленных фраз начисто вылетает из головы. Как держаться — тоже неизвестно.

В таком неустойчивом состоянии из преступника порой можно вытянуть то, что при хладнокровном допросе он сумел бы утаить.

Однако реакция Герасима Жгутова оказалась довольно неожиданной. Вытаращив глаза, он некоторое время с изумлением взирал на Ивана Воловцова, не в силах что-либо произнести. Тот самый случай, когда ошеломление пересилило животный страх.

Наконец он заговорил:

— Вы чего, спятили, что ли? — выпучил он глаза на судебного следователя по важнейшим делам. — Чего вы мне лепите?! Каких это таких девочек я убил?! Не крал я никаких детей! Если я какую-то брошь спер, так вы думаете, что у меня сердца, что ли, нет?! Воровал, признаю… Но я не убивец!!

— А то, что тебя видели, как ты с ребеночком из дому на Жуковке выбегал, где детей убили, что ты на это скажешь?

Потянулась минута полнейшей тишины. Герасим понемногу приходил в себя после услышанного.

— Меня? — неожиданно спокойным голосом спросил он. — И кто же такой глазастый меня прямо-таки увидел? — криво и зло усмехнулся Герка Жгут. — Мне бы очень хотелось ему в глаза посмотреть.

— Не исключаю, что такая возможность представится, — ответил судебный следователь Воловцов.

— А когда это было-то? — исподлобья взглянул на Ивана Федоровича Герасим.

Воловцов назвал день и время. Жгут облегченно заулыбался и расправил плечи…

— Промашечка вышла, — уже вполне дружелюбно произнес Герка Жгут. — Я весь вечер в тот день в чайной Мустафы Керимова просидел с дружками, о жизни толковали, чаек, так сказать, попивали, — невесело хмыкнул Жгут, намекая, что попивал он совсем не чай, а нечто иное, чего можно выпить много (а вот чая много не выпьешь). — Посидели до самого закрытия, покуда городовой не распорядился чайную прикрыть, — двенадцатый час ночи уже шел. А чайная работает то ли до восьми, то ли до девяти пополудни, — пояснил Герасим. — Так вот: меня в той чайной видел сам Мустафа Керимов, Ванька Протопопов с Ново-Горшечной, Зураб из Собачьего переулка и Зинка-корзинка из Мазуровских нумеров. Да и городовой меня запомнил… И не отлучался я оттуда даже на минуту. Так что промахнулись вы, — повторил Жгут и выдохнул. — А потом через эту Жуковку я дней десять уже не проходил! Ну, а стоперку[18] купчихи Мухаметзяновой или, как там у вас говорят, «тайное похищение имущества из обитаемого помещения» — отрицать не стану, моя работа…

— Хорошо, твое алиби мы проверим, — осознавая, что Жгут говорит правду, спокойно, будто и не орал минуту назад, промолвил судебный следователь. Но тогда кто же сотворил то ужасное злодеяние на Жуковке?

— Проверяйте, — равнодушно изрек Герасим Жгутов и демонстративно посмотрел в сторону.

— Значит, никаких убийств ты не совершал… — раздумчиво произнес Иван Федорович, скорее уже не для Жгута, а для себя.

— Нет, не совершал, — последовал ответ.

— Это хорошо… И ребенка ты, конечно, не похищал, — все так же в некоторой задумчивости произнес Воловцов, мельком бросив внимательный взгляд на Герасима.

— Конечно, — ответил Жгут и слегка напрягся, что не ускользнуло от взгляда Ивана Федоровича.

— А откуда тогда у вас взялся годовалый ребенок, когда ваш сын Василий месяц назад богу душу отдал? — задал новый вопрос судебный следователь. Теперь он уже демонстративно не сводил внимательного взгляда с допрашиваемого Герасима, примечая все, что отражалось у того на лице.

Этот неожиданный вопрос застал Жгута врасплох. Какое-то время он размышлял, глядя прямиком на портрет императора, находившийся за спиной Воловцова, который мог лишь только догадываться, что творилось в его мятежной душе. Потом Герасим посмотрел прямо в глаза Ивану Федоровичу и твердо произнес:

— А я не стану отвечать на этот вопрос. Вот хоть режьте меня на куски!

— Резать, конечно, мы вас не собираемся, но пошто так? — как-то по-простецки поинтересовался Воловцов не без иронии в голосе.

— Не стану, и все тут… И объяснять не буду!

При этом Герка Жгут посмотрел на Ивана Федоровича так, что у того пусть и не первый раз, зато отчетливо проявилась такая вот мысль: а замешан ли Герасим Жгутов вообще в том, что случилось в доме приват-доцента Адама Эмилюка на улице Жуковка? Может, ребенок Шимановых как-то приблудился к Жгутовым? Но каким таким образом? Где Жуковка и где улица Поперечно-Горшечная? От одной улицы до другой верст пять, не меньше. Не мог же годовалый ребенок на своих ножках такое расстояние пройти. Или Жгутовым его принес кто-то?

Иван Федорович был человеком обязательным и ответственным во всех делах, за которые брался. Будь то следственное дело или просто забивание гвоздя. Конечно, показания Жгута были тщательно перепроверены, и вот каков получился результат: в часы трагедии в доме Эмилюка на Жуковке и много позже ее подозреваемый Герасим Жгутов и правда безвылазно находился в чайной Керимова на Поперечно-Горшечной улице, где в цветастых литровых чайниках подавалась «Московская» водка. Впрочем, ничего особенного в этом не было — такое новшество практиковалось во многих чайных города, не имеющих никакого отношения к приходским обществам трезвости.

Нахождение Герки Жгута в чайной подтвердил сам держатель заведения Мустафа Керимов. На вопрос полицейского надзирателя Ступина, был ли в их заведении подозреваемый Герасим Жгутов в вечер убийства, Мустафа Керимов, крепко сложенный татарин лет сорока, отвечал:

— Был он, ага. Как пришел часа в четыре, так и просидел с дружками едва ли не до полуночи.

Показания, позволяющие утверждать о наличии железного алиби у Герки, дали артельщик Иван Протопопов, живущий на улице Ново-Горшечной, Зураб Чебурадзе из Собачьего переулка и Зинаида Шпица, проживающая в Мазуровских нумерах, что на Рыбнорядской площади.

То, что вечер и начало ночи Герасим Жгутов находился в чайной Керимова на Поперечно-Горшечной улице, подтвердил и городовой старшего оклада Пафнутий Сидоров, разогнавший где-то около двенадцати ночи всю эту пьяную компанию и знающий в своей округе по именам всех, включая древних стариков и малых детей, возрастом от года и выше. Выходило, что Герасим Жгутов никого не убивал. И ребенка Колю Шиманова не крал. Откуда же тогда годовалый ребенок попал в семью Жгутовых и стал Васечкой? Как это произошло?

Ответ могла дать только Алевтина…

Поговорить с Алевтиной Жгутовой надлежало по-умному, с отеческой теплотой, без малейшего на нее давления, от которого она могла бы замкнуться и ничего не рассказать. Прием, что провел судебный следователь Воловцов по отношению к ее супругу, — заорал неожиданно на него и сбил все его заготовки — не пройдет, только ухудшит процесс допроса. Потом хоть клещами тяни из нее слова — ничего не получится!

А узнать, откуда у нее появился ребенок, было непременно нужно. Именно разрешение этого вопроса могло вывести на след настоящего убийцы и дать толчок всему следственному делу.

Пригласив Алевтину в полицейский участок, Иван Федорович начал допрос мягко, без малейшего нажима. Со стороны могло подуматься, что это добрый друг интересуется положением женщины, попавшей в неприятную ситуацию и не знающей, как из нее выбраться. И сей наставник всеми силами пытается ей помочь. Возможно, так оно и было. В какой-то степени. А еще может быть, это была просто тактика грамотного и опытного судебного следователя, желающего добиться поставленной цели.

— Поверьте, я вас очень хорошо понимаю. — Добрые глаза судебного следователя Воловцова излучали неподдельное великодушие и несомненное сострадание. — И сочувствую вашему горю. Потерять ребенка — такого не пожелаешь даже злейшему врагу…

Алевтина вдруг заплакала. Тонко и как-то по-девчоночьи запищала. Ее и правда было неимоверно жалко. Иван Федорович дал ей вволю выплакаться, а когда она уняла слезы, осторожно и участливо спросил, не отводя взора:

— Ребенка принес муж?

Она довольно долго молчала, и Воловцов ждал и не решался ее торопить.

— Нет, — наконец произнесла Алевтина и отрицательно покачала головой. — Мне его Бог послал за мои невыносимые страдания. Я его сама нашла. Васечку моего…

— Что значит — нашли? — опешил Воловцов, не ожидавший подобного ответа.

Как это надо понимать — нашла? Где это видано, чтобы малыми детьми разбрасывались? Или, может быть, ей ребенка аист в клюве принес? Подбросили… Так случается. Иван Федорович, похоже, не мог справиться с собственными мыслями. Оставалось только слушать ответы Алевтины. А вот верить или не верить им, это было на его усмотрение…

— А вот так: шла и нашла. Не иначе как кто-то выбросил. Или забыл…

Воловцов во все глаза взирал на Алевтину. Не похоже, что врет.

— Вы можете рассказать подробнее, как и где вы нашли ребенка? — промолвил Иван Федорович.

Воловцов наконец вроде бы смирился с тем, что услышал. И решил слушать невероятный рассказ дальше.

— Хорошо, — обреченно сказала Алевтина Жгутова. — Я в тот день возвращалась с Рыбнорядской площади: ходила в мясные ряды прикупить телятины. Чтобы сократить дорогу до дому, решила пройти через Александровский сад, я всегда так делаю, да и не только я одна. Вижу, какая-то дамочка в расстегнутом пальто ребеночка несет, в одеяло завернутого. Неумело так несет, будто мешает он ей. Явно ребенок не ее. А потом оглядывается так воровато, садится на скамейку и кладет ребенка прямо в снег. Да не просто кладет, а просто бросает, будто за ненадобностью. После чего едва ли не бегом торопится к выходу из сада. Я глазам своим поверить не могу. — Алевтина вскинула голову и посмотрела на следователя повлажневшими глазами. — Как это можно малого дитя в снегу одного оставить… Как вещь какую-нибудь ненужную. У кого-то ребеночек умирает, и люди от горя с ума сходят, а кто-то за ненадобностью его в снег бросает, как вещь какую-то испорченную. — Тут Алевтина немного помолчала, затем продолжила (не расплакалась, сумела совладать с собой): — Я подошла, на ребеночка глянула, а он на нашего Васечку очень похож… Так же улыбается и глазки такие же, — добавила она. — Думаю, вот Господь сыночка нам возвращает. Ну и взяла мальчишечку домой. Этой, что его бросила, он ведь все равно не нужен был…

Какое-то время женщина молчала, искоса поглядывая на Ивана Федоровича и теребя полу душегрейки. О том, что творилось в ее душе, Иван Федорович примерно догадывался. А вот заглядывать в его душу Алевтина Жгутова обязана не была…

— Мне что, надо было его там в снегу замерзать оставить?!

Вопрос Алевтины прозвучал очень громко. Надо было что-то ответить. Но что — этого судебный следователь Воловцов не знал. Чего никогда с ним не случалось.

Глава 9. Ох, непростая вы девица!

С самого начала, как только полицейским частям и участкам города полицеймейстер Панфилов (по просьбе коллежского советника Воловцова) предписал специальным распоряжением выявлять мужчин с малыми детьми на руках и устанавливать, кто они такие и что за дети находятся с ними, данные о задержанных по истечении самого малого времени поступали к Ивану Федоровичу неукоснительно.

Он знал о задержании городовым Никишкиным из Шестой полицейской части Кузьмы Коковцева из Пороховой слободы, у которого оказалось на момент преступлений на улице Жуковка твердое алиби.

Судебному следователю Воловцову доложили также о мужчине по фамилии Горбоконь, несшего под мышкой годовалого ребенка. Мужчину сопроводили до участка, допросили, после чего выяснилось, что ребенок — это родной сынок Горбоконя и он имеет полное право носить своего ребенка на руках, в том числе и под мышкой.

Также судебному следователю по особо важным делам было известно о подвыпившем слесаре Мережко, коего с малолетним сыном задержал городовой Шигиахметов и препроводил в свой участок. Где и выяснилось, что гулял слесарь с собственным сыном, на что имел полное родительское право, пусть и в выпившем (не так уж и сильно) состоянии.

Иван Федорович получил сведения и о некоей Марфе Никаноровне Хорьковой, задержанной городовым низшего оклада Еремеем Ивановичем Глызиным. Причина задержания, как донесли судебному следователю Воловцову, была следующей. В Александровский сад Марфа Хорькова вошла с малолетним ребенком на руках. А вышла уже без него. И по какой-то причине очень спешила. Все это показалось городовому Глызину подозрительным, и он привел ее для разбирательства в участок Третьей полицейской части. Однако то, что ребенок у нее находился на руках, когда она входила в Александровский сад, Хорькова после задержания всячески отрицала. А поскольку было неясно, имелся все же ребенок на руках у мещанки Хорьковой или нет — может, совсем недавно поступившему на службу городовому это действительно привиделось, — ее отпустили восвояси. Ведь никому и в голову не могло прийти, что эта Марфа Хорькова совершила поистине бесчеловечный поступок: бросила ребенка в снег и ушла. Конечно, вспомнив про этот случай с Хорьковой, Иван Федорович задался вопросом: а не тот ли это ребенок был на руках этой Марфы Никаноровны, коего нашла потом в Александровском саду Алевтина Жгутова? Или это просто невероятнейшее совпадение? Хотя в подобное совпадение поверить очень трудно… И коли это так, то показания Алевтины Жгутовой — чистая правда…

Хотя в многолетней сыскной практике Воловцова случались куда более занимательные совпадения…

В 1900 году, когда Иван Федорович еще служил всего лишь судебным следователем, ему досталось на первый взгляд пустячное дело — пьяная драка, в которой отправился на тот свет метрдотель модного ресторана «Кухмистерская» на Хлебной площади. Звали покойного Кондратий Павлович Побочный.

А вышло вот что.

Рязанский купец Дерябов, человек оборотистый и денежный, провернув особенно удачную многотысячную сделку, ушел в продолжительный и на широкую ногу загул. Вместо привычного трактира в Гостином дворе его понесло в «Кухмистерскую» — заведение с претензией на старинную благопристойность, но с весьма живыми нравами.

В отдельной, тяжело зашторенной кабинке он изволил вкушать казенную «монопольку» под румяного молочного поросенка, источавшего такой дух, что слюна выступала даже у лакеев.

Подобные кабинки пользовались известной славой. Туда, словно по наитию, слетались девицы «вольного промысла» — особенно если в зале оказывался «богатенький грач». На языке фартовых и их марух так именовали купцов, подрядчиков и прочих состоятельных господ, чьи кошельки отличались приятной пухлостью и удивительной легкостью при правильном обращении.

И в тот вечер один такой залетный грач уже сидел за столом. Неожиданно бархатная занавесь кабинки раздвинулась, и в небольшой уютное помещение — со столом, уставленным яствами и питием, с зеркалом на стене и мягкими диванами вдоль стола — просунулась аккуратная головка публичной женщины годов двадцати пяти весьма привлекательной наружности.

— Скучаете, господин хороший? — открыла ротик женщина и растянула в милой улыбке пухлые губы, накрашенные помадой розового цвета. — Скрасить досуг с интересной дамой не желаете?

— Желаю, — осклабился довольный купец Дерябов и сунул в рот приличный кусман грудинки.

Девица отдернула портьеру, зашла в кабинку и присела за стол, закинув ногу на ногу, обнажив при этом ножку аж до самых икр в вязаных кружевных чулочках. Тотчас появился официант и склонился в лакейском поклоне, выжидающе глядя на купца. Дерябов достал из внутреннего кармана сюртука пухлый бумажник и, размахивая им, приказал принести шампанского, черной икры, вина «Шато-Лафит» по цене двенадцать рублей за бутылку и фруктов, включая «сладкую капусту» (так называли местные знатоки и гурманы ананасы из «баташевских» теплиц).

И купеческая разудалая гулянка получила новый виток своего развития. Ибо ежели русский человек между водкой и бабой выбирает водку, то после оной он выбирает уже бабу. Дело дошло до того, что Дерябов был готов вот-вот разложить чиканку[19] здесь же, прямо на мягком диванчике (и дама, похоже, была на сей острый эксперимент согласная). Дерябовская ладонь уже оглаживала самый низ живота девицы, как вдруг тяжелые портьеры раздвинулись и в кабинку разъяренным кабаном ворвался мужчина годов сорока, с густыми черными бакенбардами, сросшимися с усами, отчего лик незваного гостя сильно смахивал на морду брыластого бульдога.

— Вот, выходит, как?! Значит, эта вот рожа — теперь твой новый хахаль! — Бульдог недобро посмотрел на Дерябова пылающим взором, готовый мертвой хваткой вцепиться в горло соперника.

— Ну, я ее новый хахаль, и что с того? — с вызовом произнес опьяневший купец, приподнимаясь с дивана.

— А ничо! — подскочил к Дерябову мужчина с бульдожьим лицом и сунул ему кулаком в ухо.

Купчина был не лыком шит и ответил бульдогу тем же. Да так, что тот едва устоял на ногах.

— Помогите, господа! Здесь драка! — в отчаянии крикнула в зал девица.

И молниеносно заела свой испуг бутербродом с черной икрой и запила его двумя большими глотками «Шато-Лафита» по двенадцать рублей за бутылку.

Тем временем у мужчины с бульдожьим лицом в руке появился финский нож.

— Щас мы поглядим, что ты за фрукт такой! — прорычал он, размахивая ножом.

— Господа, господа, прекратите! В нашем приличном заведении драка недопустима! — Метрдотель бросился к дерущимся и, раскинув руки, встал между ними живым щитом, надеясь тем самым унять все разгоравшийся скандал. Но человек с бульдожьим лицом, глаза которого заливала кровь, уже мало что видел. Он рванулся вперед и выбросил руку с финкой — коротко, зло, почти наугад. Удар пришелся не в соперника. Клинок мягко, почти без сопротивления вошел в живот метрдотеля. Тот тихо охнул, будто удивился случившемуся, прикрыл глаза, схватился за кровоточащий бок и медленно осел на пол, цепляясь пальцами за скатерть. Белая узорчатая ткань поползла следом, стягивая со стола бутылку вина и шампанское; закуску, разложенную на тарелках; хрустальные рюмки. Посуда печально зазвякала и покатилась. Меж пальцев у метрдотеля сразу выступила густая темная кровь — почти черная при ресторанном свете. Побочный, метрдотель, смотрел на нее с детским недоумением и слабо шевелил губами, силясь что-то произнести.

Ревнивец несколько секунд стоял над раненым, тяжело дышал, продолжая сжимать в ладони перепачканный кровью нож. Потом поднял глаза на купца Дерябова: удивительно, но его вид точно повторял болезненную гримасу Побочного. Лицо и у того и у другого было одинаково побелевшим, бессмысленным.

Кто-то громко вскрикнул.

«Бульдог» вздрогнул, будто проснулся, рванул к выходу и сшиб официанта с подносом с ног. Металл грохнул о плитку, а раздавшийся звук выстрелом хлестнул по залу. Посетители вскочили, стулья опрокинулись, кто-то пронзительно закричал.

А убийца уже вылетел за дверь и растворился в темноте Хлебной площади.

Метрдотель прожил еще несколько минут. Он все пытался что-то произнести, отчаянно хватал воздух ртом, но у него ничего не получалось — силы оставляли его вместе с обильно вытекающей кровью. Потом его ладонь медленно разжалась, взгляд застыл и голова тяжело скатилась набок.

Когда прибыли участковый пристав, судебный следователь и полицейский врач, Кондратий Павлович Побочный уже скончался.

Но суть была не только в том, что в драке погиб буквально попавший под руку убийце ни в чем не повинный человек, которого, конечно же, было жаль. А еще в том, что метрдотель Побочный странным образом походил на купца Дерябова, да так, будто они были братьями-близнецами. Хотя таковыми они отнюдь не являлись, что позже было досконально установлено.

Удивительное совпадение заключалось еще и в следующем. Мало того, что Дерябов тоже был по отчеству Павловичем. Полностью совпали даты их рождения — 30 марта 1858 года. Жены их имели одинаковые имена: обе звались Маринами. Как можно разумно объяснить столь частые и необычные совпадения между двумя людьми, которые не связаны родственными узами и даже не знакомы?

И еще одно странное, необъяснимое совпадение: на следующий день, в то же самое время, когда в ресторане «Кухмистерская» погиб метрдотель Кондратий Побочный, ударом ножа в печень был убит купец Дерябов. Следственное дело по его убийству вел Иван Воловцов, который вскоре вычислил преступника и успешно арестовал его.

И еще одно странное, едва ли не мистическое совпадение…

Через два года, уже в Москве, судебному следователю Ивану Воловцову пришлось заводить следственное дело по факту самоубиения — или убийства, что и предстояло выяснить, — мещанки Марии Буткевич. Так распорядился правительствующий сенат, отреагировав на поданную жалобу родственников Марии, не верящих в то, что она сама наложила на себя руки.

И правда: все выглядело слишком гладко и безупречно — то, чего судебный следователь Воловцов не любил и к чему относился с осторожностью. В апреле 1902 года во второй участок Сущевской полицейской части явился мещанин Буткевич и сообщил, что его жена, Мария Остаповна Буткевич, находясь дома одна, нанесла себе ножом удар в шею. По заключению врачей, осмотревших тело, лезвие попало в сонную артерию и женщина скончалась. Буткевич Николай Иванович, вернувшись с работы, застал супругу мертвой.

Рядом с ее телом лежали предсмертная записка и кухонный нож с подсохшей кровью на сверкающем лезвии. В записке Мария Остаповна прощалась с родными, сообщая, что больше не может жить, и просила простить ее. На вопрос судебного следователя, где находился сам Буткевич в момент трагедии, Николай Иванович ответил, что работал в мастерской Казакевича, на углу Новослободской и Лесной. Подтвердить это могут сам держатель мастерской, Эммануил Казакевич, и двое его работников, также скорняков, как и Буткевич.

Все вроде бы было ясно, и дело было закрыто и сдано в архив.

Однако родственники Марии Остаповны не согласились с исходом дела и обратились с жалобой в сенат. Дескать, расследование гибели Марии Буткевич было проведено поверхностно и спустя рукава, да и причин свести счеты с жизнью у их родственницы отнюдь не имелось. Сенат, рассмотрев поступившую жалобу, принял решение повторно исследовать все обстоятельства смерти Марии Буткевич и вынести по сему делу решение, не подлежащее на сей раз сомнению.

Этот сенатский наказ был передан в департамент уголовных дел Московской судебной палаты и таким образом попал в производство к судебному следователю Воловцову. Иван Федорович принялся скрупулезно исследовать все обстоятельства дела, однако никаких зацепок, которые позволили бы рассматривать факт смерти Марии Буткевич как убийство, не находилось.

То, что женщина покончила жизнь самоубийством, выглядело неоспоримым фактом, при всем старании Ивана Федоровича найти хотя бы тонюсенький волосок, за который можно было бы потянуть и направить тем самым расследование в сторону убиения жертвы. Предсмертная записка ясно свидетельствовала о том, что Мария добровольно свела счеты с жизнью, а ее муж располагал неопровержимым алиби.

В процессе раздумий Иван Федорович внезапно вспомнил, что лет десять назад читал занимательную книжицу автора Семена Панкова, некогда тоже судебного следователя. Это был сборник криминальных повестей, одна из которых называлась «Убийство в городе Медведково». Сюжет разворачивался в тихом городишке Калужской губернии: мещанин по фамилии Радкевич убивает жену ножом в шею, мастерски инсценирует самоубийство и подделывает предсмертную записку, в которой она прощается с родными и надеется, что им удастся простить ее поступок. Сам же Радкевич устраивает себе на первый взгляд железное алиби.

Медведковское происшествие было пугающе похоже на то, что совсем недавно всколыхнуло Москву. Даже фамилия главного действующего лица повести мещанина Радкевича была созвучна фамилии мужа Марии Остаповны — Буткевича. И судебный следователь Воловцов предпринимает следующий шаг… Несмотря на то что почерк в предсмертной записке раньше не вызывал сомнений и считалось, что писала ее сама Мария Остаповна, Воловцов решил передать записку и образцы ее почерка на экспертизу. И не кому-нибудь, а лучшему ученику выдающегося ученого-криминалиста и основателя судебного почерковедения в России Евгения Федоровича Буринского. Ученика звали Иван Афанасьевич Шестаков, он был ведущим почерковедом Москвы.

Через непродолжительное время Шестаков представил следствию свое короткое заключение: «Мастерская подделка».

Иван Федорович повнимательнее присмотрелся к алиби самого Буткевича, которое после дополнительной проверки стало рассыпаться. Оказалось, что он в день гибели его супруги отлучался из мастерской дважды. И за это время вполне мог совершить злодеяние. Что и было доказано опытным путем, с недавнего времени ставшим называться следственным экспериментом. А якобы предсмертную записку он написал загодя и после убийства просто ее подложил.

А потом приступили к допросам. Николай Буткевич сломался на втором и дал признательные показания. Даже покаялся. Лил горючие слезы. Было ли это заслугой грамотного ведения допросов судебного следователя Ивана Воловцова или волею самого Буткевича — не столь важно. А значительным — или, скорее, удивительным — было иное: книги Семена Панкова и в частности криминальной повести «Убийство в городе Медведково» Буткевич никогда не читал и даже в глаза не видел. Николай Иванович Буткевич вообще не читал книг и газет, считая сие занятие совершенно бесполезным…

Словом, невероятные и удивительные совпадения случаются как в обычной жизни, так и в преступных деяниях. Но было ли настоящим совпадением то, что годовалого ребенка оставила в Александровском саду девица Марфа Хорькова и что там же оказался Коля Шиманов с Алевтиной Жгутовой?

Судебный следователь по особо важным делам Иван Воловцов сам отправился в полицейский участок Третьей полицейской части, где служил городовой низшего оклада Еремей Глызин, чтобы побеседовать с ним с глазу на глаз. Подобные беседы нередко проливают свет на обстоятельства, прежде остававшиеся темными и вызывавшие множество вопросов без ответов. Однако Еремей Иванович находился на обходе и вернуться должен был где-то минут через сорок, возможно, что и через час. Ну не ехать же обратно! И судебный следователь Воловцов, перекинувшись парой дежурных фраз с приставом участка, решил подождать. В минуты вынужденного ожидания человек неизбежно остается наедине с насущным — и с вопросом, как ему с этим насущным проживать дальше. Этим насущным было для Ивана Федоровича дело о двойном убийстве девочек-подростков, покушение на убийство молодой женщины и похищение годовалого ребенка, произошедшее в доме Адама Эмилюка на улице Жуковка в Адмиралтейской слободе.

Итак, что было известно по этому делу на данный момент и над чем стоило подумать…

«В последних числах марта нынешнего года где-то в районе от трех с половиной до четырех с половиной часов пополудни, по утверждению полицейского медика, проводившего судебно-медицинское исследование с трупами убитых девочек, сестер Оксаны и Юлии Корякиных, некто злоумышленник вошел в дом Адама Эмилюка по улице Жуковка, что в городской Адмиралтейской слободе. Каковой являлась истинная цель визита преступника в сей дом — покуда неизвестно. Возможно, это была месть Эльвире Шимановой за какие-то грехи с ее стороны, на что косвенно, но указывают ножевые ранения, нанесенные уже после избиения женщины чугунным утюгом. Ведь соседские девочки Оксана и Юлия Корякины ножевых ран не имеют. Значит, к ним никакой личной неприязни преступник не испытывал. Просто нанес смертельные удары утюгом по голове, освобождаясь от свидетелей, и на том закончил… Возможно, целью злодея как раз оставался ребенок Коля Шиманов. Но его похищение было выгодно только Герке Жгуту. А он весь вечер и начало ночи просидел в чайной на улице Поперечно-Горшечной. И его присутствие засвидетельстовали несколько человек. Так что у него железное алиби…»

Судебный следователь Воловцов достал из кармашка жилетки часы «Павел Буре» на металлической цепочке и открыл золоченую крышечку: в полицейской части он находится уже двадцать пять минут. Что ж, время подумать еще имеется…

«Как примерно преступление может происходить…

Злоумышленник входит в дом Эмилюка. Проходит в комнату Шимановых. Сразу же возникает первый вопрос: кто ему открыл входную дверь? Если Эльвира Шиманова — что, скорее всего, так оно и было, — значит, она хорошо знакома с преступником. Но могло ли получиться так, что входная дверь просто была открыта, как это зачастую практикуется в селах и деревнях? Вполне! А что такое слобода? В действительности та же деревня, только в черте города или пригороде, со всеми деревенскими устоями… Убийца производит несколько неожиданных ударов по голове и лицу Эльвиры чугунным тяжелым утюгом, попавшим ему под руку (как она только осталась еще жива), после чего извлекает из кармана нож и наносит женщине еще несколько колото-резаных ран. Эльвира, надо полагать, пыталась кричать и сопротивляться, покуда не потеряла сознание, что не удивительно после полученных ранений. Стоны, крики и глухие удары, сопровождавшие мучения Эльвиры Шимановой, без сомнения, достигли слуха сестер Корякиных — Оксаны и Юли. Преступник вскоре осознал, что поблизости есть свидетели. Ведь комната соседей всего-то за дверью… Прихватив утюг, он прошел в соседскую комнату и убил сестер: нанес им смертельные удары утюгом в голову. Потом вернулся в спальню Шимановых, бросил на пол окровавленный утюг, взял из кроватки ребенка, завернул его в одеяло и вынес из дома. Торопливо миновав Жуковку, мужчина свернул на Вторую Екатерининскую и направился к Кузнецкой. Так показывал на допросе учитель арифметики земского начального училища Тимофей Боборыкин. Однако снимать с него подозрения рановато. Не исключено, что именно он и был тем самым злоумышленником, натворившим дел в доме Эмилюка. А рассказ о человеке, похожем на Зиновия Шиманова, мог оказаться не чем иным, как ловко продуманным ходом — способом отвести от себя интерес следствия и направить его в сторону. Ход умный. Хотя и не новый».

В следственной практике Ивана Федоровича подобное уже встречалось. Один убийца, стараясь спасти собственную шкуру, уверял, будто видел настоящего преступника. Описывал его подробно, с жаром, даже цвет глаз назвал. И все же судебный следователь Воловцов разобрался, где правда, а где вымысел. Обмануть его было трудно, что удавалось лишь единицам.

«Преступник, натворивший столько дел в доме Эмилюка, несомненно, был как-то связан с нахальной девицей Марфой Хорьковой, — продолжал Воловцов размышлять дальше. — Иначе каким образом ребенок оказался у нее? А вот зачем она решила от ребенка избавиться и бросить его в сугроб в Александровском саду — вопрос пока что оставался открытым. Ну, и заключительный акт трагедии (а может, невероятное везение) это то, что ребенка находит и забирает себе Алевтина Жгутова, посчитавшая, что это сам Господь снизошел к ее нестерпимому горю и послал ей ребеночка взамен умершего…»

Иван Федорович додумал свою мысль и поднял голову. Возле него смущенно переминался с ноги на ногу молодой мужчина в форме городового с одной гомбочкой на витом наплечном снуре.

— Прошу прощения, ваше высокоблагородие, — отчеканил городовой и вытянулся в струнку.

— Глызин? Еремей Иванович?

— Так точно! — последовал ответ.

— Прекрасно! Это ведь вы задержали некую Марфу Хорькову? — задал вопрос судебный следователь по особо важным делам.

— Я, ваше высокоблагородие, — ответил городовой Глызин.

— Ну чего вы столбом стоите? Присаживайтесь, — предложил Воловцов, и городовой сел на свободный стул. — А теперь расскажите, что заставило вас обратить на нее внимание, — попросил Иван Федорович. — Только не торопясь, ничего не упуская, даже малозначительные, на ваш взгляд, детали.

— Я понимаю, — промолвил городовой и, кашлянув в кулак, заговорил: — У меня в тот день было второе по счету дежурство. Я ведь из полицейского резерву всего неделю как, — смущенно пояснил Глызин. — Так вот, — продолжил он, — нам положено два-три раза участок свой, стало быть, пешим образом обходить и примечать, что и где неладно, дабы опосля кому положено наставление сделать, чтобы все эти неполадки вскорости устранил. Ну, я и пошел в обход. Иду по Рыбнорядской, гляжу, впереди девица куда-то торопится с ребенком на руках, в одеяльце укутанным. А нам на разводе сказывали, что надобно мужчин тридцати лет или около того примечать, ежели они с детьми малыми на руках идут. И ежели какое подозрение заимеется — в участок таковых доставлять. А тут — баба…

— Чем же она привлекла ваше внимание? — воспользовался короткой паузой в речи Глызина судебный следователь Воловцов.

— Да я бы и внимания на нее не обратил, да дите она несла неправильно, будто полено какое, — начал пояснять городовой Глызин. — У батяни с маманей нас десять деток, я за старшего, а потому пеленать и таскать малолетнюю ребятню приучен, может, поэтому как-то сразу заприметил, что неверным образом она ребенка несет, как будто бы впервые. Я и догадался, что ребятенок-то явно не ейный, коли она детей малых держать правильно не умеет. И на няньку девка совсем не похожа… Идет, торопится, пальто у нее расстегнуто, будто наспех собиралась и застегнуться времени не хватило. Ну, и меня будто что-то подтолкнуло, и я пошел за ней. Осторожно, чтобы не заприметила. А девка поспешает, и дите у нее вдруг заплакало, а она трясет его и еще хуже делает, а не успокаивает. А потом она в Собачий переулок свернула, в горку поднялась и в сад Александровский едва ли не бегом побежала. Я за ней не побег, а обошел сад и встал у другого входа дожидаться. Поглядеть, стало быть, еще на нее. А она тут как тут! Выходит из сада. Запыханная вся, бежала, верно. А вот только ребеночка у нее на руках уже нет! Я к ней разом: где, мол, ребенок, куда ты его подевала? Говори мне немедля! Страха хотел на нее напустить. А она: «Какой такой еще ребенок? Знать не знаю… Не было у меня никакого ребенка! И вообще я девка свободная и незамужняя». Я и оторопел от наглости такой, надо бы ей сказать чего-то, а что именно — не знаю! Все слова куда-то запропастились, — недоуменно глянул на судебного следователя городовой Глызин. — Говорю ей так грозно: «Я ж собственными глазами видел, как ты ребенка на руках несла, когда в сад входила!» А она упертая оказалась, опять за свое: «Нет, ничего такого ты видеть не мог, потому как никакого ребенка малого у меня сроду никогда не было!» И лыбится так нагло, будто я петрушка какой-то балаганный или крот слепой, который только что из земли вылезший. Ну, я вскипел, конечно, за такое непочитание к полицейскому чину. Хвать ее за руку и айда в участок. А коли не пойдешь, говорю, тогда поволоку. Она ведь вырываться пыталась…

Городовой перевел дух и взглянул на их высокоблагородие.

Иван Федорович молчал. Вопросов не задавал — обдумывал услышанное. Да и не хотел сбивать полицейского с благостного настроя. Известное дело: вмешайся не вовремя — и человек собьется, потеряет первоначальную нить, начнет путаться. А вместе с нитью нередко ускользает и самое важное.

Городовой Глызин продолжил:

— Приволок я ее сюда, значит, в наш участок. Думал, она струхнет здесь и правду в конце-то концов расскажет. Мужики бывалые, так и те, что сильно до того ерепенились, по приходу в участок смирными делались да послушными. Прям паиньки становились, которых разве что по головке погладить… Но эта — куда-а там… Оторвою такой оказалась — не приведь господь! Орать стала во весь голос, будто ее резал кто или насильничал прямо в участке. А околоточному надзирателю нашему так и заявила: никакого ребенка, дескать, у нее не было и быть не могло, потому как она одинока и бездетна.

Тут городовой замолчал и как-то виновато посмотрел на судебного следователя по особо важным делам.

— Отпустили ее? — спросил Иван Федорович.

— Ага, отпустили, — последовал ответ городового, и в его голосе послышалась неизбывная печаль.

Воловцов немного помолчал, потом спросил адрес этой девицы и полное имя-отчество.

— Марфа Никаноровна Хорькова ее зовут. На Старо-Горшечной она проживает в доме номер семь, — охотно поведал городовой Глызин. — Непростая она девица, скажу я вам. Ох непростая! Так что терпения вам, коли говорить с ней надумали. Что, вызывать ее к себе будете или к ней пойдете?

— К ней пойду, — просто ответил Иван Федорович.

— А ребеночек-то у нее все-таки был, — заявил на прощание Еремей Иванович. — Только вот когда мы с ребятами в Александровский сад пришли, то не только что ребенка, но и следов его там не обнаружили. Будто и правда никакого ребятенка у нее не было…

Глава 10. С бабами завсегда труднее

Дом № 7 по Старо-Горшечной оказался одним из самых невзрачных. Сразу было видно: мужика-хозяина здесь не наблюдается. Иначе он бы поправил покосившийся старенький забор, перекрыл по-новому крыльцо, а то ступени сгнили так, что страшно было на них наступить. Можно и ногу вывихнуть — тогда месяц привычной жизни потерян. Да и крепко ободраться можно о гнилые доски — радости никакой. От перил остались лишь воспоминания: вместо них — пара шатающихся столбиков, похожих на гнилые зубы. Крышу давно следовало подлатать. Дранка[20] ободралась, а где-то и вовсе отлетела. Так что ее следовало по новой класть. В доме дел по хозяйству было невпроворот, а вот исполнять их некому.

Иван Федорович пришел к Марфе Хорьковой вместе с полицейским надзирателем Ферапонтом Громыхайло, когда часовые стрелки подбирались к полудню. Взял он его не потому, что опасался какого-то нападения татей (уж как-нибудь сумел бы за себя постоять, да и с пистолетом никогда не расставался), а поскольку так предписано в «Наказе судебным следователям», — к подозреваемым в одиночку не ходить во избежание ненужных эксцессов. А потом не по чину судебному следователю по важнейшим делам «смит-вессоном» размахивать, для этого имеются низшие полицейские чины.

Громыхайло действительно прослыл богатырем, подобных которому встречаешь редко. Фамилии своей он не посрамил и обладал силой, каковой хватило бы на троих. И бывало, на службе в Суконной слободе ему приходилось отбиваться от целой толпы разбойников, и он всегда выходил победителем.

Хозяйка дома встретила непрошеных гостей крайне недружественно. Она словно чего-то опасалась, похоже, даже скукожилась как будто, что, по рассказам городового Глызина, на нее совсем было не похоже.

— Вам чего? — отнюдь не политично промолвила она, бросив исполненный злобы взгляд в сторону коллежского советника Воловцова. — Я в гости вас не звала.

— А мы и не в гости, барышня, — с полуулыбкой в тон ей ответил Иван Федорович, давая Марфе Хорьковой понять, что рассыпаться в любезностях он также не намерен. — И разрешения мы совсем не спрашиваем, когда нам следует приходить. — И уже по-деловому, как и подобает вести разговор со свидетелями, продолжил: — Я судебный следователь по особо важным делам Иван Федорович Воловцов. Мог бы вас вызвать к себе, но решил поговорить с вами у вас дома. Возможно, что так для вас будет легче.

Хозяйка дома настрой судебного следователя Воловцова поняла очень даже правильно: шибко церемониться эти двое с ней не станут, а коли она будет кочевряжиться, потащат в участок, невзирая на все ее мольбы, где наверняка посадят в клетку и начнут мурыжить допросами…

— Насчет ребенка небось опять расспрашивать начнете, с вас станется! — начала Хорькова, не дожидаясь вопросов от незваных гостей и с самого начала взяв инициативу в свои руки, предугадывая, какие именно вопросы приготовил для нее судебный следователь по особо важным делам. — Какие же вы все-таки приставучие… Ну так я вам вот что скажу, господа хорошие: никакого ребенка у меня ни тогда, ни вообще не было. И фараону вашему все это привиделось. Небось он с похмелья был тяжкого, а тогда все время какие-то черти мерещатся, вот малость умом и тронулся. А более вам я ничего сказывать не стану. Хоть бейте меня немилосердно, хоть режьте на мелкие кусочки, хоть пытайте каленым железом…

Хозяйка криво усмехнулась. Казалось, она перестала чего-то бояться, но опасливость из глаз не исчезала. С чего бы это?

Хмыкнув, Воловцов откликнулся:

— Резать и пытать вас не станем, Марфа Никаноровна, а вот вопросы кое-какие зададим. Давайте пройдемте в дом, там и поговорим. А то как-то зябко на улице становится.

Когда Иван Федорович с полицейским надзирателем Ферапонтом Громыхайло подходили к дому Марфы Хорьковой, ведя разговор о непростом и запутанном деле, находящемся в их расследовании, Ферапонт Ильич внезапно высказал мысль, которая звучала в данном месте неуместно:

— С бабами — оно завсегда труднее.

— Вынужден с вами согласиться, — поддержал Иван Воловцов полицейского надзирателя, подумав о своем.

Вынудить Марфу Хорькову сказать что-либо путное оказалось решительно невозможно. Про ребенка она, несомненно, врала, а правду сообщать никак не желала.

С подобного рода свидетелями и подозреваемыми Воловцову приходилось встречаться. И не однажды! Еще в конце 1898 года, в бытность Ивана Федоровича Воловцова судебным следователем при Рязанском окружном суде — а перевод его в Москву и присвоение чина коллежского советника состоялись лишь в 1901 году — пришлось ему столкнуться с одной преступной дамочкой. Звали ее Незнамова Елизавета Феоктистовна. Начинала Елизавета свой жизненный путь так же, как и многие городские девицы, которым приходилось самим отыскивать свое место в жизни. Окончив восьмой педагогический класс гимназии, она поступила гувернанткой к дворянам Кобяковым — известной в Рязанской губернии семье, служившей еще в бытность Рязанского княжества боярами великого князя Ивана Ивановича. Незнамова получила все, на что рассчитывала, может, даже немного больше: стол, неплохое жалованье, уважительное обращение, а со временем к ней стали относиться почти по-семейному. А что еще нужно девушке, только-только ступившей на жизненный путь? Верно: ей захотелось любви. Ее-то Елизавете Феоктистовне и недоставало. Все было благопристойно до того самого дня, когда к Кобяковым приехал погостить двоюродный брат Сергея Кобякова Павел Петрович Полосухин.

Был он из обедневших дворян, каковых к тому времени в Российской империи (после выхода в свет Манифеста государя императора Александра Николаевича «О всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей») развелось во множестве, и с каждым годом число их только увеличивалось. А барышня Елизавета Незнамова была девицей миловидной. И кроме того имела к своей привлекательной внешности существенный довесок: четыре тысячи рублей в ценных бумагах, доставшихся ей от безвременно ушедших в мир иной родителей, успевших-таки позаботиться о своем чаде.

Последнее обстоятельство побудило Павла Полосухина настойчиво ухаживать за гувернанткой. Он стал оказывать ей явные знаки внимания, всячески давая понять, что неравнодушен к ее природной красоте и желает более близких отношений. Сначала Елизавета Феоктистовна почти не замечала его попыток сблизиться с ней, но когда мужчина упорно и целеустремленно добивается расположения женщины, его усилия, как правило, не остаются напрасными. Так произошло и на этот раз: постепенно Елизавета Незнамова стала невольно думать о Полосухине, искать встречи с ним, желать видеть его каждый час и каждую минуту.

А потом… Состоялось венчание в благолепном кафедральном Успенском соборе, и его кружевная белокаменная резьба подчеркивала важность происходящего таинства. Ценные бумаги Елизаветы — уже не Незнамовой, а Полосухиной — стали общими с мужем, а по истечении нескольких месяцев он стал закладывать акции и облигации в банки под залог, получая за них денежные ссуды уже в личное распоряжение. Денежки Павел Петрович успешно проматывал в борделях и ресторанах, как до этого он благополучно профукал все сбережения отца. Прознав про такие траты, Елизавета, не сказавшись мужу, устроила в арендованной квартире тайник, куда поместила оставшиеся облигации. На просьбы и требования отдать ценные бумаги ему Елизавета отвечала решительным отказом. Однако Петр Полосухин каким-то образом прознал про тайник, и как-то вечером, вернувшись от Кобяковых домой, она нашла тайник опустошенным.

Конечно, кто выпотрошил тайник и забрал ценные бумаги, гадать не пришлось: это сделал не кто иной, как муж. Именно он похитил бумаги. И теперь не кажет носу домой. И правда, зачем ему жена, которую он никогда не любил и на которой женился исключительно ради денег, когда кругом столько красоток и прехорошеньких и вполне доступных дам полусвета, с которыми много приятнее и интереснее проводить время. И от которых можно получить море удовольствия. А получать удовольствие было для Павла Петровича Полосухина главным желанием в жизни…

Вскоре Елизавета Феоктистовна узнала: муж живет у своей любовницы на Малой Мещанской и практически содержит ее (на ее, Елизаветины, денежки). Что ей делать дальше, Елизавета Феоктистовна не представляла. К тому же Кобяковы ее рассчитали: гувернантки на седьмом месяце беременности спросом, увы, не пользуются.

Она родила — помогла знакомая бабка-повитуха. Еще через пару месяцев деньги закончились совсем. А через три месяца пришел домовладелец и потребовал либо оплатить проживание, либо освободить квартиру. Женщина с трудом уговорила его подождать. Если бы не маленький ребенок, он бы ее выгнал безо всякого сожаления. Не помогли бы и женские слезы…

Елизавета пошла к мужу — а куда ей было еще податься? — вымаливать деньги: помоги чем можешь, погибаю вместе с ребенком. Но он отказал и, почти прогнав ее, заявил, что ни она, ни ребенок для него ровным счетом ничего не значат. Две недели Елизавета провела в безысходном отчаянии, а затем взяла подушку и задушила младенца. После этого завернула его в газеты и принесла мужу: «Вот, забирай, это твое дитя! Теперь оно тоже мне не нужно». Муж, ужаснувшись содеянного, немедленно отправился в полицию заявлять на супругу.

Несмотря на всю явную трагичность происшедшего и то, что медицинские эксперты подтвердили удушение ребенка, Елизавета продолжала все отрицать. Постоянно твердила, что ребенок умер сам: дескать, она отвлеклась всего-то на минуту — и вот что приключилось. Большая беда! Врачи, обследовав ее, признали Елизавету вполне вменяемой. Ей грозила неминуемая каторга, а она упорно отрицала все, что в ее положении казалось совершенно нелепым и лишенным смысла.

В том-то и разница между преступившими закон женщинами и мужчинами. Мужчина, припертый к стенке уликами, доказательствами, показаниями свидетелей, в конечном результате пишет признательные показания. Женщина, даже в том случае, если ее вина всецело доказана, продолжает упорствовать, отпираться и отрицать очевидное. «Не убивала, не воровала, не мошенничала…»

Иван Федорович вместе с полицейским надзирателем Громыхайло прошли внутрь дома, комнаты которого были едва освещены электрическим светом. Под ногами запищали старые половицы.

Непонятный шорох или, скорее, какой-то проскрип прозвучал из соседней комнаты, чем привлек внимание судебного следователя Воловцова.

— Вы не одна? — спросил Иван Федорович.

— Одна. Кто же у меня еще может быть? — попыталась изобразить удивление Марфа Хорькова, но это у нее не очень хорошо получилось.

— А тогда кто там половицами скрипит? — кивнул на дверь соседней комнаты следователь по особо важным делам.

— Кошка, наверное, — последовал неуверенный ответ, не устроивший Ивана Федоровича. Он попытался встретиться с Марфой Хорьковой взглядом. Не удалось.

— А мы сейчас посмотрим…

Иван Федорович кивнул полицейскому надзирателю Громыхайло, и тот бросился к двери в соседнюю комнату и рывком распахнул ее. В ту же секунду раздался тонкий резкий звон — брызнуло оконное стекло. Ферапонт Ильич успел увидеть лишь сгорбленную спину человека, который, выпрыгнув в окно, уже мчался по слежавшемуся снегу.

Неловко протиснувшись следом через расколоченную раму и, кажется, окончательно доломав ее, Громыхайло выскочил на улицу и пустился в погоню. Но время было упущено — догнать беглеца не удалось.

Минут через двадцать полицейский надзиратель вернулся (в комнате было холодно, через разбитое окно с улицы врывался ветер) и застал их высокоблагородие неподвижно стоящим перед Марфой Хорьковой и неотрывно глядящим на нее.

— Ну, и кто это был? — продолжал сверлить Хорькову взглядом судебный следователь по особо важным делам. — Признавайся!

Марфа молчала.

— Может, это был годовалый ребенок, которого ты бросила в Александровском саду прямо в снег, Коля Шиманов с улицы Жуковка? И которого вы выкрали! Что ты на это ответишь?.. Его выкрал тот человек… если его, конечно, можно назвать человеком. — Тут Иван Федорович ожег девицу Хорькову взглядом и добавил: — Впрочем, как и тебя… Так это был тот человек, который убил чугунным утюгом двух девочек-подростков и нанес непоправимые увечья матери Коли?.. Как тут ни крути, — судебный следователь Воловцов, уже немного поостыв, иначе посмотрел на Марфу Хорькову (Громыхайло даже показалось, что с некоторой долей участия), — ты получаешься соучастницей двух убийств, нанесения увечий, сделавших молодую женщину инвалидом до конца дней, и кражи ребенка. По «Уложению о наказаниях» тебе, как соучастнице всех вышеуказанных преступлений, определенно грозит каторга. Лет двадцать! Вернешься с каторги ты уже жалкой никому не нужной старухой. Если, конечно, вернешься… Но скорее всего помрешь от чахотки… Но сначала от хронического недоедания и отсутствия витаминов у тебя выпадут волосы, от цинги — зубы. У тебя воспалятся десны и все время будут кровоточить и причинять невероятную боль. Уже через десять лет ты превратишься в сгорбленную старуху с потухшим взглядом. Мне приходилось видеть этих бедных женщин… И тебе лучше сказать нам, кто был тот человек, что скрывался у тебя и только что сбежал через окно. Так ты сможешь стать лишь свидетелем по кровавому и ужасному преступлению, что случилось на улице Жуковка в Адмиралтейской слободе. Свидетели же неподсудны. А можешь и дальше молчать и тем самым покрывать убийцу-злодея. Тогда ты уже не свидетель. Ты — соучастница преступника-убийцы… Что выбираешь? — продолжал с долей участия (что давалось ему нелегко) смотреть на Хорькову Иван Федорович.

Марфа молчала.

— Ну, говори же, дура! — уже в приказном тоне произнес судебный следователь. — Не губи себя из-за какого-то выродка!

Марфа Хорькова посмотрела в глаза Воловцова. Что она там увидала, известно было лишь ей самой. Только немного помолчав, она вздохнула с каким-то надрывом и тихо произнесла:

— Это был…

Когда Хорькова назвала его имя, на лице Ивана Федоровича Воловцова на миг отразилось неподдельное изумление: его густые брови дрогнули и поднялись. Но следователь тотчас справился с собой, вернув лицу привычную невозмутимость, и лишь внимательный наблюдатель мог бы заметить, что услышанное его по-настоящему поразило.