Тайна мистера Сильвестера

I. Странница

Ветер дул по городу. Не тихий и душистый зефир, шевеливший локонами на лбу дам и занавесями в изящных будуарах, но холодный и пронзительный, проникавший насквозь в немногих пешеходов, еще остававшихся на темневших улицах.

Против собора, колокольня которого высилась среди жалких домишек Бостонной стороны, стояла женщина. Она остановилась на узкой улице прислушаться к музыке или, может быть, уловить яркое освещение, время от времени бросавшееся в глаза из широких дверей, когда они отворялись и затворялись за каким-нибудь запоздалым богомольцем. Эта женщина была высока и ужасна на вид, ее лицо, когда огонь освещал его, имело испуганное и отчаянное выражение; угрюмость и уныние были написаны на всех чертах суровой и исхудалой физиономии.

Вдруг дверь в церковь распахнулась и послышался голос проповедника:

– Любите Бога и полюбите ближних. Любите ближнего и лучше покажете любовь к Богу.

Она вздрогнула.

– Любить! – сказала она со страшным хохотом, – любви нет ни на небе, ни на земле! Она ушла, ветер проводил ее, а темнота поглотила, как бездна.

II. Рассуждение

– И ты на самом деле имеешь серьезные намерения?

– Имею.

Задавший вопрос красивый мужчина, лет сорока, забарабанил пальцами по столу и с удивлением взглянул на молодого человека, повторившего свое уверение так горячо.

– Это неожиданный шаг с твоей стороны, – заметил он наконец. – Твои успехи как пианиста были так удачны, что, признаюсь, я не понимаю, почему ты желаешь оставить профессию, которая за каких-то пять лет обеспечила тебе и средства к существованию, и весьма завидную репутацию, – прибавил он, задумчиво нахмурив брови, что придало еще более резкое выражение его тонким чертам лица.

Молодой человек, обведя глазами роскошную комнату, в которой он сидел, пожал плечами с изящной и небрежной грацией, составлявшей одну из привлекательных черт его внешности.

– С таким лоцманом, как вы, я должен избегнуть подводных скал, – сказал он с чистосердечной улыбкой на своем скорее милом, чем красивом лице.

Старший собеседник не улыбнулся. Он смотрел на яркий огонь, горевший в камине, с таким выражением лица, которое для молодого музыканта было совершенно непонятно.

– Ты видишь корабль в гавани, – прошептал он наконец, – а не принимаешь во внимание, сколько бурь он выдержал и от скольких опасностей избавился. Я не посоветовал бы моему сыну предпринять такое путешествие.

– Однако вы неспособны отступать от опасности и колебаться из-за трудностей на том пути, который выбрали себе! – воскликнул почти невольно молодой человек, смотря на могучий лоб и твердый, хотя грустный взор своего собеседника.

– Да, но опасностей и трудностей искать не следует, их нужно только преодолевать, когда они встретятся. Если бы ты был вынужден вступить на этот путь, я протянул бы тебе руку, чтобы служить тебе опорой и подмогой и помочь тебе пройти мимо пропастей и мелей. Но тебя не принуждает к этому ничего. Твоя профессия дает тебе средства к жизни, а твое доброе сердце и талант обеспечивают тебе и будущие успехи в общественном и творческом мире. Для двадцатипятилетнего человека это замечательная перспектива, и кто ее не ценит, тому трудно угодить.

– Да, – сказал молодой человек, вдруг приподнявшись со своего места, но тотчас опять сел, – по общепринятым меркам мне жаловаться не на что, но, сэр… воскликнул он с внезапной решимостью, придавшей его чертам ту силу, которой в них недоставало до сих пор, – вы сейчас говорили о том, что иногда бывает необходимо выбрать иной путь. Что вы хотели этим сказать?

– То, что обстоятельства вынуждают выбрать такие занятия, которым следовало бы предпочесть другие.

– Простите меня, под обстоятельствами вы, вероятно, подразумеваете бедность и неимение других способов достигнуть богатства и положения в обществе. Вы не считаете желание быстро разбогатеть достаточно веской причиной?

Старший собеседник встал с таким лихорадочным нетерпением, которое не совсем соизмерялось с предметом разговора.

– Быстро разбогатеть! – повторил он, бросив зоркий взгляд на своего собеседника, тоном, показывавшим глубокое, но сдерживаемое волнение. – Это привлекательная вывеска над пропастью, в которую упал не один благородный юноша. Это боевой призыв к борьбе, которая привела не одного сильного человека к погибели. Это прямой путь к жизни, лихорадочные дни и бессонные ночи которой дают минимум вознаграждения за внезапную роскошь и внезапное разорение. Я предпочел бы, чтоб ты объяснил свою внезапную прихоть непреодолимым стремлением к власти, а не простым желанием корыстолюбивого человека, который, для того чтобы разбогатеть предпочитает приобрести свой капитал удачной спекуляцией, а не прилежным трудом.

Он замолчал.

– Я знаю, – продолжал он, – что эти обвинения могут показаться тебе безосновательными и беспочвенными. Но, Бёртрем, я принимаю участие в твоей жизни и готов для этого понести обвинения в непоследовательности.

Говоря эти слова, он взглянул на своего собеседника с тем необыкновенно кротким выражением, которое придавало особенное очарование его лицу и, может быть, объясняло ту неограниченную власть, которую он бретал над сердцем и душой тех, кто попадал под его влияние.

– Вы очень добры, сэр, – прошептал его молодой друг, – который был племянником этого магната Волской улицы, хотя это знали немногие, потому что, выбрав профессию пианиста, он переменил свою фамилию. – Никто, даже мой отец, не мог бы быть внимательнее и добрее, но, мне кажется, вы не понимаете меня, или, лучше сказать, я не объяснил вам, в чем дело. Я желаю быстро разбогатеть не ради самого богатства и блеска, которое оно доставляет, а для того, что посредством его достигнуть другой цели, которая для меня дороже богатства и драгоценнее моей карьеры.

Старший собеседник быстро обернулся, очевидно, чрезвычайно удивленный, и бросил вопросительный взгляд на своего племянника, который покраснел с простодушной скромностью, которую приятно было видеть в человеке, избалованном вниманием и успехом.

– Да, – сказал он как бы в ответ на этот взгляд, – я влюблен.

Глубокое молчание на минуту водворилось в комнате. Молчание мрачное, почти испугавшее молодого Мандевиля, который ожидал какого-нибудь ответа своего собеседника на пылкий юношеский энтузиазм. Что это значило? Подняв глаза, он встретил глаза дяди, устремленные на него с таким выражением, которого он вовсе не ожидал увидеть в них. А именно самого настоящего и неподдельного испуга.

– Вы недовольны! – воскликнул Мандевиль, Вы считали меня неспособным к этой страсти, или, может быть, вы самой этой страсти не верите!

Потом, вдруг вспомнив замечательную, хотя несколько приторную, красоту жены своего дяди, покраснел опять от своей неловкости и украдкой взглянул на стену с правой стороны, где висел искусно выполненный портрет хозяйки дома, на котором она, в полном цвете своей молодости ласково улыбалась присутствующим.

– Я не верю, что эта страсть может повлиять на карьеру, – ответил дядя, по-видимому, не обращая внимания на замешательство племянника. – Женщина должна обладать необыкновенными качествами, чтобы оправдать желание мужчины оставить путь с верным успехом для такого пути, где успех не только сомнителен, но если и бывает достигнут, то влечет за собой крайнее сожаление и боль в сердце. Красоты недостаточно, нужны другие достоинства, – продолжал он с более суровым выражением.

– Я уверен, что достоинства есть, – сказал молодой человек, – меня очаровывает не ее красота, – продолжал он.

– Вот видишь! А ты уже воображаешь, что влюблен! – воскликнул дядя после непродолжительной паузы.

В тоне, которым были произнесены эти слова, было столько горечи, что Мандевиль не обратил внимания на недоверчивое выражение лица дяди.

– Должно быть, так, – ответил он с какой-то наивностью, которая так хорошо подходила и его лицу, и обращению, – в противном случае я не был бы здесь. Еще три недели тому назад я был доволен моей жизнью, но теперь желаю только одного – заняться таким делом, которое максимум через три года сделает меня завидным женихом для каждой женщины на свете.

– Стало быть, женщина, которая внушила тебе эту сильную привязанность, выше тебя по общественному положению?

– Да, сэр, или, по крайней мере, считается такой, что в принципе одно и то же.

– Бёртрем, я прожил дольше тебя и знаю хорошо общественные домашние устои и говорю тебе, что ни одна женщина не стоит такой жертвы, какую намереваешься принести ты, ни одна из женщин ныне живущих, должен я сказать; наши матери были другие. Уже одно то обстоятельство, что эта девушка, о которой ты говоришь, вынуждает тебя изменить всю твою жизнь, отказавшись от карьеры пианиста, для того чтобы получить ее руку, должно бы достаточно доказать тебе…

Он вдруг замолчал, остановленный поднятой рукой молодого человека.

– Ты хочешь сказать, что я не прав?

– Не она вынуждает сделать меня этот шаг. Посмотрите на эти лилии, – и он указал на цветы, стоявшие в вазе возле него, – они не знают проблем людей, жизнь которых украшают. Так и моя возлюбленная. Я не встречал более чистой и простодушной девушки, которой я посвятил все лучшие и благороднейшие чувства моего сердца. Это ее отец.

– Ах ее отец!

– Да, сэр, – продолжал молодой человек, – все более удивляясь тону дяди. – Он имеет право ожидать и богатства, и положения от своего зятя. Но я вижу, что должен рассказать вам мою историю, сэр. Она не совсем обыкновенна, и я не имел намерения говорить о ней, но, если моим рассказом я могу приобрести ваше сочувствие к чистой и благородной страсти, я буду думать, что тайна нарушена не напрасно. Но я, может быть, мешаю вам, – сказал он, видя, что дядя тревожно взглянул на дверь, Вы ждете кого-нибудь?

– Нет, – ответил дядя, – я полностью в твоем распоряжении.

Молодой человек вздохнул и взглянул на бесстрастное лицо своего собеседника, как бы удостоверяясь, что рассказ необходим, потом откинулся на спинку своего стула и твердым, деловым тоном, который, однако, смягчался по мере того как он продолжал, начал рассказывать.

III. Таинственное приглашение

– После концерта в зале ***, две недели тому назад, я вышел выкурить сигару в небольшой коридор, который ведет к черному ходу. Я был совсем не в духе. Что-то в музыке, которую я играл, или в том, как она была принята, затронуло непривычные струны в моей душе. Я чувствовал себя одиноким. Я помню, что спрашивал себя, к чему все это приведет? Кто из всей этой аплодирующей толпы будет сидеть возле моей постели во время продолжительной и тяжелой болезни или даст мне такую же долю сочувствия, как теперь похвалы. Вдруг ко мне подошел Бригс.

– Какая-то женщина, сэр, непременно желает видеть вас.

– Женщина! – воскликнул я с удивлением.

– Да, сэр, старуха. Она, кажется, очень желает говорить с вами. Я никак не мог отделаться от нее.

Я поспешил к закутанной фигуре, прислонившейся к стене возле двери.

– Что вам угодно? – спросил я, наклонясь к ней в надежде рассмотреть лицо, которое она старалась от меня скрыть.

– Вы мистер Мандевиль? – спросила она голосом, дрожавшим столько же от волнения, сколько от старости.

Я поклонился.

– Тот, который играет на фортепиано?

– Тот самый.

– Вы не обманываете меня? – продолжала она, поднимая на меня глаза с очевидным беспокойством, видневшимся даже сквозь вуаль. – Я не видела, как вы играли…

– Эй! – позвал я Бригса, – подайте мне мое пальто.

– Сейчас, мистер Мандевиль, – ответил Бригс, и эти слова успокоили ее.

Как только я надел пальто, она схватила меня за руку и шепнула мне на ухо.

– Если вы мистер Мандевиль, у меня есть к вам поручение. Это письмо – она сунула его мне в руку – от молодой девицы, сэр. Она велела мне самой отдать его вам. Она молода и хороша, – прибавила она, – и образованна. Мы полагаемся на вашу честь, сэр. Признаюсь, моим первым побуждением было швырнуть ей письмо и уйти; я не был расположен шутить, потом мне захотелось расхохотаться и вежливо указать ей на дверь, моим последним и лучшим желанием стало распечатать письмо и самому определить образованна или нет та, которая написала его.

Я распечатал щеголеватый конверт и вынул листок, мелко исписанный. При виде изящного почерка я почувствовал угрызение совести и хотел было возвратить письмо непрочитанным старухе, дрожавшей в углу. Но любопытство преодолело совестливость, и, торопливо развернув листок, я прочел:

«Не знаю, хорошо ли поступаю я; я уверена, что тетушка не похвалит меня; но тетушка находит, что хорошо только ходить в церковь и читать газеты папаше. Я молоденькая девушка, слышавшая вашу игру и которая нашла бы жизнь восхитительной, если бы вы сказали ей хоть один раз одно из тех приятных слов, которые вы, конечно, говорите каждый день тем, кто знает вас. Я ожидаю немногого – у вас, должно быть, много друзей, и вы не станете интересоваться мною, но один ласковый взгляд сделал бы меня такой счастливой и гордой, что я не позавидовала бы никому на свете, разве тем дорогим друзьям, которых вы видите всегда. Я не часто слышу вашу игру, потому что тетушка считает музыку занятием легкомысленным, но, когда это происходит, мне представляется, будто я далеко от всех, в прелестной стране, наполненной солнечным сиянием и цветами. Няня говорит, что я не должна писать так много, а то вы не станете читать, поэтому я заканчиваю. Но если вы приедете, вы сделаете одну особу еще счастливее, чем даже может сделать ее ваша дивная музыка».

Больше не было ничего, ни подписи, ни числа. Детское письмо, написанное с женской осторожностью. Со смешанными чувствами сомнения и любопытства я вернулся к старухе, ожидавшей меня с нетерпеливым беспокойством.

– Это писал ребенок или женщина? – спросил я, глядя на нее сурово.

– Не спрашивайте меня, не спрашивайте ни о чем. Я обещала привезти вас, если вы согласитесь, но на вопросы отвечать не стану.

Я попятился с недоверчивым смехом.

– Скажите мне, по крайней мере, где живет молодая мисс, – сказал я, – прежде чем я исполню ее просьбу.

Она покачала головой.

– У меня есть экипаж, – сказала она. – Вам надо только сесть в него, и мы скоро будем в доме.

Я взглянул на нее, потом на письмо, которое держал в руке, и не знал, что думать. Простота и безыскусственность письма как-то не согласовывались с этой таинственностью. Женщина, заметив мою нерешимость, пошла к двери.

– Вы поедете, сэр? – спросила она. – Вы не пожалеете об этом. Только минутный разговор с хорошенькой девушкой…

– Тише, – сказал я, услышав позади меня торопливые шаги.

Мой давний приятель Сельби подошел ко мне, схватил меня за руку и потащил к двери.

– Я дал честное слово джентльмена и музыканта привести вас сегодня в Гендельский клуб. Я боялся, что вы ускользнете, но…

Тут он увидел низенькую черную фигуру, стоявшую в дверях, и остановился.

– Кто это? – спросил он.

Я колебался. Но все же демон любопытства одержал верх над рассудком, и с не весьма похвальным оправданием, что надо пользоваться молодостью, пока можно, я ответил моему другу:

– У меня есть дело. Сегодня я не могу быть в клубе.

После чего побежал за старухой, которая подвела меня к карете, стоявшей в нескольких шагах у тумбы. Я взглянул на кучера, но было слишком темно, и я мог увидеть только, что он в ливрее. Все более и более удивляясь, я, сев в карету, стараясь завязать разговор с моей таинственной спутницей. Но это мне не удалось. Без особой грубости, но решительно, она отвергала все мои вопросы. В какой-то момент мне стало страшно, особенно после того, как я увидел, что окно экипажа было закрыто не занавесью, как я думал, а сплошными ставнями, которых я никак не мог опустить.

– Здесь очень душно, – сказал я как бы в извинение за мое тревожное состояние, – нельзя ли впустить сюда немножко воздуха?

Моя спутница промолчала, а мне было стыдно приставать к ней, но я воспользовался темнотой, чтобы припрятать в более надежное место деньги, которые были со мной.

Я слышал стук омнибусов, следовательно, мы ехали по Бродвею, потому что ни по какой другой аллее омнибусы не ездят. Через некоторое время, мне показалось, что мы въехали в Медисонскую аллею Двадцать Третьей улицы. Я решил запоминать каждый поворот экипажа, чтобы таким образом определить приблизительно местность, по которой мы ехали. Но экипаж повернул только один раз после настолько продолжительной езды, что я никак не мог рассчитать приблизительно, мимо скольких улиц могли мы проехать. Наконец, повернув налево, карета скоро остановилась.

«Я увижу, где я, когда выйду», – подумал я, но ошибся.

Во-первых, мы остановились у нескольких домов, выстроенных, насколько я мог заметить, по одному образцу. Дверь на улицу была отворена, хотя никто нас не встречал, и не знаю, почему это совсем сбило меня с толку. Я в каком-то тумане поспешил войти и очутился в ярко освещенной передней, богатое убранство которой показывало, что это частный дом зажиточного человека.

– Ступайте за мною, – сказала мне старуха, торопливо проходя по передней в маленькую комнату. – Барышня сейчас сюда придет.

Не поднимая вуали и не показывая мне своего лица, она ушла, оставив меня справляться с моим положением самостоятельно.

Это мне совсем не понравилось, и я серьезно подумывал о необходимости вернуться назад и оставить дом, в который меня привезли таким таинственным образом. Но спокойный вид комнаты, в которой хотя находились только стулья и фортепиано, но весь вид которой показывал в хозяине человека хорошего общества, поразил мое воображение, подстрекнул любопытство, и, собравшись с мужеством для предстоящего свидания, я ждал. Прошло только пять минут, судя по часам, стоявшим на камине, но мне это время показалось часом, когда я услыхал робкие шаги у двери, заметил, что она медленно отворяется, и увидел стройную фигуру и раскрасневшееся личико. Я поклонился почти до земли с внезапным благоговением к очаровательной невинности, явившейся передо мной. Будь это двадцатипятилетняя женщина, я не понял бы выражения восторга и робкого участия, написанного на ее лице, но этому прелестному созданию было не более шестнадцати.

Затворив за собой дверь, она стояла и не говорила ничего, потом, со сгустившимся румянцем, который показывал только замешательство ребенка в присутствии постороннего, подняла глаза и прошептала мое имя с признательностью, которая вызвала бы улыбку на моих губах, если бы меня не испугала внезапная перемена в чертах, когда она встретилась с моими глазами. Слишком ли явно выказал я мое удивление, или в глазах моих обнаружилось восхищение, которого я никогда не испытывал ни к одной женщине, что бы это ни было, только она, встретившись со мной глазами, замолчала, задрожала и отступила назад, прошептав со смущением:

– О! Что это я сделала!

– Пригласили к себе доброго друга, – сказал я искренним и дружелюбным тоном, который я считал наиболее способным успокоить ее. – Не пугайтесь, я только радуюсь, что мне удалось увидеть особу, которой музыка доставляет такое же наслаждение, как и мне.

Но скрытая струна женственности была затронута в душе ребенка, и девушка не могла прийти в себя. Я думал было, что она убежит, и хотя чувствовал свою вину во вторжении в этой чистый храм, не мог, однако, не восхититься прелестной картиной, которую представляла она, отвернувшись и колеблясь, остаться ей или бежать.

Я не пытался останавливать ее. «Пусть поступает по своему собственному побуждению», – сказал я самому себе, но почувствовал облегчение сильнее, чем ожидал, когда она сделала шаг вперед и прошептала:

– Я не знала… я не сообразила, что я поступаю нехорошо. Молодые девушки не приглашают мужчин к себе? Как бы ни желали познакомиться с ними… Теперь я это вижу, а прежде не подумала. Можете вы мне простить эту оплошность?

Я никак не мог удержаться от улыбки. Я готов был прижать ее к сердцу и успокоить как ребенка, но бледность женственности, заменившая детский румянец, остановила меня и заставила нерешительно произнести:

– Простить вас? Это вы должны простить меня! С моей стороны было так же неосмотрительно повиноваться вашей невинной просьбе, как вам приглашать меня, – сказал я с непреодолимым желанием успокоить эту чистую душу. – Я человек, – достаточно поживший на этом свете, и знаю приличия, а вы еще очень молоды…

– Мне шестнадцать лет, – прошептала она.

Это внезапное признание, показывавшее ее намерение не принимать незаслуженного извинения своему поступку, сильно тронуло меня.

– Но вы очень молоды и невинны и для своих лет, – воскликнул я.

– Так говорит тетушка, но теперь уж этого не скажет никто, – ответила она.

Потом она прибавила с внезапным порывом:

– Мы более видеться не будем, и вы должны забыть девушку, не имеющую матери, которая устроила свидание с вами так, что должна теперь краснеть всю оставшуюся жизнь. Это не оправдывает меня – продолжала она торопливо, – что няня не нашла в этом ничего дурного. Она всегда одобряет все, что ни вздумается мне сделать, особенно если это могла бы запретить тетушка. Няня избаловала меня.

– Это ваша няня приезжала за мной? – спросил я.

Она кивнула головой.

– Да, няня. Она хотела доставить мне удовольствие, а поступила дурно.

«Да, – подумал я, – так дурно, что ты даже представить себе не можешь как.»

Но я только сказал:

– Вам лучше обращаться за помощью к тем, что лучше вас знаком с правилами света. Хотя ничего дурного сделано не было, – решил я прибавить, увидев огорчение в ее детских глазках. – Независимо от того встретимся ли мы еще раз или нет, мои воспоминания о вас будут исключительно невинными, обещаю вам.

Но она быстрым движением подняла руку.

– Нет, не вспоминайте обо мне. Мое единственное счастье заключается в мысли, что вы забудете обо мне. Теперь вы должны уйти, – продолжала она спокойнее. – Карета, которая привезла вас, стоит у дверей; я должна просить вас вернуться домой.

С этими словами она взялась за ручку двери.

– Но, – воскликнул я с внезапным сожалением, – неужели мы расстанемся таким образом? Неужели вы не скажете мне вашего имени?

– Вы разве не знаете? – спросила она.

– Я не знаю ничего, кроме того, что заключается в этом письме, – ответил я, вынув письмо из кармана.

– О! Это письмо вы должны мне возвратить, – прошептала она.

Когда я подошел к ней, она отступила и, указав на стол, сказала:

– Пожалуйста, положите туда.

Я сделал это, и что-то похожее на улыбку промелькнуло на ее губах, и я думал, что она вознаградит меня за это своим именем, но она только сказала: «Благодарю; теперь вы должны поклясться забыть все, что здесь происходило», и прежде чем я успел опомниться, она отворила дверь и вышла в переднюю.

Я поспешил за ней, и тихо сказанные слова: «Он джентльмен и ничего никому не скажет» поразили мой слух. Подняв глаза, я понял, что они были адресованы старой няне, которая, очевидно, ждала меня.

– Куда вы желаете, чтобы вас отвезли? – спросила она.

Я сказал, мы вместе вышли из передней, и она отдала приказание кучеру, прибавив еще что-то, чего я не расслышал. Нечего было делать. Я оглянулся, дверь на улицу затворилась, я понял, что мне невозможно будет узнать дом, не выказав неприличного любопытства, тем более что старуха толкала меня и спешила сама сесть в карету. По внезапной боли в сердце, когда карета отъехала от дома, я понял, что первый раз в моей жизни я полюбил.

IV. Поиски

Если я ожидал чего-нибудь от присутствия в карете старухи, устроившей свидание, я обманулся в своих ожиданиях; прежде сдержанная, она и теперь молчала, и сидела возле меня как угрюмая статуя, готовая, однако, в случае необходимости остановить меня, если я вздумаю отворить дверцу или сделаю какое-нибудь другое движение, для того чтобы узнать, где я или в каком направлении меня везут. Я не сомневался, что ее барышня в кратком разговоре с нею перед моим отъездом успела сообщить ей, как стыдится своего поступка и как желает сохранить тайну. Но я думаю теперь и думал тогда, что чрезвычайные предосторожности, принимаемые для того, чтобы скрыть от меня личность молодой девушки, происходили исключительно по требованию старухи, которая поступила так неосторожно, согласившись на необдуманное желание своей молоденькой барышни.

Как бы то ни было, мы имеем дело с фактами, и вам будет интереснее узнать, что я делал, чем что думал в эту поездку в совершенной темноте. Метка, которую я оставил на тумбе, достаточно показывала, на что я решился, и когда мы остановились у Альдермарля, я спокойно поблагодарил женщину, сопроводившую меня, и вышел из кареты.

Целую ночь не мог я заснуть, думая о прелестном личике ребенка, вдруг превратившегося в женщину на моих глазах, и какую женщину! Встал я очень рано, вышел, нанял кеб и велел везти себя в Медисонскую аллею, туда, где, по моему расчету, мы повернули налево вчера. Скажу в двух словах, что с большими усилиями отыскал я дом, в котором, по моим соображениям, принимала меня моя незнакомка.

Разумеется, я сразу постарался узнать фамилию того, кто жил в этом доме, и оказалось, что это один из самых богатых и уважаемых банкиров, такой же известный в городе, как и вы. Это было не совсем утешительно, но с упорной решимостью, не свойственной вовсе моему характеру, я настойчиво продолжал мои розыски и узнал, что этот банкир вдовец и имеет единственную шестнадцатилетнюю дочь. Отыскав моего приятеля Фаррара, который, как вам известно, ходячая газета нью-йоркского общества, я узнал, что дочь этого банкира, извините, если скрою его имя и назову Престоном, уехала из города на две недели, к своим друзьям в Балтимор.

– Вы разве знакомы с нею? – спросил он.

Этот вопрос застал меня врасплох, и я, кажется, покраснел.

– Нет, – ответил я, – не имею этой чести, но один мой знакомый… встретился с ней и…

– Вижу, вижу, – перебил Фаррар с самой неприятной улыбкой и прибавил как бы в предостережение:

– Надеюсь, что ваш друг не занимается музыкой. Мистер Престон музыки терпеть не может, а дочь его теперь еще слишком молода, но через два года будет иметь у своих ног целый город.

«Hy что же, – подумал я, – стало быть, мое сумасбродство еще больше, чем я полагал».

Я оставил Фаррара с благоразумным намерением бросить думать о том, что обещало только разочарование. Но судьба была против меня, на улице я встретил старого знакомого, совершенно противоположного по характеру с Фарраром, который рассказал мне длинную историю о своей любви и так воспламенил мое воображение, что я начал твердить себе: «Откуда я знаю, что эта неприступная дочь банкира именно та, которая очаровала меня? Вдовцов с молодыми дочерьми много в этом городе, да я еще не уверен узнал ли я дом. Моя чаровница, пожалуй, дочь такого же музыканта, как и я, почему бы и нет?»

Воспламененный этой мыслью, я отправился к загадочному дому и спрашивал себя, как мне пробраться туда. Конечно, многие на моем месте позвонили бы и спросили мистера Престона будто бы по делу, но, во-первых, я никакого предлога придумать тотчас не мог, а потом, мне не хотелось прогневать девушку своими попытками узнать то, что она желала скрыть. Но все-таки меня влекло в этот дом желание узнать, тот ли это дом, в котором я был в достопамятный для меня вечер.

Вдруг, к моему восторгу, дверь отворилась и оттуда вышел человек, в котором я сразу же узнал агента одной из самых крупных фортепианных фабрик в городе. Это был не только мой приятель, но и человек крайне обязанный мне во многих отношениях, так что всякую мою просьбу он поспешил исполнить без всяких лишних расспросов и ненужной болтовни.

Итак, я узнал, что в этот день в дом привезут новый рояль, так как мисс Престон захотела иметь другой инструмент. Приятель мой согласился на мою просьбу позволить мне помочь ему при переноске рояля, не спрашивая у меня о причинах такого желания. И вот спустя несколько часов, в рабочей блузе и в шапке, совершенно изменившей мою физиономию, я вступил в дом и узнал не только переднюю, но и ту комнату, где в первый раз сердце мое забилось от любви.

V. Рубикон

Убедившись, что мисс Престон и моя незнакомка одна и та же личность, слыша о мистере Престоне как о человеке, ставившем богатство выше всего, я, однако, не отказывался от своих надежд, и решил, что увижусь опять с девушкой, и, если удостоверюсь, что мимолетная фантазия ребенка перешла в твердую привязанность женщины, употреблю все силы, чтобы стать мужем этой прелестной девушки.

Не к чему рассказывать, как мне удалось посредством моего приятеля Фаррара получить приглашение в дом, где вечером должна была быть мисс Престон. Поверьте, что я это сделал с величайшим уважением к ее чувствам и даже Фаррар, самый пытливый и пронырливый человек на свете, не догадался ни о чем. Итак, я встретился с мисс Престон в гостиной, наполненной людьми, среди блеска брильянтов и шелеста вееров.

Когда я увидел ее, она разговаривала с какой-то молодой девицей, и я имел удовольствие наблюдать за ее прелестным личиком, когда она разговаривала со своей приятельницей или сидела молча, смотря на блестящую толпу гостей. Я нашел ее и похожей, и не похожей на видение моих грез. Красота ее казалась безупречной, что, конечно, подчеркивалось ее нарядным туалетом и ярким освещением в комнате, но в выражении ее лица было что-то еще более привлекательное, чем блеск ее глаз и прелестное очертание губ, какое-то очарование, свойственное ей одной, которого ее не могла лишить даже смерть, потому что это был отпечаток ее индивидуальности, который она унесет с собой на небеса.

Если бы я мог сесть возле нее без всяких объяснений, как был бы я счастлив! Но приличия не позволяли этого, и я довольствовался тем, что тайно наблюдал за ее движениями, и желая и опасаясь неизбежного представления. Вдруг в зале заиграли на фортепиано, и я увидал быструю перемену на ее лице – играли тот вальс, который я имел обыкновение играть. Она не забыла меня и, воспламененный этой мыслью и воспоминанием о румянце, залившем ее щеки, я отвернулся, как будто опять увидел то, что не должен был видеть никто, и меньше всех я.

Хозяйка позвала меня, и через минуту я низко кланялся перед мисс Престон.

Я не мальчик, жизнь со своими превратностями научила меня многому, однако никогда не приходилось мне переживать более трудной минуты, чем та, когда я встретился глазами с мисс Престон после этого низкого поклона. Я знал, что она придет в негодование, что даже возможно неправильно поймет причины, побудившие меня к этой встрече, что, может быть, уедет, не дав мне случая с ней переговорить, но не ожидал, что она выкажет такое тягостное волнение, и на одно мгновение мне представилось, что я поставил на одну ставку все счастье моей жизни и проиграл. Но необходимость спасти ее от пересудов быстро заставила меня опомниться, и, следуя заранее обдуманному намерению, я заговорил с ней как незнакомый, ни словом, ни взглядом не показывая ей, что мы когда-нибудь встречались или говорили друг с другом. Она, по-видимому, оценила мое внимание и, хотя еще не так привыкла к обычаям света, чтобы вполне скрыть свое волнение, постепенно возвратила некоторое самообладание и скоро могла давать короткие ответы на мои замечания, хотя ни разу не взглянула на меня.

Вдруг с ней произошла перемена. Повелительным тоном произнесла она мое имя, и приказала следовать за ней. Почувствовав опасение неизвестно отчего, я повиновался. Она сказала, как будто повторяя урок:

– Вы очень добры, говоря со мной так, как будто мы не знакомы. Я это ценю и очень вас благодарю. Но ведь это неправда, а так как друзьями быть мы не можем, то не лучше ли нам не встречаться более?

– Почему же мы не можем быть друзьями? – спросил я.

Ответом ее был густой румянец.

– На этот вопрос я предпочитаю не отвечать, – прошептала она наконец, – но только это справедливо, иначе я не сказала бы этого вам.

– Ho, – отважился я спросить, решившись узнать, есть ли у меня хоть малейший шанс на мое счастье, – вы, по крайней мере, скажете мне, не моя ли вина, в том, что вы вынесли мне столь жестокий приговор. Я так дорожу знакомством с вами, что, конечно, не стану ни говорить, ни делать ничего такого, что может быть неприятно вам.

– Вы ничего не сделали дурного, – сказала она, – кроме разве того, что, воспользовавшись моим присутствием, узнали мое имя и пожелали представиться мне, когда я желала, чтобы вы забыли о моем существовании.

– Я не здесь узнал ваше имя, мисс Престон, – сказал я. – Я знаю его уже две недели. Рискуя заслужить ваше неудовольствие, я признаюсь вам, что с того вечера как был у вас, я приложил все силы, чтобы узнать, какая молодая девица оказала мне такую высокую честь и заслужила от меня такое глубокое уважение. Я не имел намерения сказать вам об этом, но ваша правдивость пробудила мою, и каковы бы ни были последствия, вы должны видеть меня таким, каков я в действительности.

– Вы очень добры, – ответила она, искусно скрывая трепет голоса. – Но право, знакомство с шестнадцатилетней девушкой не стоит таких усилий со стороны такого человека, как вы.

Покраснев, она стояла передо мной в нерешительности, желая закончить свидание, но слишком неопытная для того, чтобы сделать это с надлежащими тактом и уменьем.

Я понимал ее положение и колебался. Она так молода, а перспективы ее дальнейшей жизни так блестящи, что если бы я оставил ее сейчас, то через две недели она бы меня забыла. Но эгоизм был сильнее здравого смысла, и, взглянув на ее смущенное личико, я не мог отказаться от надежды увидеть на нем когда-нибудь выражение любви и доверия ко мне.

– Мисс Престон, – сказал я с горячностью, которую не старался скрывать, – вы говорите, что мы не можем быть друзьями; ваше решение было бы таким же, если бы это была наша первая встреча?

Опять на лице ее выступил румянец.

– Я не знаю… думаю… боюсь…

Я поспешил на помощь к ней.

– Между пианистом Бёртремом Мандевилем и дочерью мистера Престона разница слишком велика.

Она повернулась и прямо взглянула мне в глаза; в словах не было необходимости. Сожаление, стыд, тоска сверкнули в ее пристальном взгляде.

– Не отвечайте, – сказал я, – я понимаю и радуюсь, что помехой служат обстоятельства, а не желание ваше неправильно истолковать мои побуждения и глубокое уважение к вам. Обстоятельства можно изменить.

Довольный тем, что посеял в ее нежном сердце семена будущей надежды, я почтительно поклонился и ушел.

Всю эту ночь я провел в размышлениях, как мне привести в действие то, на что я подал надежду мисс Престон.

То, что я талантливый музыкант было очевидно, судя по моим успехам у публики. Я не сомневался, что если буду продолжать двигаться в этом направлении, то достигну некоторого совершенства в этом искусстве. Но, дядюшка, на свете есть два рода артистов: одни трудятся, потому что вдохновение, одушевляющее их, не позволяет им молчать, а другие желают показать другим красоту, возбуждающую восторг в них самих. Первые никоим образом не могут отказаться от своего искусства, не пожертвовав душой своей жизни; другие и без своего искусства останутся все такими же, не изменив своего внутреннего существа. Или, говоря яснее, первым выбирать нельзя, а последним можно, если у них есть воля. Вы и свет вообще, наверное, скажете, что я принадлежу к первым, а я, напротив, чувствую, что я в своем искусстве не пророк, а только толкователь, не свои собственные мысли говорю я, а передаю чужие, и, следовательно, не погрешу против своей души, если сойду с того пути, по которому иду. Вопрос только состоял в том, какой сделать выбор? Вы говорите, что любовь – радость слишком неверная, и часто даже пошлая, для того чтобы мужчина ради нее лишался своей карьеры и изменял все направление своей жизни; особенно любовь, зародившаяся невзначай и поддерживаемая романической таинственностью. Если бы я встретил эту девушку обыкновенным образом, окруженную друзьями и не облеченную очарованием необыкновенных обстоятельств, и, если бы не почувствовал, что она одна из всех женщин может затронуть глубокие струны моей души, тогда было бы совсем другое. Но с этой романической атмосферой, делавшей ее как будто неземною, мог ли я рисковать славой или богатством, чтобы приобрести то, что могло при обладании оказаться ничтожным и пустым.

Вызвав в воображении ее образ и рассматривая его критически, я спрашивал себя, что было в нем действительного, а что стало плодом моего воображения.

Кроткие глаза, дрожащие губы, девичий стан, – неужели это такая редкость, перед которой померкнут прелести всех остальных женщин мира? А то, что она говорила, могла сказать любая простодушная, скромная и любящая девушка. Моя уверенность, что она лучшая и милейшая из всех женщин, ничто более чем мечта, а ради мечты я не был готов пожертвовать своим искусством. Но тотчас после этого заключения на меня нахлынул поток опровержений. Если романические обстоятельства, при которых я ее встретил, каким-то образом повлияли на меня, то это влияние сохранялось и теперь, и ничто не могло лишить ее прелестную головку ореола, которым эти обстоятельства облекли ее. Будет ли она разделять со мной мой домашний кров или нет, она всегда останется для меня прелестной мечтой.

Наконец, в этой любви было что-то более весомое и важное, чем мои карьера и честолюбие, а в ее страсти заключались та сила и живой огонь, которых до сих пор недоставало в моей жизни. На вопрос, получу ли я награду за все эти жертвы, я отвечать не хотел. Конечно, чувства шестнадцатилетней девушки не всегда бывают настолько постоянны, чтобы дать надежду взрослому человеку построить с ней свое будущее, особенно девушки в положении мисс Престон, которая скоро будет окружена толпою обожателей. Но я не хотел думать об этом. Если я принесу жертву, я должен получить награду. Кроме того, что-то в самой молодой девушке, я сам не знаю, что удостоверяло меня в чистоте и постоянстве пламени, горевшем в ее невинном сердце.

Утренний рассвет застал меня среди этой внутренней борьбы, но ответа на вопрос я в тот день так и не нашел.

Я решился познакомиться с мистером Престоном. Зная, что он член клуба *** Я просил одного моего знакомого ввести меня туда, и в один вечер отправился туда с твердым намерением употребить все усилия для знакомства с мистером Престоном. Он был уже там и разговаривал со своими партнерами по бизнесу. Сев как можно ближе к нему, я тревожно рассматривал его лицо. Выводы были неутешительны. Сердце такого человека не смягчит голос юношеской страсти. Даже его костюм, такой поношенный, что даже я, при моих сравнительно ничтожных средствах, не решился бы надеть его, обнаруживал гордость миллионера, который в своем родном городе и среди своих знакомых не имеет надобности выказывать свое богатство внешним видом.

«Безумно будет с моей стороны обращаться к нему», – воскликнул я мысленно и чуть было не отказался от всего плана.

Но добрый гений, покровительствующий истинной любви, не оставил меня, несмотря на неблагоприятную обстановку. Когда меня представили мистеру Престону, я отметил, что сквозь суровое выражение его лица проскальзывала искра снисходительности к молодым людям и что, кроме того, я лично понравился ему. Но вдруг один из наших общих знакомых завел речь о моем роде занятий и в лице мистера Петерсона произошла перемена – резким, решительным тоном он сказал мне:

– Бренчите на фортепиано? Жалкое занятие не только для мозгов мужчины, но и для его пальцев. Жалею, что мы не можем быть друзьями.

Не дождавшись моего ответа, он взял нашего общего знакомого под руку и отвел его в сторону на несколько шагов.

– Почему вы сразу не сказали, что он музыкант, – спросил он недовольным тоном. – Вы же знаете, что я гнушаюсь всем этим сбродом. Я имею больше уважения к любому конторщику у меня в банке, чем к самому знаменитому из них, будь то сам Рубинштейн. Потом он понизил голос, но все-таки говорил настолько внятно, что я мог слышать, и продолжал:

– Моя дочь имеет наклонность к этим глупостям и недавно просила у меня позволения познакомиться с каким-то музыкантом, но я убедил ее, что она не должна интересоваться арлекинами, что если человеческое существо, женщина или мужчина, это все равно, унизило себя до такого бессмысленного занятия, то ей, как потомку знатной и богатой голландской семьи, неприлично знаться с ними. Моя дочь не может иметь знакомых, которых нельзя посадить за стол ее отца.

– Я думал, что ваша дочь совсем еще ребенок, – заметил его собеседник.

– Ей шестнадцать лет, именно в эти годы моя мать отдала свою руку моему отцу шестьдесят лет тому назад.

Уронив эту каплю растопленного свинца в мое и без того взволнованное сердце, они ушли.

Он более уважает конторщика своего банка! Если бы его конторщик, а еще лучше, какой-нибудь молодой человек, имеющий средства, занимался его любимым делом, мог ли он получить руку его дочери? Я начинал думать, что мог бы.

– Путь свободен! – воскликнул я.

Но окончательное решения я принял тогда, когда увидел его десять минут спустя в передней клуба. Он стоял один в темном углу, отцепляя шарф, который зацепился за пуговицу его пальто. Я поспешил к нему на помощь и был вознагражден довольно благосклонным наклоном головы, которое дало мне смелость сказать:

– Я был представлен вам как музыкант, будет ли вам приятнее мое знакомство, если я сообщу вам, что имею намерение променять концертный зал на банкирскую контору?

– Конечно, – сказал он, протянув руку с очевидным удовольствием. – Такое приятное лицо, какое дала вам природа, жаль употреблять на бренчанье, вызывающее улыбки женщин и аплодисменты слабоумных мужчин. Садитесь-ка за конторку, милый мой. Нам нужны надежные молодые люди. Как скоро намерены вы совершить эти перемены? – прибавил он вежливо.

– В самое ближайшее время, – ответил я. и Рубикон был пройден.

VI. Пожатие руки

Приняв твердое намерение в корне изменить свою жизнь, я выбросил из головы все сомнения. Решив, что, имея такого друга, как вы, в деловых кругах, мне не нужно другого покровителя в моей новой жизни, я тотчас отправился к вам.

Теперь мне остается упомянуть только об одном. В прошлое воскресенье, идя по Пятой Аллее, я встретил мисс Престон. Я сделал это умышленно. Я знал, что она посещает библейские классы, и нарочно устроил эту встречу.

– Не выражайте вашего неудовольствия, – сказал я, – обещаю, это больше не повторится. Я хотел только сказать вам, что я оставил профессию, так мало ценимую теми, уважением которых я дорожу, и что я поступаю в банкирскую контору, где постараюсь приобрести, если возможно, богатство и уважение. Если мне удастся, вы увидите, чем все это закончится. Будьте уверены только в одном – пока я не сообщу вам сам, что надежда, окрыляющая меня теперь, не погасла, она будет гореть в моей душе, проливая свет на путь, который никогда не будет казаться мне мрачным.

Поклонившись с церемонной вежливостью, я протянул руку.

– Одно пожатие, чтобы ободрить меня, – сказал я.

Она как будто не поняла.

– Вы оставляете музыку для… для…

– Для вас, – ответил я, – не запрещайте мне, теперь уже поздно.

Она посмотрела мне в лицо и спокойно подала мне свою руку.

– Я молода, – сказала она, – и не знаю, что следует сказать такому великодушному и доброму человеку. Я могу обещать только, что надеюсь на то, что буду когда-нибудь в состоянии вознаградить вас за то, что вы предпринимаете, а если нет, то я по крайней мере постараюсь не оказаться недостойной такого доверия и такой преданности.

Взглянув друг на друга последний раз, мы расстались; воскресные колокола зазвонили, и то, что так было живо для нас в эту минуту, стало в воспоминании похожим на туман и мечту.

VII. Мистрис Сильвестер

Мандевиль, закончив свой рассказ, взглянул на дядю. Он увидел его сидящим в задумчивости, правая рука лежала на столе, взгляд потуплен, лицо выражало глубокую меланхолию.

«Он не слушал меня», – было первой мыслью молодого человека.

Но, уловив взгляд дяди, который в эту минуту поднял глаза, он понял, что ошибся и что дядя, напротив, слушал слишком внимательно.

– Вы должны простить мне мое многословие, – пролепетал молодой человек. – Вы сидели так тихо, что я забыл, что у меня есть слушатель, и продолжал как бы думать вслух.

Дядя улыбнулся и, сбросив с себя тягостные думы, встал и начал ходить по комнате.

– Я вижу, что ты неисправим, – сказал он, – и что вся моя премудрость пропадет понапрасну.

Мандевиль обиделся. Он ожидал от дяди ободрения или, по крайней мере, сочувствия. На его лице выразилось разочарование.

– Ты ожидал обратить меня этим рассказом, – продолжал дядя, остановившись с некоторым сожалением перед своим племянником. Меня ничто обратить не может, кроме…

– Чего? – спросил Мандевиль, напрасно ожидая конца фразы.

– Того, чего мы никогда не найдем в вихре нью-йоркской светской жизни – это женщины, способной наградить тебя своей верностью, и обладающей душой, способной понять такую преданность, как твоя.

– Но я думаю, что мисс Престон именно такая женщина и есть. Ее наружность и ее последние слова доказывают это.

– Это покажет только время, я верил не меньше тебя…

Потом, как бы боясь, что сказал слишком много, он сменил тон на деловой и заметил:

– Оставим все это; ты решился оставить музыку и заняться спекуляциями, с целью приобретения денег и общественного уважения, доставляемого богатством. И вероятно, у тебя есть деньги, которыми ты готов рискнуть?

– Есть, достаточно для начала. Для вас покажется мало, а для меня довольно, если мне посчастливится.

– А если нет?

– Что ж, не удастся и больше ничего.

– Бёртрем, – воскликнул дядя, переменив тон, – а не приходило тебе в голову, что мистер Престон может иметь такое же сильное предубеждение против спекуляций, как и против музыки?

– Нет. Я думал иногда, что, даже в случае успеха, мне придется бороться против его отвращения ко всему новому, даже богатству, но никогда не думал, чтобы ему могли не понравиться спекуляции, так похожие на его собственные деловые операции.

– А мне кажется, что ты подвергнешься гораздо больше его неудовольствию, если решишься на задуманный тобой риск, чем если бы продолжал заниматься своим искусством.

– Знаете ли вы…

– Я ничего не знаю, но я боюсь риска, Бёртрем.

– Следовательно, я должен отказаться от всякой надежды на счастье?

Тонкая и непонятная улыбка промелькнула на губах дяди.

– Нет, – в этом нет необходимости, – сказал он.

Сев возле племянника, он спросил его, желает ли он вступить в банкирскую контору.

– Конечно, это превзошло бы даже мои ожидания. А вы знаете о каком-нибудь месте?

– Я объясню тебе положение моих дел. Я всегда мечтал управлять банком. Последние пять лет я трудился для этой цели и теперь являюсь обладателем трех четвертей капитала Медисонского банка. Он находился в упадке, и я смог приобрести его недорого, но теперь я намерен расширить дело. Я хочу предложить банку одно выгодное дело и могу предсказать, что не пройдет и года, как ты увидишь его успешную реализацию.

– Я не сомневаюсь в этом, сэр; все, чего вы коснетесь, всегда удается.

– Да, это действительно так. Но – прибавил он, как будто племянник заговорил о том, что не относилось к делу, – вопрос вот в чем. Через две недели я буду выбран президентом банка; если желаешь, можешь занять место помощника кассира – это самое лучшее, что я могу предложить при твоем полном неведении дела.

– Дядя! Как вы великодушны! Я…

– Полно! Твои обязанности будут условны, но ты будешь иметь время и возможность ознакомиться со всей банковской системой и с теми людьми, которых тебе будет полезно знать. Когда представится случай, я могу дать тебе должность кассира, так чтобы обеспечить тебе быстрое повышение.

Глаза молодого человека засверкали; с внезапным пылким движением он вскочил и схватил дядю за руку.

– Никогда не буду в состоянии достаточно вас отблагодарить. Вы сделали меня вашим должником на всю жизнь. Если теперь кто-нибудь спросит меня, кто был мой отец, я скажу…

– Что он был брат Эдварда Сильвестера. Но полно, полно, к чему такая преувеличенная благодарность. Ты всегда был моим любимцем, Бёртрем, а теперь, так как у меня нет детей, ты стал еще ближе ко мне, мне приятно помочь тебе тем, что могу. Но я желал бы, чтобы ты вступил в эту новую профессию из любви к делу, а не к женщине. Я боюсь за тебя, мой милый. Страшно поставить всю свою будущность в зависимость от верности женщины. Если она умрет, после того как ты накопишь состояние, это ты, может быть, перенесешь; но если она окажется вероломной и выйдет за другого, или, выйдя за тебя…

– Что? – послышался серебристый голос.

И в дверях появилась богато одетая женщина, длинное бархатное платье которой наполнило комнату сильным запахом духов. Она вошла в комнату и остановилась с видом, который попыталась сделать игривым, но который из-за массивности ее фигуры и надменной поднятой головы выглядел просто высокомерным.

Сильвестер поспешно встал, как бы неприятно удивленный.

– Уона! – воскликнул он, поспешив, однако, скрыть свое замешательство небрежным замечанием о непродолжительности вечерней службы, позволившей ей так рано вернуться из церкви. – Я не слышал, как ты вошла, – прибавил он.

– Оно и понятно, – ответила она, искоса взглянув на Мандевиля. – Но служба была не коротка, напротив, я думала, что она не закончится никогда. Голос у мистера Тёрнера очень приятный, – продолжала она, он не мешает думать, хотя, кажется, меня не считают способной к этому, – прибавила она, снова взглянув на молчаливого гостя.

– Светская женщина, которую считают пристрастной ко всему модному, разумеется, думать не способна; деловые люди, думающие только о том, как приобретать деньги, конечно, имеют гораздо больше мыслей в голове, – продолжала она с внезапной непоследовательностью, являющейся основной чертой характера этой женщины.

– Знаешь, Эдвард, я пришла к заключению относительно девушки, на которой женится Филипп Лонстри; может быть, она хорошенькая, но только она не умеет одеваться. Жаль, что ты не видел ее сегодня; на ней было лиловое платье с золотистой отделкой, а с ее цветом лица… Ах! я забыла, что ты не видел ее. Бёртрем, я кажется, дам прием в будущем месяце, вы будете? О! Эдвард, принцесса Луиза шестой ребенок королевы Виктории, я спрашивала мистера Тёрнера сегодня. Кстати, желала бы я знать, могу ли я выехать завтра? Бёрд был так обязателен, но вздумал захворать в самом разгаре сезона. Мне надо сделать тысячу разных разностей, а я терпеть не могу наемных лошадей. С недовольным вздохом положила она на стол свой молитвенник и, посмотревшись в зеркало, начала снимать перчатки медленно и грациозно, что вполне соответствовало каждому ее движению.

Точно будто атмосфера суетности наполнила комнату, освященную несколько минут перед тем выражениями чистой и благородной любви. Сильвестер находился в каком-то тревожном состоянии, а Бёртрем напрасно раздумывал, что ему сказать.

– Я будто помешала вам, – вдруг прошептала она непринужденным тоном, нисколько не согласовавшимся с подозрительным взглядом, который она бросила сначала на одного, потом на другого из собеседников из-под своих тяжелых век. – Нет, я не сяду, прибавила она, когда муж подвинул к ней кресло. Я до смерти устала и сейчас уйду, но мне кажется, что я прервала какое-то твое мудрое замечание о супружестве. Это предмет интересный, и мне хочется услышать, что человек, такой сведущий в этом, тут она сделала медленный, ленивый и вежливый поклон своему мужу с таким взглядом, который мог обозначать и кокетство, и вызов, может сказать такому молодому человеку, как мистер Мандевиль.

Эдвард Сильвестер, считавшийся чем-то вроде самодержца среди мужчин, которого все признавали передовым человеком во всяком обществе, с покорным видом преклонил свою голову перед двусмысленным взглядом жены.

– Нельзя же повторять всякую фразу, какая вырвется иногда у человека, сказал он, Бёртрем советовался со мной…

– А ты ему отвечал своим блестящим слогом, – заметила его жена. – Что ты ему сказал? – спросила она через минуту таким же бесстрастным голосом, разглаживая на столе перчатки руками, нежными как белая роза, но твердыми как мрамор.

– О! Если ты непременно желаешь знать, – небрежно, ответил он, – и еще раз услышать мое замечание о женском поле, изволь, я повторю то, что уже сказал племяннику, что мужчина, сосредоточив свои надежды на верности женщины, может разочароваться. Если даже ему и удастся жениться на ней, он может раскаяться, если принес для нее какую-нибудь большую жертву.

– Неужели! – И ее нежные щеки покрылись ярким румянцем. Почему ты это говоришь? – спросила она, бросив свою кокетливость и явившись глазам обоих надменной и неумолимой женщиной, какой всегда считал ее Бёртрем, несмотря на ее причуды и суетность.

– Потому что я видел много супружеских пар, кроме нашей, – ответил муж все так же вежливо, и чувствую себя обязанным предупредить всякого молодого человека об его вероятной судьбе, когда он думает, что найдет только розы и блаженство в супружеской жизни.

– А! Так ты говоришь вообще, – заметила она со смехом, неприятно раздавшимся в атмосфере, вдруг сделавшейся слишком тяжелой для свободного дыхания. – Я, например, знаю много жен, которых так мало ценят мужья, что я боялась, не даст ли мой супруг вам какой-нибудь совет, основанный на личном опыте.

Она подошла к гостю с той странной улыбкой, которую многие называли опасной, но Бёртрем всегда находил крайне неприятной.

Она видела, что он опустил глаза, и опять улыбнулась, но только по-другому. Эта женщина, которую обвиняли только в легкомыслии, жаждала всякого поклонения от кого бы то ни было.

Повернув свой массивный, но изящный стан, медленные движения которого напоминали тяжелый тропический цветок, опьяненный своим собственным благоуханием, она вдруг переменила разговор и пустилась в свою обычную непоследовательную болтовню.

Но Мандевиль не был расположен к пустой болтовне, поэтому встал, извинился и торопливо ушел. Однако он успел шепнуть дяде, когда шел с ним к двери:

– Моя участь будет иной, чем у многих известных нам мужей.

Дядя, стоя в великолепной передней, где со всех сторон его окружал блеск несметного богатства, посмотрел вслед молодому человеку и прошептал:

– Иной? Ну дай-то бог!

VIII. Тени прошлого

Давно пробила полночь. Огонь в камине горел тускло, освещая своим угасающим светом лицо хозяина, сидевшего с потупленной головой и сложенными руками. Зрелище было печальное. Самое великолепие обширной комнаты, высокие стены, произведения искусства как будто придавали еще больше одиночества этому человеку, сгорбленному под тяжестью своих размышлений. Начиная с резного потолка до турецких ковров на паркете, все было изящно и роскошно, но какое отношение имело это великолепие к мыслям, нахмурившим брови и сжавшим губы хозяина?

Восковые свечи освещали красоту, которая никому не была нужна. Сам хозяин, вероятно, чувствовал это, потому что вдруг встал, погасил свечи и снова сел на прежнее место.

Часы пробили два, потом три, но хозяин по-прежнему сидел неподвижно.

Какие же мысли могли не пускать в мягкую постель человека, утомленного тяжелым днем? Сложно сказать. Но перед глазами его, в угасающем огне камина, ясно стояли две картины.

Во-первых, коттедж на горе, где мать стояла и смотрела, как он возвращался домой из школы, потом двор, где он играл с соседскими детьми, которые теперь смотрели бы на него со страхом и трепетом, комната, где он спал со своим маленьким братом, голубоглазым Томом, который умер так рано. Ласки и поцелуи матери, теперь лежащей в могиле!

Другая картина представила глазам его женщину – не ту, чей портрет красовался на стене, а девочку – молоденькую, прелестную, сидящую у реки в ярком солнечном свете июньского дня, с таким выражением на юном личике, какого он никогда не видел ни на одном лице. Все успехи последнего десятилетия меркли в сравнении с невинностью и доверчивостью этого ребенка, когда он вспоминал, как сияли ее ясные глаза, когда она смотрела на него. Он вспоминал, как, впервые увидел ее. Он был в то время совсем молодым юношей, наслаждавшимся каждой минутой жизни; природа мало интересовала его, и когда во время одной из своих прогулок он увидел девочку, сидевшую у реки и пристально смотревшую на воду, он удивился, что может так глубоко заинтересовать ее. Лицо этой девочки имело какое-то особенное выражение, глядя на него, он чувствовал, что в его груди шевелится что-то неизвестное ему доселе, и он боялся, что если девочка заговорит, то очарование будет нарушено. Однако он рискнул, подошел к ней и спросил, о чем она думает, глядя на реку.

Она просто ответила:

– Я не знаю.

Потом добавила задумчиво:

– Когда я смотрю на воду, мне хочется плакать, а еще уехать куда-нибудь далеко, далеко…

Ему показалось, что он понял девочку, и первый раз в жизни взглянул на реку, на которую смотрел с детства, другими глазами.

Река располагалась в живописнейшем месте. Здесь гора сливалась с горой, долина с долиной, а серебристые воды исчезали на горизонте лазурного тумана.

– Это похоже на волшебную страну, не правда ли? – спросила девочка, пристально на него глядя. – Знаете, почему мне так кажется?

Он улыбнулся и сел возле нее.

– Вас пленяет красота местоположения, дитя мое; оно ново для вас?

– Нет, просто я всегда так чувствую.

Он разговорился с девочкой. Оказалось, что ее зовут Поола, и она родственница любимой им женщины. Это его слегка ошеломило его. Лилия и кактус цветут на одном стебле. Как это может быть? На минуту ему показалось, что блеск прелестной женщины потускнел перед сиянием этого невинного ребенка. Но это чувство скоро прошло. Когда проходили дни и вечера с красивой музыкой, ярким освещением и нежным шепотом между виноградных лоз, воспоминание о чистом, сладостном часе у реки постепенно исчезало, так что только смутное воспоминание о кротком личике с прелестными ямочками на щеках время от времени мелькало в памяти, как мираж или лихорадочный сон.

Но в эту ночь все так живо представилось ему вместе с воспоминанием о его матери. О! Зачем он предался потоку, увлекшему его так, что он лишился всякой возможности сопротивляться и… О! Прочь безумные мысли! Нечего останавливаться на пороге мрачного воспоминания, которое сушит душу и сжигает сердце в тайные часы ночи. Если уж человек должен думать, то пусть думает о надежде, которую воспоминание о краткой встрече с чистой и невинной душой подарило его омраченному сердцу. Пробило четыре часа. Огонь в камине потух, ночь холодна, а он этого не замечает. Он спросил себя, совсем ли закрыта книга его жизни? Разве только упрочение капитала будет теперь занимать его мысли, душу и тело? И им овладело сильное желание взглянуть еще раз на прелестного ребенка, чтобы ее чистая душа показала ему нечто благороднее и возвышеннее этой пошлой жизни.

– Она должна быть теперь совсем взрослая, – прошептал он, – старше даже той, которую Бёртрем так страстно обожает, но для меня она всегда останется ребенком. Если что-нибудь спасет меня…

Но тут мрак сгустился, а скоро и холодный серый рассвет наполнил комнату.

IX. Поола

Зима. Снег лежит на горах, простирающихся за замерзшей рекой. На берегу стоит высокий, красивый мужчина. Это Эдвард Сильвестер смотрит на могилу своей матери. Десять лет не приезжал он сюда. Во все это время никакие воспоминания о доме его детства и об этой одинокой могиле среди сосен не могли привлечь его из города и оторвать от ежедневных забот. Но мечтания одной ночи пробудили желание, которого он не мог преодолеть, и, несмотря на холодное удивление жены и тайное опасение своего собственного сердца, он оставил свой удобный дом и поехал туда, где провел свои молодые годы и женился, и теперь стоит на холодном декабрьском воздухе и смотрит на надгробие на могиле матери.

Но не только для этого приехал он в Гротвель. Другое видение, видение юной, нежной жизни влекло его сильнее, чем память об умершей. Для того чтобы взглянуть опять на нежное личико девочки, красноречивые глаза и невинная душа которой так сильно взволновали его, что он пренебрег холодом Коннектикутских гор и недовольством своей жены.

Он отошел от могилы и решил пройти мимо дома, наполненного самыми неприятными воспоминаниями для него. Твердыми шагами шел он, встречая иногда друзей своей юности, которые, несмотря на его изменившуюся внешность, узнавали в нем стройного молодого банковского кассира, который оставил их деревушку десять лет тому назад, чтобы составить себе имя и состояние в большом городе.

Задумчиво прошел он мимо дома, который был так ему неприятен, и банка, где работал, и незаметно дошел до уютного коттеджа, на который Поола указала ему, как на свой дом.

– Боже мой! Я даже не знаю, жива ли она, – вдруг воскликнул он, остановившись и глядя на низкие стены домика. – За десять лет на кладбище появилось много новых могил, а Уона не станет упоминать о потере своих родственников, даже если лишится всех их. Какой я дурак!

Но с той суровой решимостью, которая помогала ему преодолевать многие трудности, он направился к двери, как вдруг она отворилась и на порог вышла молодая девушка. Не Поола ли это? С пылким, почти лихорадочным интересом ожидал он ее приближения. Если это Поола, он узнает ее по глазам, но почему-то он надеялся, что это не она.

Шага за два от него она остановилась. Это была высокая, стройная девушка с безучастным выражением лица, глубокими глазами и твердо сжатыми губами. Девушка невольно поклонилась и пошла дальше. Сильвестер торопливо остановил ее.

– Подскажите, а мистрис Ферчайлд еще жива? – спросил он, указывая на дом, из которого девушка вышла.

– Мистрис Ферчайлд? О, нет, – ответила она, глядя на него плутовскими карими глазами и с удивлением в голосе. – Она умерла уже давно. Здесь теперь живут мисс Эбби и ее сестра.

– Кто они? – спросил он, не решаясь произнести имя Поолы.

– Мисс Эбби и мисс Белинда? – сказала она с недоумением. – Мисс Эбби шьет, а мисс Белинда учит в школе. Больше я ничего о них не знаю, сэр.

Он вежливо поклонился.

– И они живут здесь одни?

– О нет, Поола живет с ними.

– А! Она живет с ними… – Поола – дочь мистрис Ферчайлд?

– Да, сэр.

– Благодарю, – сказал он и дал пройти хорошенькой девушке, которая несколько раз кидала на него взгляды, медленно удаляясь.

Остановившись у двери маленького коттеджа, Эдвард Сильвестер размышлял: «Может быть, она такая же свеженькая, круглолицая, с лукавыми глазками пансионерка. Из умных детей не всегда выходят серьезные и сердечные женщины. Я должен остерегаться пустых надежд».

Дверь ему отворила морщинистая низенькая старушка и с улыбкой воскликнула:

– Мистер Сильвестер! Я знала, что Уона вспомнит нас наконец. Пожалуйте, сэр, моя сестра вернется через несколько минут.

И с торопливостью, довольно смешной в пожилой женщине, она повела важного гостя в большую комнату, где, несмотря на его возражения, тотчас начала разжигать камин.

– Это доставляет мне удовольствие, сэр, – ответила она на выраженное им сожаление о причиняемых хлопотах, и в искренности ее слов сомневаться было нельзя. – Мы с Белиндой считали дни с тех пор, как отправили последнее письмо. Может быть, это покажется вам глупым, сэр, но Поола растет так быстро, и Белинда находит ее развитой не по летам, и мы думали, что Уоне пора об этом знать. Вы желаете видеть Поолу?

– О да, – ответил он, приведенный в негодование молчанием жены об ее родственниках.

«Они думают, что я приехал из-за полученного письма, – думал он, – а я даже не знал, что моя жена получила от них весточку».

– Вы удивитесь, – воскликнула старушка, самодовольно глядя на ярко вспыхнувший огонь, – всякий, кто видит ее в первый раз, удивляется. Племянница моя здорова?

Таким образом он в первый раз узнал степень родства жены, после десятилетнего супружества, с этими простыми обитателями гротвельского коттеджа.

Он ответил уклончиво и потом постарался выпытать от этой простодушной старушки несколько фактов, объяснивших ему, в чем дело. Мисс Эбби и мисс Белинда были незамужние сестры мистрис Ферчайлд и матери Уоны. Когда мистрис Ферчайлд умерла, они взяли к себе сиротку Поолу, воспитывали ее, обучали. Поола была необыкновенным и очень развитым ребенком, и Белинда решила, что она должна получить лучшее образование, чем мог предложить ей Гротвель. Она написала к мистрис Сильвестер в надежде, что она примет участие в судьбе своей кузины и отдаст ее в пансион; но до сих пор ответа не получали, так как, разумеется, мистрис Сильвестер была очень занята, а приезд мистера Сильвестера лучше всякого письменного ответа.

– А Поола знает о вашем намерении? – спросил Сильвестер.

Старушка покачала головой.

– Белинда просила меня пока не говорить ей ничего, – сказала она. – Девочка довольна своей жизнью, а мы не хотели давать ей ложных ожиданий. Вы никогда не пожалеете о том, что сделаете для нее, – прибавила она торопливо, посматривая время от времени на дверь и как бы боясь, что чей-то приход лишит ее возможности поговорить свободно. – Поола очень хорошая девочка, и никогда не доставляла нам хлопот. Но вот Белинда, – вдруг воскликнула старушка, бросаясь к двери. – Белинда! – закричала она, мистер Сильвестер у нас.

Вошла высокая пожилая женщина, некрасивое, но выразительное лицо которой и осанка, исполненная достоинства, тотчас показывали, что она принадлежала не к одному типу женщин со своей сестрой.

– Очень рада видеть вас, сэр, – произнесла она медленным решительным голосом, совсем не похожим на пискливый тон мисс Эбби. – Не приехала ли с вами мистрис Сильвестер?

– Нет, – возразил он, – я приехал один; моя жена не любит ездить зимой.

Ее блестящие проницательные глаза слегка сверкнули.

– Разве она больна? – спросила она.

– Она не больна, но ее здоровье оставляет желать лучшего, – ответил он спокойно. Она опять быстро взглянула на него, сняла шляпку и села около огня. Сестра ее тоже перестала суетиться, так же села и стала ее безмолвной тенью.

– Поола пошла наверх снять шляпку, – сказала Белинда довольно резким тоном. – Она очень замечательная девушка, мистер Сильвестер, некоторые называют ее гением, а я предпочитаю называть ее дочерью природы. Всему, чему можно было научиться в этом городе, она научилась. Признаюсь, я гордилась ее способностями и старалась их развить. Ни одна девушка в моей школе не может так хорошо написать сочинение, и ни у одной нет такого преданного сердца и такого сговорчивого характера.

– Стало быть, вы были не только ее другом, но и учителем.

Непонятая гримаса пробежала по ее некрасивому лицу.

– Я никогда не рассчитывала на признательность Поолы. Я принесла ей только одну жертву – ту, которая угрожает мне ее потерей.

Потом, как бы опасаясь, что сказала слишком много, она еще крепче сжала губы и, перестав говорить о Пооле, стала расспрашивать Сильвестра об их жизни в городе. «Замечательная женщина», – подумал он, и отвечал ей прямо и просто, к ее очевидному удовольствию, между тем, как кроткая мисс Эбби глядела на обоих со смиренным благоговением, показывавшим, что она понимает и принимает их превосходство над собой. Между тем, беспокойство мисс Белинды и нетерпеливое ожидание Сильвестера, прислушивавшегося к шагам на лестнице, свели разговор на нет, и скоро мисс Эбби встала и пошла за Поолой.

– Девочка не из робких, но не очень любит общаться с посторонними, – объяснила мисс Белинда.

Но Сильвестер не слышал ее слов, потому что в эту минуту дверь отворилась и мисс Эбби вошла с Поолой.

Эдвард Сильвестер никогда не забывал этой минуты, и немногие, увидев такую необыкновенную красавицу, могли бы не почувствовать и удивления, и восторга. Хорошенькой ее назвать было нельзя, это слово совсем не шло к ней, она была просто одно из великолепнейших и изящнейших произведений природы. Начиная с черных как смоль волос до крошечной ножки, она была совершенством во всем. Она была чем-то неповторимым и безукоризненным, чего можно сказать не о многих женщинах, как бы ни были они прелестны и привлекательны.

Сильвестер этого не ожидал и с минуту не мог оторвать глаз от красоты, превратившей маленькую гостиную во дворец, годный для королей. Но скоро, возвратив свое самообладание, он встал с вежливым поклоном и приветствовал любезными словами краснеющую девушку.

Вдруг ее глаза, которые до сих пор были потуплены, сверкнули на него, и улыбка мелькнула на губах, и он увидел с глубоким и внезапным удовольствием, что минуты, оставившие в нем такое глубокое впечатление, не были забыты ею, и что она его узнала.

– Это мистер Сильвестер, муж твоей кузины Уоны, – сказала мисс Белинда, очевидно, приписывая волнение девушки ее удивлению при виде величественной наружности их гостя.

– Так это вы женились на Уоне! – невольно прошептала она, покраснев от своих мыслей, высказанных вслух.

– Да, милое дитя, – поспешил сказать Сильвестер. – Вы помните меня? – прибавил он, улыбаясь.

– Да, – просто ответила она, присаживаясь возле него. – Признаться, я в первый раз встретила тогда человека, с таким энтузиазмом выслушавшего мой детский лепет. Весьма естественно, что такая доброта произвела на меня впечатление.

– Мы с маленькой Поолой давно знакомы, – сказал Сильвестер удивленной мисс Белинд. – Это было до моей женитьбы, а ей было тогда…

– Десять лет, – закончила Поола, видя, что он бросил на нее вопросительный взгляд. – Слишком молодая для таких глубоких мыслей, – воскликнул он. – Что же, этот детский энтузиазм совсем прошел? – продолжал он, улыбаясь. – Вы уже не видите волшебную страну у реки?

Она покраснела, бросила робкий взгляд на тетку, но, встретившись глазами с Сильвестером, по-видимому, забыла все и всех вдохновившись его присутствием.

– Должна признаться, что для меня это по-прежнему волшебная страна, – ответила она тихо. – Знание не всегда приносит разочарование, и, хотя я узнала названия городов, разбросанных по этим туманным берегам, я не могу отогнать от себя мысль, что они укрывают врата в рай и что мне стоило бы только полететь за птичками по реке, чтобы очутиться в этой загадочной стране.

– Поола – мечтательница, – заметила мисс Белинда, – но она все-таки девушка добрая и очень способная.

– Она и шить умеет, и пирог испечь может, – робко вставила словцо мисс Эбби.

– Это хорошо, – засмеялся Сильвестер. – А учиться вы любите, Поола?

Глаза ее засверкали.

– Люблю – это мало сказано. Знания тоже помогают открывать волшебные страны любознательному взору.

– И геометрия? – лукаво спросил Сильвестер.

– Даже геометрия, – улыбнулась Поола. – Конечно, она несколько однообразна и не всегда дает места фантазии, но из ее треугольников и кругов произошло величие архитектуры, и на пороге ее точных законов и неуклонных расчетов я вижу ангела с золотым жезлом в руке, измеряющим небеса.

– Даже камень имеет язык для поэта, – сказал Сильвестер, бросив взгляд на мисс Белинду.

– Но Поола не поэт, – возразила мисс Белинда со строгой беспристрастностью. – Насколько мне известно, она не написала ни одной строчки. Так, ведь дитя?

– Да, тетушка, это так же невозможно для меня, как и поймать солнечный луч или ветерок, приподнимающий мои волосы или целующий мои щеки.

– Вы видите, – заметил Сильвестер, все еще глядя на мисс Белинду. – Все-таки у нее есть поэтический дар.

Она не ответила, с сомнением покачав головой и бросив пристальный взгляд на девушку, как будто приметила вдруг в этой светлой юной душе что-то такое, чего не примечала до сих пор.

– Вы уезжали когда-нибудь из дома? – спросил Сильвестер Поолу.

– Никогда, я так же мало знаю свет, как неоперившийся птенец. Впрочем, нет, я этого не скажу, потому что у птички нет тетушки Белинды, которая рассказывает о соборах и чудной музыке, которую она слышала, и о великолепных картинах, которые она видела в городе. Послушать тетушку Белинду почти тоже самое, что путешествовать самой.

Теперь пришла очередь пожилой женщине покраснеть, и проницательные глаза Сильвестера это заметили.

– Вы бывали в Нью-Йорке? – спросил он.

– Два раза, – ответила она.

– После моей женитьбы?

– Да, сэр.

– Я этого не знал, а то я просил бы вас остановиться в моем доме.

– Благодарю, – сказала она, бросив быстрый торжествующий взгляд на свою тень, которая ответила ей изумленным взглядом и хотела что-то сказать, но мисс Белинда продолжала.

– Я ездила в город по делам; и не хотела беспокоить мистрис Сильвестер.

Он понял, что жена его знала об этих посещениях, но ничего об этом не сказала.

– Вы сейчас упомянули о музыке, – обратился он к Пооле. – А какую музыку вы любите? Было ли бы вам приятно послушать такую музыку, о которой говорила вам тетушка?

– О да, я ничего не могу представить себе величественнее, чем сидеть в церкви и слушать звуки органа, выражающие то душевное состояние, которое вы старались выразить словами и не могли. Я отдала бы целую неделю моей жизни в горах, как она мне ни мила, за один такой час.

Сильвестер улыбнулся.

– Цена дорогая за такое простое удовольствие, а устроить это легко, – сказал он таким дружелюбным тоном, что мисс Белинда удостоверилась вполне, что пренебрежение к родным ее племянницы происходило не по вине ее мужа.

Сильвестер видел, какое произвел впечатление, и поспешил укрепить его, чувствуя, что добрым мнением мисс Белинды следует дорожить всякому.

– Я гулял в этих горах, когда был совсем маленьким, – сказал он, – и знаю, что значит желать неизвестного нам, наслаждаясь настоящим. Вы услышите орган, дитя мое.

– Я услышу орган? Что это значит? О! Что это значит? – спросила Поола, обернувшись к тетке с надеждой, сиявшей на лице.

– Ты должна спросить мистера Сильвестера, – ответила мисс Белинда.

А он с улыбкой сказал краснеющей девушке, что он читал, будто смертные вступают в волшебную страну, закрыв глаза; она поняла, что он хотел этим сказать, и промолчала, а он перевел разговор на другие темы.

Как мог он ей объяснить, какие чувства вызвала в нем ее юная, величественная красота. Он хотел, чтобы она стала его дочерью, чтобы заняла место ребенка, умершего на его руках три года тому назад. Но это значило так же, что у Уоны прибавится забот, а она забот не любила, поэтому он промолчал.

X. Запертая дверь

– Вы сознаете, что ваша племянница одарена не только талантами, но и редкой красотой? – спросил Сильвестер мисс Белинду, когда они остались вдвоем, перед его отъездом.

– Нет, то есть, конечно, – торопливо поправилась она, – я знала, что она очень хороша, лучше всех ее подруг, но не думала, чтобы ее можно было назвать красавицей, особенно человеку, привыкшему к нью-йоркскому обществу.

– Я не знаю в Нью-Йорке ни одной женщины, которая могла бы похвалиться такой великолепной внешностью. Такие лица редко встречаются даже на картинах, мисс Белинда. Скажите, а мистрис Ферчайлд была красивой женщиной?

– Она была моей сестрой, любимой сестрой, но не лучше других членов нашей семьи. Поола наследовала свою красоту от отца. Я считаю, что ее главное очарование происходит от ее чистой натуры и бескорыстных сердечных побуждений.

– Я тоже так думаю, – ответил Сильвестер спокойно.

Потом вдруг, переменив тон, так как чувствовал необходимость сказать что-нибудь, определенное этой женщине относительно своих намерений, он заметил:

– Ее необыкновенные таланты и очевидная склонность к наукам, как вы заметили, не могут быть удовлетворены в таком маленьком городе, хотя ваши благоразумные попечения принесли много пользы. Я предоставлю Пооле возможность усовершенствовать свои дарования, но, когда и как – пока я сказать не могу, прежде я должен обсудить это с моей женой.

– Вы очень добры, сэр, – возразила мисс Белинда. – Я не сомневаюсь в доброжелательности ваших намерений, и девочка будет готова к перемене своего положения.

– А будет ли девочка так добра, – воскликнул Сильвестер с улыбкой, когда Поола вошла в комнату, – чтобы проводить меня?

– Разумеется, – ответила тетка, прежде чем Поола успела заговорить, – мы обязаны оказать вам это внимание.

Таким образом, когда Сильвестер возвращался назад, возле него шел добрый гений, охранявший его от тяжелых воспоминаний.

– Что передать от вас угрюмым городским улицам, когда я вернусь? – спросил он, торопливо идя с Поолой по дороге, покрытой снегом.

– Передать от меня? О! Передайте им мой поклон, – ответила она весело.

Очевидно, Сильвестер был для нее один из тех немногих людей, присутствие которых позволяет без всякого стеснения высказывать свои мысли.

– Мне бы очень хотелось познакомиться с ними, но вряд ли они будут в состоянии соперничать в привлекательности с этими милыми дорогами, окаймленными серебристыми деревьями. Как вы считаете?

Это был первый вопрос, который она задала ему, и он не знал, что ответить. Глаза ее смотрели на него так доверчиво, он не мог решиться поколебать ее веру в его воображаемое превосходство. Но каким мыслям предавался он на шумных городских улицах, кроме своих эгоистических надежд, опасений, планов?

– Конечно, – сказал он после минутного молчания, – я понимаю, о чем вы говорите. Суетливые толпы народа на Бродвее вызывают совсем другие ощущения, чем эта уединенная дорога. Постойте, Поола, не на этом ли месте увидел я вас в тот день, когда вы показывали мне вид за рекой?

– Да, и я сидела на этом камне, а вы стояли вот тут и казались так высоки и величественны моим детским глазам. Я жалею, что небо сегодня туманно и вы не можете видеть эффект солнечного заката на этих ледяных и снежных вершинах.

– Тогда мне нечего было бы ожидать, когда я опять сюда приеду, – ответил он почти весело. – В следующий раз мы увидим солнечный закат, Поола.

Она улыбнулась, и они продолжали торопливо идти вперед.

Вдруг она остановилась.

– И в маленьких городах есть свои тайны, – сказала она, – и у нас есть своя тайна, посмотрите.

Он обернулся, следя глазами за направлением ее указательного пальца, и вздрогнул от внезапного удивления. Она указывала ему на мрачный дом с доской на фасаде, возбудивший в нем тягостное воспоминание.

– Какой уединенный дом, не правда ли? – спросила она, – не подозревая, какое страдание ему причиняет. – Здесь не живет никто, и кажется, никогда не будет жить. Видите доску, прибитую к двери?

Он заставил себя взглянуть.

– Да, – ответил он и спросил, что это значит.

– Мы точно не знаем, – ответила она. – Эту доску прибили люди, провожавшие гроб полковника Джефы. Этот дом принадлежал полковнику Джефе, – продолжала Поола, не замечая, какую тень вызвало это имя на лицо ее спутника. Он был большой оригинал и, говорят, много чего пережил; как бы то ни было, жил он очень уединенно, и на смертном одре взял со своих соседей обещание, что они вынесут его тело в эту дверь и потом запечатают ее, чтоб никто больше не входил в нее никогда. Его желание было удовлетворено, и с того дня до сих пор никто не входил сюда.

– А дом? – пролепетал Сильвестер тоном, не похожим на его обыкновенный голос. – Он, наверное, не был пуст все эти годы?

Ах! – ответила Поола, – теперь мы переходим к самой главной тайне.

Робко положив свою руку на руку Сильвестера, Поола обратила его внимание на дряхлую старуху, идущую по направлению к ним по улице.

– Вы видите эту престарелую женщину? – спросила она. – Каждый вечер в это время, зимой и летом, в любую погоду она выходит из своего дома и идет к этому заброшенному дому, отворяет ветхую калитку и по запустелому саду входит в боковую дверь дома, которую отпирает большим ключом, лежащим в ее кармане. Ровно час остается она там и потом выходит в сумерках с унынием на лице, составляющим поразительный контраст с тем выражением надежды, с которым она входит в дом. Для чего она приходит каждый день и запирается на определенное время в этом брошенном доме, никто не знает, она же об этом молчит.

Сильвестер вздрогнул и тревожно посмотрел на проходившую старушку.

– Я ее знаю, – прошептал он, – она родственница семейства, которое жило в этом доме.

– Да, говорят, ей и принадлежит этот дом, хотя она в нем не живет. Заметили, как она взглянула на меня? Она часто так смотрит, как будто желает заговорить. Но всегда проходит мимо, отворит калитку, вынет большой ключ и…

– Пойдемте, – вдруг вскричал Сильвестер, схватил Поолу за руку и потащил ее по улице. – Вы не должны иметь ничего общего с этими тайнами и загадочными старухами. Стараясь обратить в шутку этот необъяснимый порыв, он засмеялся громко, но принужденно и неестественно, так что Поола взглянула на него с удивлением.

– Вы заразились сверхъестественной атмосферой этого места, – сказала она, – я этому не удивляюсь.

С бессознательной жестокостью, иногда овладевающей самыми внимательными людьми, она продолжала разговор о неприятных для него предметах.

– Я знаю людей, которые вечером непременно перейдут на другую сторону улицы, только бы не пройти под тенью двух больших тополей около дома. Однако, насколько мне известно, там не было совершено никакого убийства или преступления, если только неповиновение дочери, убежавшей с человеком, которого ненавидел ее отец, можно назвать таким страшным словом.

Пристальный взгляд, которым Сильвестер рассматривал ландшафт, находившийся перед ним стал суров и холоден.

– Вот как, – сказал он, как бы говоря скорее сам с собой, чем с Поолой, – даже до вашего невинного слуха дошла болтовня о мисс Джефа.

– Болтовня! Я никогда не считала это болтовней, – ответила она, пораженная в первый раз переменой в его внешнем виде. – Это случилось так давно, что скорее похоже на какую-то старинную легенду, чем на рассказ о наших соседях. Притом, если своевольная девушка убежала из дома отца с любимым человеком, это не такой страшный случай, хотя она никогда не возвращалась сюда с своим мужем, и отца так поразил этот факт, что он никогда больше не улыбался.

– Я поражаюсь, – ответил Сильвестер, бросив на Поолу быстрый взгляд, исполненный облегчения, как любят люди прислушиваться к разным старым россказням. – Этот запертый дом постоянно возбуждает любопытство. Имея перед глазами свидетельство неумолимой неприязненности этого человека, естественно, что мы думаем о судьбе той, кто была предметом этой ненависти.

– И никто ничего не слышал о ее дальнейшей судьбе. Кто знает может быть Джекилина Джефа умерла раньше своего отца.

Поола наклонила голову, изумленная мрачным тоном человека, которому, как она думала, эта история не была известна.

– Вы, стало быть, прежде знали эту историю, – заметила она, – прошу прощения.

– Ничего страшного, – сказал он, сбрасывая свою угрюмость. – Вам не надо обращать внимания на мои внезапные приступы угрюмости. Я никогда не был веселым человеком. Тени, короткие в ваши годы, становятся длинными и холодными в мои. Их может прогнать только счастливая улыбка ребенка. Вы для меня ребенок, не откажите же мне в улыбке перед моим отъездом.

Она протянула ему обе руки, улыбаясь на прощанье, потому что они пришли к станции и стук приближающегося поезда уже слышался вдали.

– Господь да благословит вас! – сказал он, пожимая ее руки с отцовской нежностью. – Бог да благословит мою маленькую Поолу и сохранит ее до нашей следующей встречи! Если какая-нибудь волшебница посетит вас до моего приезда, не колеблясь, слушайте ее приказания, если желаете услышать орган.

– Хорошо, хорошо, – закивала головой Поола.

С последним прощальным взглядом и улыбкой, сел он в вагон и помчался от места многих воспоминаний и одной-единственной надежды.

XI. Мисс Стьюйвесант

– Она красавица, я должен предупредить тебя об этом.

– Брюнетка или блондинка?

– Брюнетка; то есть ее волосы и глаза почти чернильной черноты, а лицо почти такой же ослепительной белизны, как твое.

Мистрис Сильвестер бросила небрежный взгляд в большое зеркало, перед которым заканчивала свой туалет, и томно улыбнулась, этому ли комплименту ее главной прелести или своей мимолетной фантазии, трудно было понять.

– Черные волосы и глаза она наследовала от отца, – заметила она рассеянно, любуясь букетом белых роз у корсажа, откинув назад свою гордую белокурую голову. – Его мать была гречанка.

Мистрис Сильвестер находилась в самом приятном расположении духа. Ее новое платье сидело на ней великолепно, а зеркало отражало пленительное лицо.

– Как ты думаешь, сумеет она приколоть ленту или сделать бант? – спросила она. – Сера положительно не умеет. Посмотри на этот черный бархатный бант, например, можно ли приколоть его так, чтобы была видна изнанка?

С привычкой смотреть туда, куда указывал белый палец жены, серьезный мужчина медленно повернул голову, наполненную тяжелыми мыслями, и, взглянув на бархатный бант, машинально нахмурил брови.

– Я плачу Сере двадцать пять долларов в месяц, и вот каков результат, – продолжала его жена. – Если Поола…

– Поола приедет сюда не затем, чтобы занять место горничной, – поспешно перебил муж, и румянец слегка выступил на его щеках.

– Если Поола, – продолжала жена, не обращая внимания на его слова, но бросив на него быстрый взгляд в зеркало, – имеет такой же вкус в этих вещах, как некоторые члены нашей семьи, и может помогать мне иногда, я воображала бы, что ко мне вернулась моя младшая сестра, которая своим искусством была так полезна для всех нас в нашем старом доме.

– Я не сомневаюсь, что Поолу можно научить этому, – ответил муж, стараясь скрыть свое нетерпение. Я уверен, что она понятлива, а делать банты, должно быть, не очень мудрено.

– Право, не знаю; судя по уменью Серы, я сказала бы, что это так же трудно, как и алгебра… как бишь называется эта противная наука, которой мне всегда грозили в пансионе, когда я жаловалась на головную боль? Ах, вспомнила – конические сечения.

– Ну тогда Поола научится этому быстро, она замечательно разбирается в математике! – засмеялся муж.

Молчание последовало за этим. Мистрис Сильвестер надевала серьги.

– Я думаю, – сказала она наконец, – снег помешает многим приехать сегодня. – Но только бы мистрис Фицджеральд была, а на других мне наплевать. Как ты находишь оправу этих брильянтов? – спросила она, наклоняясь вперед, чтобы пристальнее на себя взглянуть, и медленно качая головой, так что великолепные камни засверкали как огонь.

– Красиво, – коротко вырвалось у мужа.

– Ну, я не знаю, могло быть побольше эмали. Я поговорю завтра с ювелиром. Но о чем мы говорили? – рассеянно спросила она, все вертя головой перед зеркалом.

– Мы говорили о том, чтобы взять к себе твою кузину вместо нашей умершей дочери, – ответил муж с некоторой строгостью, остановившись посреди комнаты, по которой прохаживался, и бросая на жену пристальный взгляд.

– Ах да. Боже, как неудобно застегиваются эти серьги. Застегни, я не могу.

Когда он подошел, жена его зевнула и заметила:

– Конечно, никто не сможет заменить нам родную дочь. Если бы Джерелдина была жива, она была бы блондинкой, у нее глаза были голубые, как сапфиры.

Он посмотрел на жену и руки его опустились. Он подумал о том дне, когда эти глаза, действительно голубые как сапфиры, горели лихорадочным огнем смерти, а жена и мать, находившаяся теперь перед ним, с этим же самым холодным и самоуверенным выражением лица, спускалась с широкой лестницы в карету и шептала, подбирая свой шлейф: «О, не беспокойся, Сера за ней присмотрит».

Может быть, и она подумала теперь об этом, потому что легкая краска выступила сквозь румяна на ее лице, когда она встретилась с суровыми глазами мужа, но она только ближе повернулась к зеркалу, говоря:

– Я забыла, что ты не любишь роль горничной. Я постараюсь застегнуть сама, так как ты выгнал Серу.

Он собрал свое самообладание в тысячный раз и прогнал от себя это страшное воспоминание, даже принудил себя улыбнуться, тихо отнял ее руку от уха и начал проворно застегивать непослушную серьгу.

– Ты ошибаешься, – сказал он. – Я всегда готов служить моей жене.

Она бросила на него взгляд, который он любезно принял за награду, и томно протянула ему браслеты. Когда он застегивал их на ее руках, она спокойно окинула его глазами с головы до ног.

– Я не знаю мужчины, фигура которого могла бы сравниться с твоей, – сказала она с гордостью в голосе, – хорошо, что ты женился на такой женщине, которая не кажется ничтожной возле тебя. И прибавила со своей обычной непоследовательностью:

– У дочери мистрис Бокер черные глаза, но боже, какое чучело делает она из нее! Сильвестер со вздохом отвернулся к окну и стал смотреть на тяжелые хлопья снега, медленно падавшие на мостовую.

– Даже мистрис Фицджеральд, при всем ее вкусе, не умеет одевать свою дочь, – продолжала его жена. – Тише, Черри! – обратилась она к птице в клетке. Я с такой же гордостью наряжала бы ту, которая находилась бы под моим надзором, как саму себя, только бы она ценила это.

Видя, что пронзительное пение птицы не прекращается, она подошла к клетке и протянула свой белый палец птице с таким милым и ласковым движением губ, которого никогда не видела маленькая Джерелдина с голубыми глазками.

Сильвестер снова вспомнил о маленькой Джерелдине; снег всегда напоминал ему о ней и о ее невинном вопросе, не для забавы ли маленьких детей Бог посылает такие большие хлопья снега.

– Я даю тебе полную свободу, – продолжал он.

Мистрис Сильвестер отвлекла свое внимание от птицы и бросила на мужа проницательный взгляд, который вызвал бы его удивление, если бы ему удалось перехватить его. Но он стоял к ней спиной, а в небрежном и томном тоне, которым она ему ответила, не было ничего такого, что заставило бы его повернуть голову.

– Я вижу, что тебе будет приятно, если я возьму к себе эту девочку, но…

Она замолчала, лаская птицу, между тем как муж с нетерпением барабанил пальцами по стеклу.

– Я должна поговорить с ней, прежде чем решу, может ли она остаться у нас, – продолжала она, и повернувшись к зеркалу добавила – Эдвард, пожалуйста, подай мне шаль.

Он хотел было поцеловать белоснежную шею, набрасывая на плечи шаль, которую взял с кресла. Но это не понравилось бы этой спокойной и томной красавице, которая не любила слишком открытую дань своим прелестям и сохраняла свои ласки для своей птицы. Кроме того, это имело бы вид благодарности, а благодарность была бы неуместна к жене, изъявившей согласие на его предложение принять ее родственницу в его дом.

– Она может приехать уже завтра, – заключила она, когда, довольная наконец каждым бантиком, с необыкновенным изяществом выходила из комнаты.

– Прием у мистрис Китредж будет через неделю, и мне хочется посмотреть, какой вид будет иметь черноволосая красавица с белым цветом лица в платье нынешнего нового гелиотропного цвета.

Итак, победа одержана, потому что мистрис Сильвестер при всем своем наружном равнодушии никогда не отказывалась от принятого решения.

Когда он представлял себе, что скоро в этой самой комнате, бывшей свидетельницей стольких тайных страданий, скоро раздадутся шаги чистого и невинного ребенка, он чувствовал нежность к жене, исполнившей его заветное желание.

И подойдя к ее туалетному столику, он положил между драгоценностями дорогое кольцо, купленное им у старого друга, остро нуждавшегося в деньгах.

Если бы он знал, что она уступила его желанию из смутного чувства раскаяния за те разочарования, какие она так часто ему доставляла, возможно он повременил со своим щедрым подарком.

– Я ожидаю мою молоденькую кузину; она проведет здесь зиму и завершит свое образование.

Это были первые слова, услышанные им, когда час спустя он вошел в гостиную, где жена его занимала гостей, которые, из-за желания увидеть заново меблированную гостиную мистрис Сильвестер, не побоялись снега и прибыли на званый ужин.

– Надеюсь, что вы с ней подружитесь, – продолжала жена, обращаясь к миловидной девушке, стоявшей рядом с ней.

Желая увидеть, какую подругу жена его несколько преждевременно приготовила для Поолы, он торопливо подошел ближе и увидел маленькую девушку с каштановыми волосами, робкий взгляд которой и несколько детский ротик составляли поразительный контраст с достоинством, с которым она держала свою маленькую головку и всю свою маленькую особу.

– Мисс Стьюйвесант, позвольте представить вас моему мужу! – произнес мелодичный голос его жены.

Удивившись, что слышит имя, несколько минут тому назад занимавшее главное место в его мыслях, он вежливо поклонился и спросил, не имеет ли удовольствие говорить с дочерью Седдюса Стьюивесанта?

– Если это доставит вам особенное удовольствие, я отвечу да, – сказала маленькая мисс с улыбкой, осветившей все ее лицо. – Вы знакомы с моим отцом?

– Немного найдется банкиров, не имеющих этого удовольствия, – ответил он. – Я особенно счастлив видеть его дочь в моем доме.

Что-то в его тоне и зорких взглядах, которые он бросал на молоденькое личико, отличавшееся необыкновенным очарованием, удивило его жену.

– Мисс Стьюйвесант была в карете с мистрис Фицджеральд, – сказала хозяйка с достоинством, которое умела принимать в нужный момент, – я боюсь, что если бы не это обстоятельство, то мы не имели бы удовольствия видеть ее у нас.

И с тем редким тактом, которым она обладала в совершенстве, как и всем, что касалось светской жизни, она оставила магната Волской улицы разговаривать с дочерью человека, которого знали все нью-йоркские банкиры, и поспешила присоединиться к группе дам, рассуждавших о гончарном искусстве.

Сильвестер последовал за нею глазами; он никогда не видел ее такой возбужденной. Возможно предстоящий приезд Поолы так подействовал на нее? Взволнованный этой мыслью, он обернулся к маленькой мисс, стоявшей возле него. Она смотрела пристально и задумчиво на гравюру Дюбюфа «Блудный сын», украшавшую стену над ее головой. Что-то в ее лице заставило его спросить:

– Это ваша любимая картина?

Она улыбнулась и кивнула своей маленькой нежной головкой.

– Да, сэр, но я смотрела не столько на картину, сколько на лицо этой черноволосой девушки с таким задумчивым выражением в глазах. Она не похожа на остальных. Внешне она находится перед нами, но ее сердце и душа в какой-то другой стране или брошенном доме, который напоминает ей музыка, звучащая возле нее. У этой девушки душа выше окружающих; а лицо для меня необыкновенно патетично. В тайной глубине своего существа она сохраняет воспоминание или сожаление, отчуждающее ее от света и делающее некоторые минуты в ее жизни почти священными.

– Вы смотрите в самую глубь, – сказал Сильвестер, глядя на девушку с интересом. – Вы, может быть, видите более, чем живописец намеревался изобразить.

– Нет-нет, может быть, более, чем выражает гравюра, но не более намерения художника. Я видела оригинал, здесь на выставке, если вы помните. Я была тогда ребенком, но никогда не забывала лица этой девушки. Оно было для меня выразительнее всех остальных, может быть, потому, что я так уважаю сдержанность в тех, кто хранит в сердце или великое горе, или великую надежду.

Взгляд, обращенный к ней, чрезвычайно смягчился.

– Вы верите великим надеждам? – сказал он.

Маленькая мисс как будто выросла, а лицо ее было почти прекрасно.

– Что же за жизнь была бы без них? – ответила она.

– Это правда, – сказал Сильвестер и, вступив с ней в разговор, удивился, как такая молоденькая девушка могла быть так необыкновенно сведуща и так умела себя держать. «Хорошеньких девушек полно, думал он, но я должен буду изменить мое мнение о них, если встречу еще несколько таких умных и сердечных как эта»

Лицо его сделалось так светло и голос так весел, что со всех сторон комнаты дамы собрались послушать, что же молчаливая мисс Стьюйвесант сказала серьезному хозяину дома, что вызвало у него такой веселы смех и радостную улыбку.

– Прием, хоть и небольшой, получился самым приятным за весь сезон, – объявила мистрис Сильвестер, когда уехал последний экипаж и она с мужем стояла в ярко освещенной библиотеке, рассматривая новый редкой и старинной работы шкап, поставленный в этот день на почетном месте, под портретом хозяйки.

– Ты была, как всегда на высоте, Уона, – заметил ей муж.

– Это был мой триумф, первый раз в нашем доме была Стьюйвесант, – прошептала она.

– Что! – воскликнул он, обернувшись к ней с раздражением, он был горд и не признавал никого выше себя в общественном отношении. – Разве ты считаешь себя выскочкой, если радуешься присутствию в твоем доме кого бы то ни было?

– Мне показалось, – ответила она, несколько обидевшись, – что ты сам выказал необыкновенное удовольствие, когда она была представлена тебе.

– Это может быть; я был рад видеть ее здесь, потому что ее отец один из самых влиятельных директоров в банке, в котором я скоро надеюсь стать президентом.

Он думал этим известием доставить жене особенное удовольствие, и действительно, оно загладило маленькую размолвку, возникшую в начале разговора. После торопливых расспросов, взаимных супружеских поздравлений обрадованная жена оставила мужа гасить свечи, а сама отправилась наверх угощать любопытную Серу свежими сплетнями.

А муж ее постоял несколько минут на том месте, где она оставила его, рассеянно глядя на великолепную анфиладу, находившуюся перед ним, до дальнего зеркала щегольской гостиной, думая, может быть, с гордостью о том, как скоро достиг он богатства и видного положения и в деловом и в общественном свете. Потом с торопливым движением и вздохом, которого не могли бы, кажется, вызвать его настоящие надежды, он погасил свечи, так что стало темно, и только слабый свет из передней показывал очертания мебели и высокую фигуру хозяина, стоявшего посреди комнаты, прижав руки ко лбу с горестью и отчаянием.

– Да, – шептал он, – человек ничего не может забыть.

Потом твердыми и спокойными шагами поднялся он на винтовую лестницу и, не останавливаясь, не оглядываясь, дошел до самого верхнего этажа, вынул из кармана ключ, отпер дверь, вошел и запер ее за собою. Это его кабинет, или приют, комната, скрытая от глаз, в которую никому не дозволено входить, тайна дома и для слуг, и для любопытной хозяйки. Что он там делает, не знает никто, но в эту ночь, если бы кто-нибудь полюбопытствовал послушать, то не услышал бы ничего, кроме скрипа пера. Он писал мисс Белинде, что в назначаемый им день он приедет за Поолой.

XII. Мисс Белинда выдвигает условия

Мисс Белинду несколько удивило предложение Сильвестра взять Поолу к себе. Она не ожидала такого результата от своих усилий; она надеялась только, что Поолу, может быть, поместят года на два в какой-нибудь хороший пансион. Она даже не совсем была довольна оборотом дела. По всему, что она слышала, ее племянница Уона была женщина легкомысленная, чтобы не сказать более, а у Поолы душа была слишком возвышенна и ее не следовало подвергать вредному влиянию пустого общества.

– Мы должны подумать дважды, – сказала она с горечью мисс Эбби, которая, напротив, была полна самых ребяческих надежд относительно результата, который внутренне приписывала своей искусной беседе с Сильвестером.

Однако, несмотря на свои сомнения, мисс Белинда начала делать необходимые приготовления. А для Поолы мысль увидеть большой город с дорогим другом, образ которого с раннего детства соединялся в ее душе со всеми понятиями о благородстве и великодушии, была не только радостной, но и вдохновительной. Конечно, она любила старушек, жертвовавших своими удобствами для се счастья. Но была затронута струна, которая лежит глубже признательности, и как ни был дорог ей милый старый дом, она не могла устоять от очарования слов, произнесенных глубоким выразительным голосом: «Дитя мое!», и ни одно место, даже самая волшебная страна, не казалось так привлекательно ее фантазии, как тот неизвестный дом, где вместе с кузиной Уоной она будет придумывать, как вызвать улыбку на грустных устах его хозяина.

Когда в назначенный день Сильвестер явился во второй раз в гротвельский коттедж, он нашел Поолу в восторге, мисс Эбби в радостных слезах, а мисс Белинду безмолвной и строгой.

Приписав это весьма естественному сожалению от разлуки с Поолой, он стал готовиться к отъезду, нисколько не подозревая ее настоящего душевного настроения, и это продолжалось до тех пор, пока она не сказала ему вечером после раннего чая, предварительно выслав Поолу из комнаты:

– Я желаю поговорить с вами, сэр, прежде чем вы увезете от меня предмет моих попечений и забот.

Он повернулся к ней с внезапным беспокойством и встретил ее твердый взгляд.

– Правила нашей жизни были очень просты, – продолжала она таким тоном, который принимала в те минуты, когда не была расположена ни к каким уступкам, – выполнять домашние обязанности, любить Бога и приносить пользу нашим ближним. Поола была воспитана в уважении к этим правилам простоты и чести. Что будет с этой невинной душой в вашем веселом городе с его пустыми удовольствиями и снисходительным взглядом на твердые устои жизни, мистер Сильвестер?

– Город – это громадный котел, в котором смешаны и добро, и зло, – ответил он твердо, но с каким-то затаенным волнением в голосе, которое не укрылось от проницательной старушки. Поола увидит, как больше дурного, так и добродетелей, чем если бы осталась в этом городке одна с природой, которую она так любит. Древо познания приносит два плода, мисс Белинда; разве это заставит вас не допускать к его ветвям эту девочку?

– Нет, сэр; я не так слабоумна, чтобы держать девочку на привязи, но я и не так неосторожна, чтобы пустить ее в неведомое море без кормчего. Ваша жена, – она замолчала и пристально посмотрела на него, Ваша жена, Уона моя родная племянница, – продолжала она, понизив голос, – и я считаю себя вправе говорить свободно о ней. Можно ли ей доверить присматривать за молодой девушкой, вступающей в новую жизнь? Я слышала, что она слишком увлечена светскими развлечениями.

Сильвестер покраснел, но, чувствуя, что от этой женщины правду скрыть трудно, ответил чистосердечно:

– Она такая же, какой была до замужества. Если она слишком любит свет, ее можно извинить, с самого рождения свет усыпал розами ее путь.

– Гм! – произнесла энергичная старуха.

Потом, опять сурово глядя в огонь, она продолжала:

– Еще один вопрос, мистер Сильвестер. Из искреннего ли участия к Пооле моя племянница соглашается взять ее к себе на неопределенное время? Я знаю, что это вопрос щекотливый, но теперь не время выбирать слова.

– Мисс Белинда, – ответил он, и голос его был тверд, хотя пальцы, лежавшие на ручке кресла, слегка дрожали, – я постараюсь забыть на минуту, что она моя жена, и откровенно признаюсь вам, что такой побудительной причины, какая заслужила бы ваше одобрение, нельзя ожидать от женщины, никогда вполне не сознававшей торжественную ответственность, налагаемую жизнью. Я не сомневаюсь, что она будет добра к Пооле, даже очень может быть, что она примет искреннее участие в ее жизни, но, чтобы она могла занять ваше место наставницы, этого я не ожидаю от нее и не считаю себя вправе подавать такую надежду вам.

Взгляд, брошенный на него мисс Белиндой, был далеко не добрым.

– А между тем, – сказала она, – вы увозите от меня мою любимицу, чтобы подвергнуть ее влиянию, которое наверняка не будет полезным для нее. Мистер Сильвестер, вы видели всю эту городскую светскую жизнь без прикрас, берете ли вы на себя смелость взять ту Поолу, которую вы видели, из атмосферы чистоты и невинности, в которой она выросла, и отправить ее в мир вседозволенности и суеты? Понимаете ли, вы все возможные риски и последствия этого поступка?

Как будто электрический удар сотряс его изнутри.

Сильвестер торопливо встал и отошел к окну. Это было его любимое прибежище в минуты недоумения или сомнения.

– Мисс Белинда, – начал он и остановился, глядя на горы, в которых прошло все его детство, – я понимаю ваши чувства, заставляющие вас говорить подобным образом, и уважаю их, но… – тут его язык опять онемел, то убеждающее красноречие, за которое его так ценили друзья и партнеры по бизнесу вдруг куда-то исчезло. Судьба Поолы также не безразлична и мне. Вы знаете, что мы потеряли дочь, и я надеялся, тут он отошел от окна и приблизился к мисс Белинде, – предоставить Пооле не только роскошный дом и образование, соответствующее ее выдающимся способностям, но и стать для нее семьей. А теперь… Он не закончил фразы и начал ходить по комнате.

Глаза мисс Белинды, светло-серого цвета, совсем некрасивые, но чрезвычайно выразительные, обратились от огня, горевшего в камине, на его лицо, и слезы искренней признательности навернулись на них.

– Я никогда не думала, – сказала она, чтобы у вас такие серьезные намерения. Иначе я сразу же выразила бы мои опасения. Чувство, о котором вы говорите, я легко могу понять. Однако…

Он прекратил свою торопливую прогулку по комнате и заговорил:

– Мисс Белинда, – сказал он, – я уверен, что моральные качества Поолы не могут пострадать в какой бы то ни было атмосфере. Она не дитя, мисс Белинда, хотя мы называем ее так. Правила, внушенные вами, не так слабы, чтобы разлетаться от первого дуновения ветра.

Он замолчал, как бы взвешивая все еще раз, потом крепко сжал губы, и последние признаки нерешимости исчезли с его лица. Сев возле мисс Белинды, он прямо взглянул ей в глаза, и в первый раз она поняла, какой властностью обладает этот человек.

– Мисс Белинда, – сказал он, – я даю вам слово, что вы по-прежнему будете принимать непосредственное участие в дальнейшей судьбе Поолы. Она поедет со мной в город и станет для нас с женой любимой дочерью. Но я настаиваю на том, чтобы она была откровенна с вами обо всем, что касается ее жизни в моем доме, и в тот момент, когда вы увидите перемену в ее чистой и прямой душе, вы можете потребовать ее немедленного возвращения, и, если бы даже это вырвало сердце из моей груди, я отправлю ее к вам без всяких расспросов и уговоров, даю вам слово джентльмена и христианина. Довольно этого для вас?

– Вполне, сэр. Никто не может требовать большего, – ответила мисс Белинда нетвердым голосом.

– Я прошу вас, чтобы вы приказали Пооле не скрывать от вас ничего, происходящего с ней, пока я буду стараться занять место отца в ее сердце.

– С таким серьезным человеком, как вы, – сказала она, – я думаю, что могу отпустить мою любимицу в любое общество, даже в то, которое так боготворит Уона. Человек, умеющий так владеть собой будет надежным во всем.

Он молча поклонился ей.

Прошел час. Огонь ярко горел в камине, освещая чучела птиц и старинные портреты, которыми были украшены стены, а более всего наклоненную голову Поолы, сидевшей на скамеечке у камина и смотревшей то на погасавшее, то на вспыхивавшее пламя.

Она уложила свой маленький чемодан, простилась со всеми друзьями и теперь сидела и думала о новой жизни, открывавшейся перед ней. Мысли были приятные, как показывала улыбка, мелькавшая на ее губах.

Сильвестер наблюдал за Поолой и сердце его замирало, так он боялся не оправдать надежд девушки, которые она по всей видимости возлагала на свою новую жизнь. «Молодые крылышки думают распахнуться на свободе, – размышлял он, – между тем как они попадут в позолоченную клетку».

Он был так молчалив и грустен, что Поола вдруг встала и села возле него.

– Вы, кажется, устали, – прошептала она с участием, придвигая к нему свой стул.

Много лет уже не слыхал он такого теплого сочувствия ни от кого.

– Я заработался последние несколько месяцев. Скоро я приду в себя. А вы, о чем думали, Поола? – спросил он.

– Я думала о том, что ждет меня в громадном мире, который вы называете городом. Я увижу прелестные лица и благородные формы. Я буду слушать музыку, отголосок которой доходил до меня в рыдании реки и вздохах сосен, но звуки которой во всей ее красоте и силе я никогда не слышала даже во сне. Я увижу знаменитых мужчин и замечательных женщин, увижу жизнь во всей ее полноте, как видела природу во всем ее могуществе, и сердце мое успокоится наконец.

Сильвестер глубоко вздохнул, и глаза его загорелись ярким блеском.

– Вы ожидаете слишком многого, – сказал он, – а не думали вы о том, что жизнь в большом городе, с ее суетой и постоянным соперничеством, может быть часто мелочна и непредсказуема, несмотря на все свои прекрасные стороны.

– Всякая жизнь имеет свою обратную сторону, – произнесла Поола с лукавой улыбкой. – Орел, рассекающий грозовые тучи, должен иногда останавливаться, чтобы почистить свои крылья. Мне было бы жаль выкинуть из жизни мелочи. Даже мы с вами сейчас несмотря на этот чудный закат должны накрывать стол к ужину.

– Но светские обычаи, Поола, – возразил Сильвестер, скрывая удивление, вызванное в нем зрелостью ума, выказанного этой простой дочерью природы. Светские обычаи и правила – это неумолимая сила, управляющая душой женщин, которые неожиданное оказываются пленницами моды, думали ли вы о ней и о требованиях, предъявляемых ею? – Да, иногда, – ответила она с той же лукавой улыбкой, – когда я надеваю шляпку, сделанную тетушкой Эбби по фасону бабушкиной. Мода – это упрямая мачеха, которой, мне кажется, не так трудно повиноваться, как сопротивляться. Не думаю, чтобы я ссорилась с модой, если она обещает мне не накладывать рук на мою душу.

– Но если она потребует от вас всего, тогда что?

– Я вспомню, что нахожусь в стране демократических принципов, – засмеялась она, – и попрошу избавить меня от исполнения требований самовластия.

– Вы научились этому от мисс Белинды, – сказал Сильвестер, – она также не любит никаких деспотических мер.

Потом с серьезным видом он наклонился к молодой девушке и спросил:

– Знаете ли вы, что вы очень хороши собой, Поола?

Она покраснела, посмотрела на него с удивлением и потупила голову.

– Мне говорили, что я похожа на моего отца, – сказала она, – и я знаю, что этим мне хотели оказать большую любезность.

Дитя мое, – продолжал он с кроткой настойчивостью. – Господь дал вам великий и чудный дар, сокровище, ценность которого вы сами не знаете. Я говорю это вам, во-первых, потому, что ценю вашу красоту как нечто священное и чистое, а во-вторых, потому что вы едете туда, где услышите льстивые слова, которые иногда будут оскорблять ваш слух, если не станете носить в душе какой-нибудь талисман, чтобы противодействовать им.

– Я понимаю, – сказала она, – что вы хотите сказать. – Я буду помнить, что самая привлекательная красота не значит ничего без чистой души и доброго сердца.