Тайна последней ночи

2004 год

– В одной из соседних префектур, значит… То есть он может быть где-то совсем рядом, – пробормотал начальник отдела, глядя на экран телевизора. – И чем, спрашивается, полиция занимается?

Он говорил будто сам с собой, но было очевидно: он ждал реакции. Однако три женщины из офисного персонала демонстративно молчали, продолжая жевать свои обеды в контейнерах. Молчала даже самая старшая из них. На мгновение, почти рефлекторно, ей захотелось поддакнуть: «И правда», но она тут же одернула себя. Скоро она все равно уволится, так что в старой привычке больше нет нужды.

Обычно в обеденный перерыв в переговорной смотрели юмористическое шоу «Смейтесь, друзья!» с ведущим Тамори, но сегодня начальник почему-то явился со своим обедом из круглосуточного магазина и без спроса переключил канал на новостную программу. Из-за этого настроение у работниц совершенно испортилось.

На экране появился Хаяси – коротко стриженный, крепкого телосложения, с узкими, холодно прищуренными глазами. Лицо у него было именно таким, каким и представляешь себе жестокого убийцу. Он убил двух женщин и украл их деньги, а в день ареста три дня назад сбежал прямо из полицейского участка.

– Вы тоже будьте осторожнее, – сказал начальник, окинув работниц взглядом.

Ответа не последовало.

– Слышите? Осторожнее, – повторил он с нажимом, на этот раз уставившись на самую старшую. Впрочем, его взгляд за стеклами очков будто бы говорил насмешливо: «Ну, в твоем случае беспокоиться не о чем».

С тех пор как ее взяли на работу в региональное отделение страховой компании, прошло уже восемнадцать лет. За это время сотрудницы одна за другой увольнялись, а на их место на неполный рабочий день приходили молодые девушки. Теперь из штатных сотрудниц осталась только она. Ей давно казалось, что мужчины, включая начальника, хотят, чтобы она ушла, и от этого женщина все время чувствовала себя лишней. Но теперь через полгода она выходит замуж за своего возлюбленного, который на четыре года моложе ее, и по этому случаю собиралась уволиться уже в конце этого месяца.

Женщина взяла со стола мобильный телефон. Сообщений от него не было.

Телефон она сменила только вчера по дороге с работы. Новая модель позволяла отправлять видео. Вчера вечером она написала: «Я купила новый телефон!» – и вместе с сообщением отправила видеоролик, снятый у себя в комнате. Ее жених всегда любил все новое. Странно, что он до сих пор не ответил. Может, сообщение не отправилось? Она решила проверить позже.

Поступила новая информация.

Сегодня около двух часов ночи в городе Маэбаси[2], примерно в 75 км от Уцуномии, было зафиксировано сообщение от некоего свидетеля о возможном появлении подозреваемого Хаяси Рюити. Прибывший на место патруль обнаружил подозрительного человека на велосипеде без включенной фары.

Когда полицейский попытался провести проверку, велосипедист пустился в бегство. Преследование продолжалось около километра, после чего велосипедист столкнулся с припаркованным грузовиком.

Выяснилось, что велосипедистом был пятнадцатилетний ученик средней школы, проживавший в Маэбаси. Он получил тяжелую травму головы и скончался в больнице.

Полиция считает, что погибший школьник не имел отношения к Хаяси. Представители префектурной полиции заявили, что, несмотря на трагичность исхода, в действиях сотрудников при преследовании нарушений не было.

– Не может быть! В Маэбаси?! Так это же у нас! – вскрикнула одна из внештатниц.

– То есть преступник тоже может быть здесь? – подхватила другая.

– Какой ужас… – поежилась третья.

– Так выходит, тот самый свидетель – это и был погибший школьник?

– Пока вроде непонятно.

Две работницы, которые до этого молчали, отложили палочки и заговорили наперебой.

– Но он же еще ребенок. Разве можно было перепутать его с преступником?

– Может, он был крупный для своего возраста.

– Тут все хороши, – вмешался начальник. – И полиция прокололась, и этот школьник тоже хорош: шляться по улице в два часа ночи. Да и вообще, если от полиции убегал, значит, было что скрывать. Наверняка из какой-нибудь бандитской шайки гурэнтай[3].

Слово «гурэнтай» заставило старшую усмехнуться про себя.

– …Гурэнтай? – переспросили девушки, недоуменно переглянувшись.

– Шпана, одним словом. С малолетства бродят по городу по ночам, потом проблемы людям создают. Родители их как попало воспитывают, а потом орут, что полиция виновата, когда их ребенок погибает. Хуже некуда!

Начальник посмотрел на старшую в поиске подтверждения, и она кивнула:

– Да… Неприятные хулиганы.

Подозреваемый Хаяси по-прежнему находится на свободе и может совершить новые преступления. Во избежание новых жертв полиция стремится как можно скорее задержать его.

Слушая слова ведущего, женщина подумала, что сегодня лучше идти по оживленным улицам. Но куда больше ее тревожил ее возлюбленный, который почему-то все еще не ответил на сообщение.

Глава 1

У Мидзуно Идзуми бывали моменты, когда ей нестерпимо хотелось закричать: «Посмотрите на меня!»

Так было и в тот вечер, когда по телевизору снова передали новости о сбежавшем Хаяси Рюити.

На столе стояли роллы, лазанья, тофу в остром соусе, жаренная в кляре курица и фруктовый салат, а в холодильнике ждал своего часа торт.

– Вот так сочетание, – усмехнулась дочь Сара, но глаза у нее сияли от радости.

Лазанья была любимым блюдом Сары, роллы обожал сын Тайки, а тофу и жареную курицу – муж Кацуо.

Идзуми хмыкнула с довольным видом и добавила:

– А еще торт есть.

– Ура! Из «Клевера»? – еще шире заулыбалась дочь.

«Клевер» – кондитерская за станцией, почти вдвое дороже остальных, туда не заходят просто так.

– Сегодня особенный день. Конечно, из «Клевера».

– А мой шоколадный торт будет? – вмешался Тайки, спускаясь со второго этажа.

– Спокойно, – рассмеялась Идзуми. – Про него я тоже не забыла.

– А мой тирамису?

– Мама все предусмотрела, – гордо сказала Идзуми, и брат с сестрой радостно хлопнули друг друга по ладоням.

– Ого, тут еще и икра, и тунец с зеленым луком! – радостно воскликнул Тайки, заглядывая на стол.

– Давайте скорее есть, – сказал Кацуо, уже сидевший за столом. Он сложил вечернюю газету и улыбнулся детям. – А то я совсем проголодался.

Это был праздничный вечер в честь детей.

Сара поступила в университет, в который хотела больше всего. Тайки – в выбранную им старшую школу. Оба остаются учиться в родном городе, так что и в апреле, когда начнется учебный год, жизнь семьи из четырех человек не изменится.

– Мамина лазанья – просто объедение.

– Эй, не трогай мою порцию!

– Тайки, ты слишком много икры берешь.

– Неправда!

– Нет ничего вкуснее нормального пива.

– Если ты всю икру съешь, я лазанью себе заберу!

– Поправишься ведь опять.

– Что значит «опять»?!

– Дорогая, подай еще баночку пива.

Шумный стол вдруг словно осветил прожектор с небес. Идзуми хотелось показать всему миру: «Вот оно, истинное счастье».

«Смотрите! – подумала Идзуми. – Посмотрите на меня! Я самая счастливая женщина и мать на свете!»

Ей хотелось крикнуть об этом вслух, провозгласить на весь свет.

Заботливый муж. Послушные, добрые дети. На первый взгляд самая обычная семья. Не богатая, ничем не примечательная.

Но много ли на свете семей, которые были бы счастливы вот так?

В памяти Идзуми всплыла одна мамочка из их круга. Ее муж постоянно был в командировках по работе, поэтому почти никогда не появлялся дома, а она сама – всегда в брендовой одежде, с безупречным макияжем. Салоны красоты, ногти, фитнес-клуб, кулинарные курсы. Она любила хвастаться деньгами и свободным временем. Все вокруг говорили: «Как здорово, как ей повезло», но Идзуми ни капли не завидовала. Если уж тратить деньги и время, разве не лучше отдать их детям?

Она переехала пару лет назад, и с тех пор о ней ничего не слышно. Как там ее сын, ровесник Тайки? Мальчик с каким-то тревожным, темным выражением лица. Может, стал затворником. А может, связался с дурной компанией. Может, кричит матери «Отстань!» или «Сдохни!».

Таких детей, говорят, немало. На работе одна женщина жаловалась, что дочь называет ее старухой, другая плакалась, что сын покрасил волосы и был отстранен от занятий.

Идзуми снова посмотрела на своих детей через стол:

– Тайки, ты в старшей школе тоже пойдешь в клуб кэндо? А, соевый соус нужен?

Сара подлила соус в его блюдце.

– Спасибо. Думаю, да… хотя…

– Что значит – хотя? И ты соуса слишком много льешь.

– Просто… может, попробовать что-нибудь другое?

– Например?

– Может, стрельбу из лука?

– Скучно. И популярности у девушек не добавит.

– Мне она и не нужна.

– У тебя к тому же школа серьезная, обучение будет непростым. Ты уверен, что тебе хватит времени на клубы?

– Наверное. Не знаю.

– Не переборщи с нагрузкой, как с соусом сейчас.

Прожектор все так же освещал их шумный стол.

Идзуми вдруг почувствовала, будто вышла из собственного тела и смотрит на эту сцену сверху, глазами постороннего. И даже с этой высоты это была все та же картина счастья.

Ей хотелось, чтобы все это увидели. Хотелось показать всем: «Я счастлива». Это безграничное желание поднималось внутри нее морскими приливами.

С детства Идзуми осознавала свою невзрачность. Смуглая кожа, густые брови, приподнятые одинарные веки и узкие глаза, круглый нос и маленькие губы, утонувшие в пухлых щеках. Возможно, из-за повышенного меланина ее волосы и глаза были черными, без блеска, а лицо казалось мрачным, особенно в моменты серьезности. За сорок два года жизни она была стройной только в первый. Училась посредственно, спорт не любила, ничем не выделялась. Кроме того, что Идзуми была толстой и некрасивой, других «особенностей личности» у нее словно и не было. Чтобы не выдать свои комплексы, она всегда улыбалась.

Когда ей предложили выйти замуж со словами «с тобой хорошо», Идзуми одновременно почувствовала радость и облегчение, но душа ее тогда еще не находила успокоения.

Однако с рождением детей все изменилось. Без макияжа, с волосами, собранными в хвост, она кормила плачущего младенца, меняла подгузники, убирала рвоту, стирала, мыла полы. «Вот оно, мое предназначение, – думала она. – Я родилась, чтобы быть матерью». Стоило ей надеть эту роль, как внешняя неуклюжесть и громкий смех превратились в образ настоящей, крепкой матери-героини. И с тех пор моменты, когда Идзуми ощущала себя счастливее всех на свете, стали случаться чаще.

– Убийцу все еще не поймали, – сказал вдруг муж.

Идзуми вынырнула из своих раздумий.

По телевизору шел выпуск вечерних новостей. В самом начале сообщали о подозреваемом Хаяси, который два дня назад сбежал из полицейского участка Уцуномии.

– Он что, дурак? От побега ему только хуже будет, – по-детски наивно сказал Тайки.

– А я думала, его уже давно поймали, – отозвалась Сара.

– Он ведь двух женщин убил, да? Страшно, наверное, людям из его района, – вставила Идзуми, внутренне радуясь, что преступления происходили не в их городе.

– Но если он на велосипеде, он же может далеко уехать. Вдруг и до Маэбаси добрался? – спросил Тайки.

– Сохраняйте бдительность, ладно? – насторожился Кацуо.

– У нас и так неспокойно, – покачала головой Идзуми. – Помните того вора белья? До сих пор не поймали. Я уверена, это тот же самый, что форму из шкафчика в школе для девочек украл. Брр, противно.

В последнее время сообщений о подозрительных людях и кражах нижнего белья было слишком много, и город жил в постоянной тревоге.

– Будете возвращаться поздно – звоните. Я заеду за вами на машине.

– Пап, ты же поздно возвращаешься и еще пьешь, – рассмеялась Сара.

Кацуо с банкой пива в руке замялся.

– Я съезжу, – сказала Идзуми.

– Я тоже могу, – предложил Тайки.

– Ты водить не умеешь.

– Тогда на велосипеде.

– На велосипеде вдвоем нельзя.

– Зато на убийцу не нарвемся.

– Я сказала – я поеду, – подвела черту под спором Идзуми.

– Ладно-ладно. Вы с папой нам очень поможете. – Сара шутливо поклонилась, изображая официальную благодарность.

В этом разговоре, полном заботы друг о друге, Идзуми снова ощутила себя безмерно счастливой.

Доев торт, Тайки поднялся из-за стола.

– Спасибо за угощение. Было очень вкусно.

– Пойдешь дальше заниматься? – заботливо спросила Идзуми.

– Ага. Надо стараться изо всех сил.

– Да брось, хотя бы сегодня можно дать себе отдохнуть.

Она и сама удивилась, как по-детски прозвучало ее последнее замечание, и усмехнулась про себя: кто же из них двоих тут родитель?

Движимый интересом к новому, Тайки всегда учился сам, без принуждения от родителей, а после объявления результатов экзаменов на поступление в старшую школу стал заниматься еще усерднее, «чтобы не отстать от других», как он говорил. Идзуми даже казалось, что для мальчика он слишком уж примерный.

– Только не переусердствуй, – сказала она.

– Хорошо, – ответил Тайки с беззаботной улыбкой.

Убрав со стола, приготовив завтрак и обеды детям на завтра и приняв ванну, Идзуми обнаружила, что закончила с домашними делами позднее, чем обычно.

Она села за обеденный стол и медленно отпила горячего молока. Следующий ее выдох получился похожим на тихий смешок.

Муж работал в строительной фирме, поэтому в доме Мидзуно вечера заканчивались рано: к десяти часам уже царила идеальная тишина. Дети, наверное, хотели бы смотреть телевизор или слушать музыку подольше, но старались не шуметь, заботясь об отце.

Какими же хорошими выросли ее дети. И, к счастью, не унаследовали почти ничего из ее некрасивой внешности. Уголки губ сами собой поползли вверх. Не то чтобы в семье совсем не бывало тяжелых моментов. Бесчисленное количество раз Идзуми плакала, злилась или мучилась от беспокойства. Особенно пару лет назад, когда и Сара, и Тайки, казалось, устали от матери. Тогда ей было по-настоящему страшно: а вдруг она все делала неправильно? Но теперь ясно, что дети просто переживали подростковый период, к тому же в достаточно легкой форме, их никогда нельзя было назвать бунтарями.

Взглянув на настенные часы, Идзуми увидела, что уже 22:10.

Женщину еще не отпускала эйфория от приятного вечера, поэтому спать не хотелось совершенно. Тем не менее завтра нужно было вставать в пять утра. Пора было ложиться спать. Идзуми допила горячее молоко.

Выходя из гостиной, она уловила звук. Он доносился с улицы. Щелчок, как будто кто-то что-то открывал, и стук ботинок по земле.

Идзуми замерла.

Ей тут же вспомнились вечерние новости. Сбежавший убийца мог уехать на велосипеде достаточно далеко. Он убил двух женщин и ограбил их.

Кровь отхлынула от лица, по коже пробежали мурашки.

Идзуми затаила дыхание, напряженно вслушиваясь.

Казалось, вот-вот – и дверь в прихожую вскроют.

«Может, открыть и проверить?» – мелькнула мысль. Но воображение тут же нарисовало высокого мужчину в черном прямо за дверью. Разбудить мужа? Нет, это уж слишком. Он и так очень много работал в последнее время, а сегодня специально пораньше вернулся ради детей. Идзуми хотела дать ему возможность хотя бы в этот раз выспаться.

«Я – мать. Я должна защитить семью».

Некоторое время она стояла у двери в прихожей, сосредоточив внимание на звуках снаружи.

Но ничего больше не последовало. Тишина. Ни шагов, ни дыхания.

Идзуми облегченно выдохнула и чуть не рассмеялась над собой. Нервы сдают. Наверное, это был шум от соседей или прохожего, который случайно оказался слишком громким.

В спальне на втором этаже тихо похрапывал муж. Увидев его привычное спокойное лицо, она обрадовалась, что не стала его будить, и скользнула под одеяло рядом.

Когда Идзуми проснулась, ей показалось, что время пролетело в мгновение ока. Она не могла понять, спала ли крепко на протяжении этой ночи или просто потеряла сознание на пару мгновений. Ясно было только одно – ей очень хотелось в туалет.

«Я ведь перед сном не сходила…» – вспомнила Идзуми. Шум в прихожей отвлек ее, поэтому она совсем забыла об этом. Взяв часы, увидела: чуть за четыре. Оказалось, спала крепко.

Идзуми тихонько встала, стараясь не разбудить мужа. За шторами сгущалась кромешная тьма, утро еще и не думало наступать. Холод обволакивал ступни, когда она спускалась по лестнице.

Сделав свое дело, женщина задумалась: стоит ли ложиться или лучше уже встать? Голова была удивительно ясной после крепкого сна.

И тут зазвонил телефон в гостиной. Сердце подпрыгнуло.

– Кто?.. – вырвалось у нее.

Идзуми распахнула дверь, включила свет. Часы показывали 4:12.

Телефон мигал зеленым и пронзительно звонил.

Лучше не брать, подсказывало чутье. Но тут ее догнала другая мысль: «А вдруг с отцом что-то случилось?» Он жил в Сидзуоке[4] с семьей старшего брата, страдал от высокого кровяного давления и склонности к аритмии. Он никогда раньше не болел серьезными заболеваниями, но, возможно, сейчас что-то подкосило его?

Идзуми неотрывно смотрела на мигающий огонек, пока не осознала, что звонок может разбудить мужа. Тогда она сняла трубку.

– Это дом Мидзуно?

Голос был мужской, сухой, без эмоций, явно не принадлежал брату Идзуми. Он произнес название больницы, и Идзуми уже приготовилась к худшему. Однако мужчина на том конце провода представился сотрудником полиции и спросил:

– Мидзуно Тайки сейчас дома?

– Что?.. – недоуменно отозвалась Идзуми.

– Мидзуно Тайки. Он дома? – переспросил полицейский.

– …Да. – Женщину не отпускало чувство замешательства.

– Вы уверены? Вы ведь тоже дома? Не могли бы вы пригласить его к телефону?

«Что он говорит? Зачем звонить так рано? И вообще, правда ли это полиция?» – проносились мысли в голове. И, словно прочтя их, мужчина продолжил:

– Некоторое время назад попал в аварию некий велосипедист. По регистрационным данным противоугонной системы выяснилось, что велосипед принадлежит Мидзуно Тайки.

– То есть велосипед Тайки украли? – спросила она.

В памяти Идзуми всплыли ночные звуки. Щелчок, словно что-то отсоединили, и шаги. Может быть, тогда и украли велосипед сына?

– Нам нужно это подтвердить. Позовите Тайки к телефону, пожалуйста.

– Но если велосипед его, это еще не значит, что Тайки в чем-то виноват, да? – Слова вырвались у женщины сами собой.

«Конечно, если угнанная машина попала в аварию, владелец может быть привлечен к ответственности за ущерб, – подумала Идзуми. – Неужели полиция попытается привлечь Тайки к ответственности таким же образом?»

– Вы мама Тайки?

– Да.

– Нам лишь нужно убедиться, что он сейчас дома. Передайте ему трубку, пожалуйста.

Идзуми раздраженно подумала, зачем вообще надо было подтверждать присутствие Тайки дома и что можно было бы дождаться утра, но положила трубку основного телефона, поставив звонок на удержание, и поднялась наверх.

Взяв дополнительную трубку в прихожей наверху, она постучала в дверь сына.

– Тайки… – позвала Идзуми, открывая дверь.

Одеяло на кровати у окна было скомканным, словно кто-то лежал. Все выглядело как обычно. Но шестое чувство мгновенно уловило неладное, и кровь в жилах Идзуми будто застыла.

Она откинула одеяло.

Пустота. Женщина сдавленно вскрикнула и дрожащей рукой включила свет. На кровати лежала лишь спортивная форма сына – пустая, как сброшенная кожа.

Тайки не было. Он исчез. Тишину комнаты разорвал вопль Идзуми.

– Что случилось?

Обернувшись, она увидела в проеме мужа, щурящегося, словно от яркого света.

– Тайки… Его нет…

– В туалете, наверное.

Муж заметил трубку у нее в руке и побледнел.

– Кто-то звонил?

– Полиция… – закивала в ответ Идзуми. – Говорят, велосипед украли… а Тайки…

Муж выхватил трубку.

– Алло.

– Что происходит? – послышался за спиной голос Сары.

Но Идзуми не могла ответить. Ее взгляд был прикован к спортивному костюму на кровати, а сама она слушала голос мужа и не могла сдвинуться с места.

Казалось, залитый светом небесного прожектора мир медленно проваливался в бездну. Она ясно чувствовала: начинается что-то ужасное.

«Пусть Кацуо сейчас рассмеется…» – молилась Идзуми. Пусть скажет: «Все в порядке, моя жена просто все не так поняла». Пусть подразнит ее, мол, что за шумиху она тут устроила.

Идзуми отчаянно молилась и одновременно ощущала чей-то холодный, всевидящий взгляд сверху, наблюдающий за ней с безжалостным спокойствием.

Глава 2

Осознав, что сегодня воскресенье, Идзуми вдруг вспомнила об одной вещи: мобильном телефоне.

В честь поступления в выбранную Тайки старшую школу она обещала сыну купить ему мобильник. Тайки, размахивая рекламным буклетом, взахлеб объяснял: и фотографии этот телефон будет делать как цифровая камера, и видео на него снимать можно. Сегодня они как раз собирались пойти вместе и купить именно ту модель, о которой он мечтал и так много рассказывал.

Возможно, радовалась этому дню даже больше Идзуми, чем сам Тайки. Примерно с конца средней школы он стал стесняться выходить куда-то с матерью, и Идзуми, считая это естественным, никогда не настаивала. Но сегодня особенный случай: мать и сын впервые за долгое время пойдут куда-то вдвоем. Купят телефон, потом пообедают в китайском ресторане, а затем заедут за школьной формой.

Идзуми представила Тайки в новой форме.

Они взяли размер на вырост, поэтому сын наверняка будет выглядеть так, словно его одели не в его одежду. Как ребенок, засунутый в огромный отцовский костюм. Идзуми снова ясно увидела: тот самый Тайки, которого она считала уже почти взрослым, все еще оставался невинным маленьким мальчиком.

«Я наверняка расплáчусь», – подумала она. Но чтобы этого не заметили, Идзуми скажет нарочито грубовато: «Нормально. Тебе идет». А потом обернется к мужу и Саре и спросит: «Ну как?» Муж улыбнется в ответ: «Ему идет, прямо образцовый десятиклассник». А Сара поддразнит: «Да он же в нем тонет. Надо срочно расти тебе, братец».

Тайки, чтобы скрыть смущение, возможно, начнет снимать на только что купленный телефон, как семья весело обсуждает его костюм. Идзуми будто слышала собственный голос, смеющийся в ответ: «Не надо, не снимай маму!»

– У вашего сына не было проблем? Например, с плохой компанией?

Голос мужчины всплыл в голове Идзуми из глубины, словно со дна болота.

– Может, он что-то скрывал от родителей.

Слова звучали отчетливо, но при этом совершенно нереально, будто в осознание проникали обрывки чужой памяти.

Внезапно кто-то крепко сжал ее руку. Тело Идзуми дернулось.

– Я верю, что Тайки ни в чем не виноват. Не обращайте внимания на чужие слова. Хорошо?

Перед Идзуми стояла женщина в черном. С пугающе напряженным выражением лица она обеими руками трясла сжатую ладонь Идзуми:

– Мне так жаль… бедняжка.

С этими словами она отпустила руку и ушла.

«Жаль? Бедняжка? О чем она вообще говорит?» – не понимала Идзуми. Перед глазами все плыло в черном мареве.

Люди в траурных одеждах медленно проходили мимо, склоняли головы, что-то шептали. Тяжелый запах ладана, приглушенный полумрак, дыхание и шорох голосов. В освещенном месте стояла фотография Тайки, украшенная белыми и светло-голубыми цветами.

Сцена перед глазами казалась такой же нереальной, как и голос, звучащий где-то глубоко в ушах: «Наверное, потому и сбежал, что было что скрывать».

Идзуми вдруг поняла, что плачет, зажимая рот, и подумала: «Это не я, это кто-то другой и его воспоминания. А мне нужно вернуться туда, в освещенную небесными прожекторами сцену счастья». Новый телефон. Новая форма. Сара дразнит Тайки, он делает вид, что обижается, но все равно смеется. Муж смотрит на них с мягкой улыбкой. «Посмотрите на меня. Мы счастливы. Мы – счастливая семья».

«Мне так жаль… бедняжка», – снова всплыл в памяти Идзуми голос женщины.

Идзуми посмотрела туда, куда та ушла, но среди черной массы людей не смогла ее отыскать.

Вдруг пронзительный крик пронзил барабанные перепонки:

– Тайки!

Девочка в школьной форме, такой же, как у ее сына, вцепилась в гроб.

– Тайки! Не-е-ет!

Ее отчаянный крик перекрыл шум людей вокруг. В застывшем пространстве звучал только ее голос.

– Так не должно быть! Почему Тайки должен был умереть?! Тайки!

Она не отпускала гроб. В руках дрожали белые лилии.

– Марика, Марика… Ты в порядке?

Поддерживаемая подругой, девушка положила цветы в гроб. Когда они отошли, черная масса снова зашевелилась, вернулся гул голосов.

Проходя мимо Идзуми, они обе поклонились. Девочка, которую звали Марика, закрывала лицо руками и всхлипывала. Идзуми заметила родинку у основания ее большого пальца.

«Так не должно быть! Почему Тайки должен был умереть?!» – эти слова девушки с опозданием прошли через уши Идзуми и провалились в тьму ее сердца, оставив след, словно круги на воде.

Подняв взгляд, она увидела лицо Тайки. Окруженный белыми и голубыми цветами, сын смотрел прямо перед собой и улыбался. Пламя свечей, дым ладана, гроб под ними. В темном зале лишь алтарь был залит мягким светом. Словно подчеркивая, что это и есть реальность.

«Так не должно быть!» Крик девушки превратился в шепот Идзуми:

– Так не должно быть…

Она шагнула вперед. Женщина не понимала, куда идет и что собирается сделать. Хотелось только одного – как можно скорее уйти отсюда.

Кто-то схватил Идзуми за руку, и она резко обернулась. Перед ней оказалось заплаканное лицо Сары. С красными от слез глазами дочь молча покачала головой.

Кацуо стоял у микрофона и, запинаясь, что-то говорил. Микрофон ловил его сбивчивое дыхание.

– Тайки… – Голос его срывался. – Тайки был… сокровищем нашей семьи! – И тут он перешел на крик, словно внутри него прорвало плотину.

В тот же миг всхлипывания прокатились по залу, словно землетрясение, и Идзуми вдруг поняла, что сама стала частью этого гула. Сознание не поспевало за происходящим. Она не понимала, почему плачет.

Сотрудник похоронного бюро мягко, но настойчиво попросил покинуть зал. Идзуми и остальные вышли на улицу.

Снаружи их ослепил белоснежный свет.

С ярко-синего неба лился безжалостно яркий, почти божественный солнечный поток, словно весь мир был переполнен счастьем.

– Пожалуйста, отойдите!

Повернувшись в сторону озадаченного голоса сотрудника бюро, Идзуми увидела несколько телекамер.

– Что вы чувствуете после похорон? – Голоса мужчин, явно из прессы, перекрывали друг друга в попытке добраться до измученной женщины.

– Есть ли у вас что сказать полиции?

– Каким был ваш сын?

Чуть поодаль Идзуми услышала и другой голос:

– Вы ведь учились с Тайки в одной школе? Каким он был?

Справа мужчина в очках с ручкой в руке обращался к школьнику в форме. Лица мальчика Идзуми не видела и его ответ разобрать тоже не смогла.

– А, то есть вы были одноклассниками? У Тайки были проблемы в школе?

«Что он ответит? – тревожно думала Идзуми. – Он ведь не солжет? Не станет говорить плохое?»

– Тайки был из какой-то плохой компании?

Мальчик, кажется, что-то ответил, но его голос до Идзуми не долетел.

– Но слухи-то о нем ходили, правда?

«Отвечай правильно! – хотелось закричать ей. – Скажи, что он был хорошим. Добрым. Умным. Что его все любили».

В этот момент в поле зрения Идзуми оказался мужчина с резкими чертами лица. В его вытянутой руке был диктофон.

– А не может ли быть, что ваш сын был знаком с подозреваемым Хаяси? – едва не кричал он. – Что по этому поводу говорит полиция?

Он излучал агрессию. Но Идзуми не понимала, почему именно их семья стала объектом этой ярости.

– Да вы совсем с ума сошли! – кричали из толпы. – Имейте совесть! Сейчас вынос гроба!

«Что натворил Тайки?» – хотелось Идзуми спросить у собравшихся. Нет – у всего мира. У небес. У Бога. «За что вы так с нами?»

Она шагнула вперед.

– Что плохого он сделал?! – закричала женщина в сердцах.

Шум в мгновение ока стих. Мир отдалился. В пустоте, похожей на вакуум, звучал только ее голос.

«Тайки ни в чем не виноват. Тайки – хороший сын. Мы – счастливая семья», – билась мысль в голове, но произнесла ли Идзуми ее вслух, она не была уверена.

– Вы правда так думаете? – в очередной раз – словно удар по щеке – прозвучал грубый окрик.

Перед Идзуми снова оказался диктофон и злые, впившиеся в нее глаза.

– Вы не считаете, что сомнительное поведение вашего сына помешало поимке преступника? Вы не чувствуете ответственности?

– Прекратите! – раздавались в сторону медийщиков гневные крики. – Отойдите! Вы из какого издания вообще?!

– Простите! – вдруг закричал Кацуо и низко поклонился. – Мы глубоко сожалеем, что доставили неудобства!

– Почему?! – Идзуми вцепилась ему в спину, пытаясь заставить выпрямиться, но он не шевельнулся. – Почему ты извиняешься?! Тайки ни в чем не виноват! Он не сделал ничего плохого! Мы ни в чем не виноваты! Как с нами такое могло случиться?! Так не должно быть!

Она закричала – и рухнула.

Идзуми сидела на плоской подушке и смотрела на алтарь.

Фотография Тайки и урна с его прахом находились совсем рядом, прямо перед глазами, но ей казалось, будто она глядит на далекий пейзаж, не имеющий к ней никакого отношения.

Из гостиной, отделенной раздвижной дверью, доносились звуки, как Сара шмыгала носом. Вероятно, Кацуо что-то ей говорил: слышался приглушенный, низкий голос, но слов было не разобрать.

Глядя на алтарь пустым взглядом, Идзуми сама не замечала, как ее левая рука снова и снова нащупывала хлопковые нити, которые перетягивали ткань подушки. Гладкая текстура мягко щекотала подушечки пальцев. Казалось, все чувства сосредоточились именно там, ведь прикосновение было пугающе отчетливым. И вдруг Идзуми подумала: «Какого же цвета эти нитки? Красные? Или темно-синие?» Стоило лишь слегка наклонить голову, чтобы проверить, но даже это крошечное движение казалось непосильным.

Зазвонил телефон.

Идзуми вскочила, ее словно подбросило, распахнула двери и вбежала в гостиную. Она молча уставилась на звонящий аппарат. Кровь отлила от лица, сердце заколотилось, по всему телу пробежало ощущение, будто каждый волосок встает дыбом.

– Мама… – позвал плаксивый голос Сары, но он прошел мимо ушей Идзуми, не зацепившись за сознание.

Автоответчик щелкнул, раздался протяжный сигнал.

– Из-за твоего ублюдка-сына опять пострадали люди. Как ты, как мать, собираешься за это отвечать? Тупая ты тварь!

Связь оборвалась. Это был мужской голос.

Кацуо молча поднялся и выдернул телефонный шнур из розетки.

– Не надо. Не отключай, – сказала Идзуми и тут же вставила шнур обратно.

– Зачем? – Голос ее мужа дрогнул. – Такие звонки идут один за другим.

Издевательства над семьей Мидзуно по телефону лились беспрерывным потоком. Причиной стала вчерашняя утренняя программа: там показали кадры с выноса гроба Тайки. Лица родных были скрыты, но звук оставили.

Похоже, многих возмутили слова Идзуми, произнесенные на похоронах: «Тайки ни в чем не виноват! Он не сделал ничего плохого! Мы ни в чем не виноваты!»

А вечером новости подлили масло в огонь: появился еще один пострадавший. В жилом районе ночью на студентку напали с ножом и отобрали сумку. По записям камер видеонаблюдения полиция определила, что это дело рук подозреваемого Хаяси, который все еще оставался на свободе.

Телефон в доме Мидзуно был старой модели: автоответчик имелся, но определителя номера не было.

– Из-за вашего идиота-сына убийцу упустили! Берите ответственность!

– «Мы ни в чем не виноваты!»? Ты что, издеваешься? Из-за вас пострадала ни в чем не повинная студентка! На колени встаньте и извиняйтесь!

– А ваш сынок, говорят, белье воровал? Наверняка и в ту ночь пошел чьи-нибудь трусики украсть. Вот и сбежал. Мерзость какая.

Записанные на автоответчик оскорбления медленно, но неумолимо точили сердце Идзуми, убивали ее, клетка за клеткой. И все же она не могла перестать их слушать. Словно одержимая, позволяла неизвестным людям снова и снова изливать на нее свою злобу.

– Полиция же официально сказала, что Тайки не имел отношения к преступнику, – начала, всхлипнув, Сара. – Тогда почему… почему нам такое говорят? Я больше не могу, – бросила девушка и выбежала из гостиной.

– Нужно потерпеть еще немного… еще немного, – пробормотал Кацуо, словно убеждая самого себя. – Тайки ведь ни в чем не виноват.

«Сколько еще нужно терпеть, чтобы Тайки вернулся?» – подумала Идзуми.

Внутри нее сын все еще существовал. Его образ, утративший форму, рассеялся, как перистые облака, и плыл по миру. Пока люди произносили его имя, Тайки был с ними. Он был там, где о нем говорили. Но сейчас, призраком из миллиардов невесомых частиц, он метался в потоках чужой злобы и не мог вернуться к ней, к матери.

Она должна вернуть его. Отобрать Тайки у тех, кто говорит о нем плохо. Для этого нужно защитить его имя.

Идзуми схватила пульт от телевизора.

Было чуть больше трех часов дня. В это время по нескольким каналам шли новостные программы. Не обращая внимания на слова мужа: «Лучше бы нам этого не слушать», она нажала кнопку включения.

Вчерашнюю программу, о которой все говорили, они так и не посмотрели.

Когда резко начали поступать звонки с угрозами, Идзуми испугалась, не понимая, что происходит. И только рассказ свекрови прояснил ситуацию: в утренних и дневных передачах показывали церемонию выноса гроба.

Она беспокойно переключала каналы, пока наконец не наткнулась на передачу, посвященную подозреваемому Хаяси.

Идзуми впилась взглядом в экран, следя за разговором ведущего и комментаторов:

– Сегодня ровно неделя с момента побега Хаяси, и у нас уже третий пострадавший.

– Хорошо, что он еще не успел нанести кому-то серьезных травм, но порезал студентке лицо.

– Где же он сейчас скрывается?

– Возможно, прячется в заброшенных домах…

За спиной ведущего висела карта.

Место, откуда сбежал подозреваемый, было отмечено красной звездой, а точки с показаниями очевидцев – красными кружками.

– За эту неделю у полиции ведь был шанс его задержать, да? – спросил ведущий, указывая на город Маэбаси, тот самый, где жила семья Идзуми. – Четыре дня назад, 26-го числа, около двух ночи, здесь было зафиксировано появление Хаяси. Камеры видеонаблюдения подтвердили, что это он. По звонку жителей полиция прибыла на место, но, по несчастью, рядом проезжал на велосипеде ученик средней школы. Когда полицейские попытались его остановить для проверки, подросток убежал. Телосложение у них сильно различалось, поэтому, как вы считаете, правильно ли поступила полиция, начав погоню на патрульной машине?

Вопрос был адресован пожилому мужчине, табличка рядом сообщала: «Бывший следователь столичной полиции».

– Думаю, да. В такой ситуации сотрудники просто не могли поступить иначе.

Ведущий кивнул, удовлетворившись лаконичным ответом.

– Подросток, сбегая на велосипеде, врезался в припаркованный грузовик. После этого полиция потратила много времени на вызов бригады скорой помощи и осмотр места аварии. За это время Хаяси смог уйти достаточно далеко. Если бы тогда удалось его задержать, новых жертв, вероятно, удалось бы избежать.

На экране снова показали пожилого эксперта.

– Некоторые критикуют действия этого подростка, но он не имел отношения к преступлению. Сваливать на него ответственность было бы, мягко говоря, неправильно.

– Да, возможно… – протянул ведущий. – Но все же, почему он вообще стал убегать?

Слово передали женщине примерно возраста Идзуми, «специалисту в сфере образования». Ее волосы лежали в безупречной укладке, а одета она была в жакет цвета слоновой кости.

– К сожалению, подросток погиб, и мы не узнаем его истинных мотивов. Но период после окончания средней школы и перед поступлением в старшую – это время, когда дети часто теряют бдительность и могут склоняться к девиантному поведению. Родителям детей этого возраста стоит быть особенно внимательными.

Идзуми стиснула зубы. Они заскрипели.

– Что она несет… – вырвался у нее дрожащий шепот. – Что она вообще несет?!

Кацуо выхватил у жены пульт, и экран погас.

– Не выключай!

Идзуми попыталась отобрать пульт, но Кацуо спрятал его за спиной.

– Зачем ты смотришь это все?

– Но они же выставляют Тайки виноватым!

– Это все временно. Просто шум. Людям скучно, вот они и развлекаются, – сказал Кацуо отстраненно.

«Он и тогда был таким», – вспомнила Идзуми. На похоронах, во время выноса гроба, он поклонился и сказал: «Простите». Не защитил честь сына, а, наоборот, словно позволил перебросить на него чужую вину.

– Тайки был хорошим.

– Я и без тебя это знаю.

– Тогда почему? – Идзуми впилась в мужа взглядом. – Тебя правда устраивает, что о нем так говорят? Ты можешь с этим жить?

– Думаешь, мне все равно?!

– Тогда почему ты извинился на похоронах? Почему сказал «простите»?

– А какой у меня был выбор?! – рявкнул в конце концов Кацуо, швырнул пульт на диван и вышел из гостиной.

Идзуми подняла пульт и снова включила телевизор.

– Я считаю, это ужасно. – В уши женщины врезался девичий голос.

На экране была девушка в черном блейзере – только ниже шеи. Титр гласил: «Подруга погибшего школьника».

– Я не понимаю, почему Тайки обвиняют.

Имя сына заглушил электронный сигнал, но Идзуми и так все понимала.

– Он ведь ничего плохого не сделал. Это слишком жестоко. Так не должно быть.

Эти слова заставили Идзуми вздрогнуть.

«Так не должно быть! Почему Тайки должен был умереть?!» – всплыли в памяти крики на похоронах. Это же она, поняла Идзуми. Та самая девочка, что цеплялась за гроб. Марика. Она тогда озвучила то, что Идзуми не могла сказать сама.

– А в школе про него не ходило плохих слухов? – спрашивала журналистка серьезно, однако вместе с тем в ее голосе сквозили злоба и настойчивость.

– Нет, – коротко ответила девушка.

«Расскажи больше!» – подумала Идзуми, сжимая пульт. Тайки был хорошим. Добрым сыном. Умным мальчиком. Его любили все. Она хотела, чтобы об этом узнал весь мир.

– Тогда почему он находился на улице ночью и уехал от полицейской машины?

– Что плохого в том, чтобы выйти вечером покататься? – ответила девушка. – А сбежал он, потому что испугался. Я бы тоже запаниковала, если бы меня внезапно остановила полиция. Тайки был очень хорошим парнем. Умным, серьезным, добрым. Его все любили. А теперь очернять его память вот так… несправедливо!

Договорив, девушка закрыла лицо руками и разрыдалась. Лица не было видно, но у основания большого пальца Идзуми заметила родинку. Да, это она, сомнений не осталось. В ее плаче звучала детская, чистая скорбь.

Девушка на экране казалась ее отражением. Она говорила за нее.

«Кем ты была для Тайки?» – подумала Идзуми.

И в тот же миг ее сознание словно провалилось в другую плоскость.

– Тайки… Кто эта девушка? – произнесла она вслух и машинально посмотрела вправо.

Пустое кресло. За ним – пустой обеденный стол. Ответить было некому.

Идзуми судорожно вдохнула.

Дом, каждый уголок которого был ей так знаком. Расстановка мебели, свет из окна, бледные тени на белых стенах, редкий шум машин, запах, который улавливала только она, – все вдруг стало чужим. Вся эта обстановка окружала пустотой, словно из мира вынули душу.

Защитную пленку, закрывавшую от реальности, будто разом сорвали.

Тайки нет.

В тот момент Идзуми показалось, что она впервые по-настоящему это осознала.

– Почему?.. – вырвалось у нее.

Она снова посмотрела на экран. Там уже показывали вчерашний бейсбольный матч. «Команда „Хансин Тайгерс“ победила „Янкиз“», – восторженно сообщал ведущий.

– Как?..

Как они могли играть в бейсбол как ни в чем не бывало, когда Тайки больше нет? Как вообще мир все еще мог существовать?

И вдруг воспоминания о Тайки хлынули в сознание, как наводнение. Вот она видит его младенцем. С крошечными кулачками. Чувствует запах молока. Видит, как он делает первые шаги, держась за мебель. Слышит, как он капризничает: «Мама, хочу на поезд!» И дальше еще картинки. Улыбка без передних зубов. Спина с черным ранцем. Внутри гремит пенал. Приоткрытый рот во время видеоигр. Уснувший от усталости на диване Тайки. Сонное лицо, когда его будят. Тонкие ноги, искусанные комарами. Жалобы на слишком большую школьную форму. Набитые едой щеки. «А мой шоколадный торт будет?» – живой, радостный голос сына.

Тайки нет. Он умер. Все его образы исчезли из этого мира.

«Неправда. Неправда. Неправда», – билась мысль у Идзуми в голове. Этого не может быть. Это ошибка. Это не реальность. Или все-таки она? И уже нельзя ничего изменить?

– Нельзя… изменить? – повторила Идзуми вслух.

И тут ее поглотила бездна отчаяния. В голове пронзительно зазвенело, а по нервам будто прошел разряд.

Значит, теперь мир будет существовать без Тайки?

Сердце сжалось и замедлило ход. Идзуми чувствовала, будто и разум вот-вот покинет ее. И все, что оставалось несчастной женщине, – это бесконечно шептать:

– Нет, нет… Что мне делать, что я должна сделать?

Но ей будто объявили приговор свыше: ничего уже не исправить.

Она видела, как рука с пультом движется, словно в замедленной съемке. Пульт ударился о тумбу, крышка отлетела и закружилась в воздухе. Руки, ноги, глаза, рот, уши – все тело вышло из-под контроля. Пальцы рвали волосы на голове, кулаки били по бедрам, ноги топали по полу. Спина выгнулась, лицо задралось вверх. Из крепко зажмуренных глаз лились слезы. Идзуми думала, что кричит имя сына, но высокий, пронзительный крик заглушал его, и уши не слышали.

Очнувшись, она поняла, что ее держат.

Каждой конечностью женщина пыталась вырваться, но сильные руки удерживали ее.

– Идзуми! Ты слышишь меня?! Очнись!

– Мама! Мама!

Из бесконечной дали до ее сознания донеслись голоса. Узнав мужа и Сару, она словно снова увидела мир.

Идзуми была в объятиях мужа. За его плечом – рыдающая Сара.

Тайки не было.

«Все кончено», – мелькнуло в голове.

И в следующую секунду Идзуми погрузилась в темноту.

Глава 3

Мидзуно Сара достала из шкафа костюм на вешалке.

Серый брючный костюм в тонкую полоску и светло-розовая блузка. Его купили специально к церемонии поступления в университет.

Она встала перед ростовым зеркалом и приложила костюм к себе. В универмаге он был ей к лицу, но сейчас казалось, что строгие, резкие линии словно подавляли ее черты. Будто ее собственное лицо терялось на фоне этих строгих, выверенных дизайнером линий.

Тогда все еще было хорошо… От этой мысли у девушки вырвался вздох. И тут же накатило непреодолимое чувство вины за рожденный ее внутренним эгоизмом порыв.

Костюм купили через два дня после объявления результатов вступительных экзаменов. Они с матерью поехали в универмаг вдвоем. Мать тогда радовалась даже больше, чем сама Сара. Она помнила, как несколько раз сказала маме, мол, «не ты же в университет поступаешь». Потом она вдруг предложила дочери купить помаду. Сара возразила, что подарок к поступлению они уже определили: девушка хотела кольцо от «Тиффани». Но мать только рассмеялась:

– Будет дополнением.

Ослепительно-белый свет в отделе косметики безжалостно подчеркивал следы от прыщей на подбородке и загрязненные поры на носу, отчего Саре стало некомфортно находиться там. Зато мать едва ли не подпрыгивала от восторга, весело приговаривая:

– Какую же выбрать?

В итоге она остановилась на «Шанель».

– Кстати… в молодости я мечтала о помаде от «Шанель», – пробормотала мать.

Сара удивилась. Мать, всегда равнодушная к моде, никак не вязалась в ее представлении с «Шанель».

– Тогда не надо мне, купи себе, – сказала девушка.

Мать улыбнулась еще шире:

– Мне уже не нужно. Я свое прожила.

Почему-то, вспоминая ту мать, Саре становилось не по себе. Тогда она просто показалась счастливой, пусть и чересчур. Но сейчас, оглядываясь назад, девушка не могла отделаться от ощущения, будто в Идзуми что-то вселилось.

И не только тогда. Но и когда Тайки поступил в старшую школу. Когда мать сказала, что купила торт из «Клевера». Когда они всей семьей сидели за столом. В воспоминаниях Сары мать всегда была какой-то неестественной, словно из нее исчезла почти вся гамма чувств и осталась одна лишь радость.

Может быть, это были последние моменты счастья, которые ей подарили небеса.

Сара убрала костюм обратно в шкаф. Вздох сорвался снова.

Спустившись на первый этаж, она, как и ожидала, не увидела мать ни на кухне, ни в гостиной. Отец ушел рано, похоже в очередной раз пропустив завтрак: кухня выглядела нетронутой.

Раздвижные двери в комнату в традиционном стиле были закрыты, но между ними оставалась узкая щель. Скорее всего, отец заглядывал туда, проверяя мать.

Сара приблизилась и заглянула внутрь. Прямо напротив стоял белый алтарь: фотография Тайки и урна с его прахом. Перед алтарем лежало скомканное одеяло.

Мать теперь целые дни проводила в этой комнате: либо в оцепенении сидела перед алтарем, либо лежала, накрывшись одеялом с головой.

Прошло десять дней с тех пор, как умер Тайки.

Поначалу казалось, что она вообще не осознала его смерть. Реагировала только на нападки прессы и общества, но факт потери сына словно исчез из ее сознания.

Помнит ли она, что кричала на церемонии выноса гроба? «Мы ни в чем не виноваты! Как с нами такое могло случиться?! Так не должно быть!»

Сара была уверена: если бы мать промолчала перед телекамерами, все быстро бы улеглось. Не поступок Тайки, а именно слова Идзуми вызвали всеобщую неприязнь.

Несколько дней мать тратила всю энергию на то, чтобы докричаться, достучаться до общества. Объяснить, что Тайки не виноват. И больше ни о чем думать не могла.

Перелом произошел ровно неделю назад. Находясь в своей комнате наверху, Сара услышала пронзительный звук, не похожий ни на что, что она слышала раньше. Она поняла, что это был крик матери, только когда услышала шаги отца, сбегавшего по лестнице. Последовав за ним в гостиную, девушка увидела мать, которая, как ребенок, махала руками и ногами и рыдала. Ее лицо, мокрое от слез и соплей, было ярко-красным и выглядело так, будто могло лопнуть в любой момент. Между всхлипами она раз за разом повторяла имя сына:

– Тайки!.. Тайки…

После того случая мать замкнулась в своем горе.

Сегодня будет так же? Только бесконечный плач и выкрики имени сына? Душа будто покидала тело Идзуми в такие моменты, а от нее самой оставалась лишь пустая оболочка.

Сара собралась и открыла холодильник. Там были блюда, которые привезла бабушка по отцовской линии, живущая в соседнем городе, но ни аппетита, ни времени не было. Она отпила немного молока с истекшим вчера сроком годности и вылила остаток в раковину.

– Мам…

Сара позвала через щель в дверях – ответа не последовало. Скомканное одеяло оставалось в том же состоянии, в каком она видела его ранее. Сару охватила тревога: вдруг мама тоже умерла?

– Мама?

Она раздвинула двери и вошла.

– Ты в порядке?

Осторожно приподняла одеяло.

Мать лежала лицом к ней. Глаза были открыты, но пусты – словно ничего не видели. Веки опухли, спутанные волосы падали на лицо. Эта обнаженная пустота встревожила Сару, и она сама удивилась этому чувству.

– Мам… Тебе все-таки надо что-нибудь поесть. В холодильнике есть еда, бабушка принесла.

Выражение лица матери не изменилось.

– Я пойду в университет. Сегодня будет распределение по группам. Если что-то случится, позвони мне.

Она накрыла мать одеялом до плеч и поднялась. Уже выходя, уловила, как мать втянула воздух. Сара обернулась – вдруг что-то скажет?

– Как ты вообще можешь идти…

Она не смотрела на дочь. Поэтому Сара решила, что ослышалась. Очень хотела в это верить.

Она молча повернулась спиной, помедлила и тихо сказала:

– Я пошла.

Двери закрылись.

Слова, которые Сара хотела бросить матери, застряли в горле.

«Ты вообще заметила, что я не пошла на церемонию поступления? Что так и не надела новый костюм? Что ни разу не воспользовалась помадой от „Шанель“?»

Все – о себе. И притом о пустяках. Саре стало стыдно за то, что именно эти мысли первыми всплыли в голове.

Она осознавала: в ней живет тихое, едва заметное разочарование. Оттого, что кольца от «Тиффани», скорее всего, уже не будет. Это чувство – ни большое, ни острое – всплывало внезапно, как мыльный пузырь. И все же думать об этом, когда прошло всего десять дней со смерти Тайки, казалось в высшей степени подлым.

Родные и друзья часто говорили, что Сара добрая. Она и сама считала себя добрее большинства людей. Но, возможно, это было неправдой. По-настоящему добрый человек не думает о кольцах, когда умирает младший брат. Возможно, он даже не смог бы пойти в университет от потрясения.

Сара накинула на плечо сумку – и в этот момент услышала плач матери. Крики, почти вопли.

Мать по нескольку раз в день внезапно начинала рыдать или выкрикивать имя Тайки снова и снова. Это было уже не отсутствие самоконтроля – скорее, она полностью отказалась от него.

Сара приоткрыла только что закрытую дверь.

Мать скинула одеяло и лежала, уткнувшись лицом в матрас, колотя по нему сжатыми кулаками и дергая ногами. Она выла и стонала, повторяла имя сына и какую-то бессвязную чушь. Ею владели чувства, рвущиеся изнутри. Казалось, вместе с разумом исчезла и личность. Никогда прежде Сара не видела взрослого, который так, без остатка, отдавался страданию.

Внутри нее что-то щелкнуло.

Ее сердце словно замерзло, утонуло и одновременно пробудилось – все это слилось в одно короткое ощущение холода.

Каждый раз, видя, как мать кричит и плачет, Сара странным образом становилась спокойной. Будто у нее самой отняли право горевать.

Подошвы ног матери, обращенные к Саре, были белыми; края пяток пересохли. Она дергала ногами, как капризный ребенок, но звук ударов о постель был глухим, пустым, совершенно несоразмерным интенсивности действия.

Постепенно возникло чувство, будто она смотрит на малознакомого человека издалека. Как будто в попытке спастись от собственной черствости, Сара закрыла двери и направилась к выходу.

Она приоткрыла входную дверь и огляделась. Никого.

Журналисты дежурили у дома всего три-четыре дня. По словам бабушки, примерно столько же новостные программы мусолили историю Тайки. И все же Саре казалось, что откуда-то в нее вот-вот полетят стрелы журналистских диктофонов, а из окон соседних домов примутся следить холодные глаза.

Она шла, опустив голову и глядя себе под ноги. Ей казалось, что этим она предает Тайки. У Сары не было ни смелости, ни жара в груди, чтобы, как мать, поднять лицо и сказать: «Он не сделал ничего плохого, мы ни в чем не виноваты».

Потому что она не горевала от всего сердца? Потому что думала только о себе?

Сара больше не понимала, что именно чувствует.

Распределение закончилось, и девушку накрыла настолько мощная волна усталости, что она была готова свалиться с ног.

Часы, проведенные в напряжении, оставили легкую, покалывающую головную боль и скованность мышц по всему телу. От перенапряжения кожа неприятно зудела, словно по ней пробегали мелкие разряды.

Ничего из того, чего Сара боялась, не произошло.

Ее не обвиняли в лицо, не тыкали пальцем, не задавали вопросов о случившемся. Она не слышала шепота за спиной, не ловила на себе пристальных взглядов. Но и ощущения, что ее намеренно игнорируют, тоже не было.

Сара была всего лишь одной из нескольких сотен студентов.

Она сложила выданные материалы в шопер и поднялась со своего места.

До Сары доносились разрозненные голоса других студентов.

– У меня номер студенческого вообще проклятый…

– Дай глянуть.

– Видишь? Тут же «умри» читается, нет?

– Слушай, может, зайдем за тортом по дороге?

– Завтра же медосмотр, нас на весы ставят.

– А второй иностранный какой брать будем?

– Разговоры о наборе в клубы тебя не пугают?

Никто не обращал на Сару внимания.

Из всего ее класса в старшей школе только она поступила в этот государственный университет, на педагогический факультет. У нее была дружная компания из четырех человек, но все остальные разъехались по разным вузам.

Незнакомые лица проплывали перед глазами. Незнакомые голоса скользили мимо.

Казалось, Сара ступила в совершенно новый мир.

И вдруг ее охватило странное ощущение: а правда ли Тайки умер? Смерть брата в аварии, телефонные звонки с угрозами, мать, утонувшая в горе, – все это словно относилось к какому-то другому, скрытому миру, существующему по ту сторону реальности.

Сара не знала точно, насколько громким был общественный резонанс вокруг гибели брата. Она избегала смотреть телевизор или заходить в интернет, а друзья звонили и писали только для того, чтобы поддержать ее. Журналисты, толпившиеся на похоронах, неумолкавшие телефоны, густая атмосфера горя и отчаяния – то, что происходило в радиусе нескольких десятков метров, не становилось событием мирового масштаба на самом деле.

И от этого спокойствия за пределами круга страданий хотелось плакать.

Выйдя из актового зала, она набрала домашний номер с мобильного. Гудки тянулись один за другим, затем включился автоответчик.

– Мам? – тихо сказала Сара, но ответа не последовало.

Наверное, она и сейчас сидит перед алтарем, зовет Тайки и плачет.

– Ты же из первой школы Маэбаси, да? – вдруг раздалось за спиной, совсем рядом.

Сара обернулась. Перед ней стояла высокая девушка.

– Вроде бы из класса «Б»?

Она не успела ответить, а та уже продолжила. Лицо было смутно знакомо – даже не лицо, а вся фигура: прямая, словно в землю вбили ровный столб.

– А ты не из «В» класса, случаем? – спросила Сара.

– Вспомнила-таки, – радостно улыбнулась девушка.

Из-за короткой стрижки в ней было что-то мальчишеское. Она представилась: Отомэ Кандзаки.

– В моем имени первый знак пишется как «младший», – она хмыкнула, взъерошив короткие волосы, – что забавно контрастирует с моим ростом, поэтому надо мной всю жизнь смеются.

И как-то само собой вышло, что они пошли рядом, но Сара все равно оставалась настороженной. Почему Кандзаки заговорила с ней? Только потому, что они учились в одной школе? Или хочет спросить о Тайки? Намерения девушки были непонятны, и это не давало расслабиться. Неужели теперь каждый раз, когда кто-то заговорит с ней, придется испытывать такую тревогу? И сколько это будет продолжаться?

– У нас в классе я одна пошла на педагогический, – сказала Кандзаки чуть смущенно. – В экономическом еще есть наши ребята, но это другой факультет. Так что мне как-то не по себе… Увидела тебя и решила подойти.

– У меня так же, – ответила Сара. – У нас есть поступившие на факультет социологии и информатики, но…

У этого университета было три кампуса, и экономический факультет с факультетом социологии и информатики находились в других местах.

– А ты второй иностранный уже выбрала? – спросила Кандзаки.

– Пока нет. Особых предпочтений нет.

– Тогда давай вместе на испанский?

– Ой… Он же сложный, наверное.

– Говорят, наоборот: зачеты легко получить, а преподаватель классный и не строгий. Брат рассказывал.

– Твой брат тоже здесь учится?

– Ага. На инженерном.

– Выходит, у него занятия тоже в другом кампусе.

Сказав это, Сара вдруг заметила, что улыбается, будто так и должно быть. Такая реакция напугала и ее саму, а затем последовала волна вины.

– Слушай, у тебя сейчас есть время? – спросила Кандзаки.

– А что?

– Я подумала… может, сходим выпить чаю?

– Да, – ответила Сара слишком быстро, но тут же встрепенулась: – Ой, нет, прости…

Перед глазами всплыла мать, лежащая перед алтарем: расфокусированный взгляд, опухшие веки, спутанные волосы.

– У тебя планы? – мягко спросила Кандзаки.

– Да… – сказала Сара и, поколебавшись, добавила: – У нас с мамой… Ей сейчас нехорошо.

– Понимаю, ты, наверное, переживаешь за нее. Тогда, конечно, тебе лучше поскорее домой. – Кандзаки сразу посерьезнела и сказала это так, словно подталкивала Сару уходить быстрее.

И все же девушка неожиданно резко почувствовала себя разочарованной: Кандзаки не стала ее удерживать.

Та, похоже, не знала, что Сара – сестра мальчика, которого по ошибке приняли за убийцу и который погиб в аварии. Она не знала ни о травле в СМИ, ни о звонках с угрозами. Она жила за пределами того круга страданий в несколько десятков метров. Сара хотела поговорить с ней еще. О втором иностранном, о кружках, о расписании, о школьных годах, о будущем – о чем угодно. Просто оставаться подальше от того круга и продолжать пустые будничные разговоры.

И словно в наказание за эти мысли в сознании вновь возник образ матери, надвигающийся, неотвратимый.

Вечером в воскресенье Сара, закончив покупки в ближайшем супермаркете, вдруг заметила, что идет как будто с трудом, волоча ноги. И поймала себя на простой и неприятной мысли: ей не хочется возвращаться домой.

Отец сегодня вышел на работу, хотя был выходной. Она пыталась убедить себя, что после взятых из-за траура отпускных дней у него просто накопились дела, но никак не могла избавиться от подозрения: он сбегает. Прячется за работой, лишь бы не оставаться с матерью.

– Прошу тебя, – сказал отец перед уходом, глядя на Сару умоляюще.

– Что? – переспросила она.

– Прошу, присмотри за мамой, – повторил он.

Из-за раздвижных дверей доносились рыдания. Слова «А ты куда?» сами просились на язык. Стоило открыть рот – и Сара обязательно сорвалась бы: «Ты все хочешь свалить на меня? Что мне еще сделать?» Поэтому она лишь сжала губы и промолчала.

Прошло две недели со дня смерти Тайки. Казалось бы, всего две недели, но они же были одновременно целой вечностью.

Почему в тот вечер брат ушел из дома? Куда он шел? Эти вопросы постепенно переставали ее терзать. Сколько ни думай, ответ оставался один и тот же: наверняка просто ушел, потому что захотел, не придал этому особого значения.

Перед их домом стояли две девушки.

То ли ученицы средней школы, то ли старшеклассницы. Первой мыслью было, что они к Тайки, – и тут же, словно удар исподтишка: «Брата больше нет». Видимо, сознание Сары до сих пор не приняло этот факт полностью.

Та, что пониже ростом, была вся в черном, будто в трауре, и держала букет в основном из белых цветов. Вторая, в очках, была одета в серый жакет и темно-синюю юбку. Они, похоже, уже нажимали на домофон, но никто не ответил. Девушки растерянно переглядывались.

– Вы друзья Тайки? – спросила Сара.

Обе обернулись на голос. Их лица показались ей смутно знакомыми.

– Мы учились с ним в одной средней школе, – ответила та, что в очках. – Правда, в разных классах.

Та, что вся в трауре, печально опустила глаза.

И тут Сара поняла: это те самые девушки с похорон. Та, что рыдала, вцепившись в гроб, и пытавшаяся ее утешить.

– Вы были на похоронах Тайки, да?

– Да. Завтра у нас поступление в старшую школу… – Девушка в очках говорила четко, словно читая по бумажке заученный текст. – И мы хотели перед этим зайти, поставить ему благовония.

– Спасибо, – сказала Сара, но тут же растерялась.

Что делать дальше? Мать не выходила из комнаты, где стоял алтарь брата. Перед тем как пойти в магазин, Сара заглянула к ней: та сидела, сгорбившись, перед урной с прахом. Стоит ли сейчас знакомить ее с этими девушками? Ответ пришел мгновенно: конечно, нет.

– Маме сейчас нехорошо, – сказала Сара. – Я зайду к ней, а вы подождите, ладно?

Оставив девушек у входа, она прошла в дом.

Раздвинув двери в традиционную комнату, Сара увидела: мать сидела все в той же позе, не шелохнувшись, перед алтарем.

– Мам… тут пришли девушки. Хотят поставить Тайки благовония. Они были на его похоронах. Как ты думаешь?..

Мать резко обернулась, будто ее дернули за ниточку. В широко раскрытых глазах вспыхнула жизнь.

– Марика?..

– Что?

– Это Марика?

В тот же миг в памяти Сары всплыла сцена похорон. Да, ту девушку, что рыдала у гроба, называли Марикой. Удивительно, что мать запомнила имя.

– Наверное… да.

– Она пришла?.. – Мать поднялась так, словно давно этого ждала.

Девушка в черном назвалась – Такиока Марика, а та, что в очках, – Юки Мураи.

Они неловко опустились на колени перед алтарем, зажгли благовония и сложили руки в молитве. Мать, плача, смотрела на них, а Саре все происходящее казалось нереальным. Будто она наблюдает сцену из сериала по телевизору.

Потом мать предложила гостьям пересесть на диван и заварила чай. Сару поразило, как давно она не видела ее на кухне. Показалось, что она вообще впервые за долгое время видит маму.

Сара колебалась: уйти к себе наверх или присоединиться к разговору. В итоге села за обеденный стол, чуть поодаль от остальных.

– Марика… спасибо тебе, – сказала мать, ставя перед ними чашки.

Почему она благодарит только Марику? Та выглядела так, словно не знала, что ответить.

– Ты ведь говорила о Тайки по телевизору, правда?

– А… да.

– Ты сказала, что он был хорошим человеком. Умным, серьезным, добрым. Спасибо тебе. Правда, – всхлипнула Идзуми, готовая вот-вот расплакаться.

Но первой не выдержала Марика. Она вдруг вскрикнула и закрыла лицо руками. Сара вздрогнула. Пронзительный детский плач резанул по ушам – точно такой же, как на похоронах. И хотя голос был другим, манера плакать была пугающе похожа на материнскую.

Мама смотрела на Марику ошеломленно. Юки, в очках, похоже, привыкла к этому. В ее взгляде было лишь молчаливое внимание.

– Я… я с Тайки… – сквозь рыдания выдавила Марика, не отнимая рук от лица. – Мы с ним… встречались!

Сказав это, она разрыдалась с еще большей силой.

Сара почувствовала странное смешение чувств. Удивление от факта, что у Тайки была девушка. И холодную ясность, похожую на ту, что испытала, когда впервые увидела рыдающую мать. Она не понимала, какое из этих чувств важнее.

Марика никак не могла успокоиться. Мать тоже плакала. Юки гладила подругу по спине, успокаивающе называя ее по имени.

Саре казалось, будто она подглядывает в чужой дом через окно.

– Мы скрывали это ото всех, – сказала наконец Марика, вытирая слезы салфеткой. – Простите.

– Давно? – Мать выглядела совершенно потерянной.

– Примерно полгода. Он признался мне. Сказал, что любит меня… что хочет быть со мной. Но у нас были экзамены, и мы решили никому не говорить, пока не поступим в старшую школу. Мы скрывали это… правда, простите.

Марика низко поклонилась. Мать смотрела на нее с полуоткрытым ртом.

– Я тоже ничего не знала, – тихо добавила Юки. – Они вообще никому не рассказывали.

– Но, – Марика резко подняла голову, – это были обычные отношения, ничего такого! Мы просто общались, вместе учились… – И снова опустила взгляд.

Тайки встречался с этой девочкой. Саре никак не удавалось представить это. Тот самый Тайки, ее брат… Он ведь не выглядел заинтересованным в девочках. Она считала его еще ребенком.

С братом у нее, как казалось Саре, были хорошие отношения. В начальной школе они ссорились по пустякам, но в средней Тайки, младше ее на три года, казался почти малышом. Даже когда он дерзил, это напоминало тявканье щенка – забавного и безобидного. Для Сары брат оставался таким щенком до последнего.

И вдруг ее осенило: возможно, она совсем его не знала. Они не ссорились – вот и все, что Сара принимала за близость. Тайки никогда не делился с ней ни переживаниями, ни секретами. Он отвечал, если его спрашивали, но всегда уклончиво. Сара решила, что ему просто нечего рассказывать. Но, возможно, все было иначе.

– Я… я всегда буду любить Тайки, – подняла взгляд Марика. – Я никогда его не забуду.

Ее последние слова прозвучали почти как клятва, и тут девушка снова закрыла лицо руками, разрыдавшись.

Глава 4

У Тайки была девушка. Эта мысль, словно удар, обрушилась на Идзуми.

Факт, о котором она и помыслить не могла, потряс ее до глубины души. Она никогда прежде не допускала такой возможности. Он же еще ребенок. Казалось, противоположный пол его совсем не интересовал. Тайки не выдавал себя ни намеком, ни жестом.

«Мы скрывали это ото всех», – сказала Марика тогда.

Ото всех… Выходит, и от нее – матери – тоже? Идзуми словно разжевывала эту мысль, и чем дольше думала, тем сильнее ощущала странную, пугающую пустоту, будто то, что она бережно держала в руках, вдруг потеряло очертания и рассыпалось.

«Тайки», – позвала она его мысленно. Она звала сына так несколько раз, но этого оказалось недостаточно. Тогда его имя само собой сорвалось с губ:

– Тайки… Тайки… Тайки…

Вслух ее голос звучал куда отчаяннее, чем в мыслях.

– Тайки-и-и!..

«Ну что?» – оборачивается Тайки с улыбкой. «Какая ты приставучая», – усмехается он. Какое знакомое выражение лица, оно возникло в мыслях естественно, без необходимости вспоминать.

И вдруг Идзуми поняла: тот Тайки, которого она знала, – это еще не все. Такая простая, очевидная истина, но почему она осознала ее только сейчас?

Тайки в школе. С друзьями. Один у себя в комнате. Идзуми могла лишь вообразить все это, но ни разу не усомнилась: тот Тайки, которого она видела в своем воображении, и тот, которого знала, – один и тот же.

Но, возможно, это было не так.

Вдруг в глубине уха всплыл едва различимый звук – щелчок.

Звук, который Идзуми давно вытеснила из памяти. Теперь женщина вспомнила: она слышала его в ту ночь.

После того как допила горячее молоко и вышла из гостиной в тот вечер, до Идзуми донесся тихий щелчок – словно открыли замок, – а затем почти неслышные шаги.

Возможно, это был Тайки.

В ночной темноте она ясно представила: он снимает замок с велосипеда, стараясь не шуметь, и осторожно выезжает за пределы участка.

Да. Это был Тайки. Стоило допустить эту мысль – и другого объяснения уже не существовало. К щелчку велосипедного замка в памяти добавилось его дыхание.

Почему Тайки ушел тайком? Почему не предупредил хотя бы просто: «Я ненадолго выйду, проветрюсь»?

Ответ вроде бы очевиден. Он подумал, что мать остановит его: «Нельзя гулять так поздно».

Но… точно ли все было так?

Мысли Идзуми начали тревожно покалывать голову, заставляя ощущать онемение изнутри. Она точно помнила время – было 22:10. Про аварию сказали, что она произошла около двух часов ночи. Чем Тайки занимался эти четыре часа?

Можно ли описать словом «проветриться» четырехчасовую поездку на велосипеде?

Идзуми посмотрела на фотографию на алтаре. Тайки улыбался – по-детски, с еще не исчезнувшей наивностью. Обычно, глядя на эту фотографию, она чувствовала, будто их взгляды встречаются. Но сейчас женщине показалось, что глаза сына смотрят чуть в сторону.

– Тайки? – позвала она, но их взгляды так и не встретились. – Что произошло той ночью?

Впервые Идзуми смогла сформулировать этот вопрос.

Почему он вышел тайком? Что делал четыре часа? Почему убегал от полицейской машины?

«Мы скрывали это ото всех…» – зазвучал вновь в голове голос Марики.

Настенные часы, которые в ту ночь показывали 22:10, сейчас показывали 12:07.

Идзуми еще ни разу не была на том месте, где Тайки попал в аварию.

Она шла по ночному городу.

Жилой квартал застыл в тишине, и лишь красный сигнал светофора на магистрали впереди светился, словно путеводный знак. Идзуми вышла к широкой дороге и направилась в сторону станции. Сетевая раменная, магазин обедов вне дома, рестораны, предлагавшие бургеры и угрей на углях, – неоновые вывески погашены, на просторных парковках ни одной машины.

«Тайки видел ту же картину», – подумала Идзуми. Ей хотелось верить, что она идет тем же маршрутом, каким в ту ночь ехал он. Она уговаривала себя: «Я мать». Мать – значит, инстинктом, ощущением, самой душой она способна понимать своего ребенка.

Холода женщина не чувствовала, но тело сильно дрожало, кожа покрылась мурашками. Ветер, дующий прямо в лицо, растрепал волосы. Тайки, ехавший на велосипеде, наверняка ощущал то же самое.

Она прошла под железнодорожной эстакадой и вышла к северной стороне станции. У второго светофора, сама не заметив как, свернула направо. Идзуми казалось, будто Тайки ведет ее.

Она остановилась. Перед ней возникла небольшая кондитерская, почти растворившаяся в ночи. «Клевер».

«А мой шоколадный торт будет?» – эхом отозвался в голове голос сына.

Тут в нее будто ударила молния – электрический разряд, готовый разрушить мозг. Казалось, она вот-вот перестанет быть собой.

Из горла Идзуми вырвался глухой, звериный стон.

Она больше никогда не услышит голос Тайки. Никогда не угостит его шоколадным тортом. Никогда не отпразднует с ним день рождения. Никогда не увидит его улыбку, его спящее лицо.

Тайки, которого она помнит, станет всем, что у нее есть. С этого момента новых воспоминаний о нем не появится. Если она захочет его увидеть, ей придется возвращаться в прошлое.

«Я больше никогда не смогу смотреть в будущее», – подумала Идзуми. Чтобы быть с Тайки, ей придется жить в прошлом. А что, если память сотрется? Поблекнет? Исчезнет? Если она переберет все воспоминания до последнего и все равно будет жаждать встретить нового Тайки… Что тогда?

Женщине показалось, что сердце вот-вот остановится. Что рассудок ее покинет. Но сердце билось, а разум оставался ясным. Эта исправно работающая машина под названием «тело» казалась жестокой. Каждый день Идзуми думала о смерти – и все же продолжала жить, не понимая почему.

– Тайки… Родной мой… Тайки…

Идзуми шла дальше и все звала, звала сына по имени. Слезы были теплыми, но, стекая по щекам, быстро остывали, срывались с подбородка и исчезали в неизвестности.

По магистрали проносились машины, и каждый раз вслед за ними опускалась глубокая тишина. Она шла по тротуару, миновала круглосуточный магазин с блекло-белым светом, прошла по переходу, а потом через притихшую торговую улочку. Вдоль городской дороги темными силуэтами стояли банки, супермаркеты, кофейни.

Авария произошла в боковом проезде перед аптекой. Тайки врезался на велосипеде в грузовик, припаркованный на пустыре.

Теперь грузовика не было. На его месте лежали цветы.

Идзуми присела на корточки. Пять букетов.

Кто их принес? Где-то, вне ее ведома, незнакомые люди приходили сюда и возлагали цветы Тайки. Где-то, вне ее мира, они строили отношения с Тайки, которого она не знала.

«А ваш сынок, говорят, белье воровал?» – внезапно прозвучало в мыслях Идзуми, и она дернулась. Не сразу вспомнила, что это было одно из сообщений с автоответчика. Говорила женщина средних лет: «Наверняка и в ту ночь пошел чьи-нибудь трусики украсть. Вот и сбежал. Мерзость какая».

Холод пронзил сознание Идзуми, а затем ледяным ветром вышел из ее тела. В этом вакууме рождались ужас и гнев. Не по отношению к владелице голоса, а к самой себе.

Почему именно сейчас она это вспомнила? Почему этот голос вдруг зазвучал в голове?

Идзуми почудилось, будто кто-то заглядывает внутрь ее мыслей. Она резко обернулась и увидела лишь густую темноту, перекрывающую дорогу впереди, где редкие фонари не могли ее разогнать.

Глава 5

Из комнаты Тайки постепенно уходило его присутствие.

Учебный стол, за которым он сидел с первого класса, стакан для ручек и словарь на столешнице, кровать, купленная при поступлении в среднюю школу, подушка с едва заметной вмятиной посередине – все это стояло на своих местах, но словно забыло хозяина, стало чужим и равнодушным.

Идзуми осторожно положила ладонь на поверхность стола. На то место, к которому Тайки прикасался тысячи, десятки тысяч раз. Стол был холодным и твердым, и никакой связи с сыном женщина не почувствовала.

Она выдвинула верхний ящик. Несколько тетрадей и канцелярские принадлежности. Все тетради были начатыми: две по английскому, по одной по математике, истории и географии. Идзуми пролистала их одну за другой, но того, что хотела найти, там не было.

Только что ушел наставник секции кэндо, приходивший выразить свою скорбь к алтарю усопшего мальчика.

Ему было за пятьдесят; мужчина не работал в школе, а был приглашенным тренером. Поэтому, как он сказал с грустной сдержанностью, с тех пор как девятиклассники закончили с клубной деятельностью прошлым летом, он больше не видел Тайки.

– Он совсем перестал ходить на тренировки после ухода из клуба? – спросила Идзуми.

– Да, – ответил наставник.

– С прошлого лета – ни разу? – переспросила она, но ответ не изменился.

Но этого не могло быть.

Тайки продолжал ходить в клуб и после ухода и, выпустившись, посещал вечерние тренировки.

– Сегодня тоже вечерняя тренировка, так что поздно вернусь, – вспомнился Идзуми разговор месячной давности.

– Ты ведь уже закончил там учиться. Ничего страшного, что ты так часто ходишь туда? – спросила тогда она.

– Да все нормально. Меня все рады видеть, – ответил сын.

Бывало, он возвращался и после девяти вечера.

«Прости, прости, тренировка затянулась», – говорил он.

И все же теперь выходило, что Тайки вообще не ходил в клуб.

Она проверила все ящики – ничего.

На синем ковре были разбросаны тетради, прозрачные папки, механические карандаши, ножницы – все, что раньше лежало в столе.

Идзуми не понимала, что именно ищет, что должно ее удовлетворить, а что, наоборот, она боится найти. Не понимая этого, женщина подошла к книжному шкафу.

Учебники и пособия по всем предметам, начиная с седьмого класса, сохранились полностью. Идзуми брала их по одному, перелистывала, но ничего особенного не находила. Прописи по иероглифам, тетради по английским словам, карта Японии, карта мира – ничего. Научная энциклопедия, романы, манга, кроссворды – ничего.

«Разве так бывает?» – с тревогой подумала она. Не слишком ли все это… благополучно? Ни комиксов для взрослых, ни журналов с моделями – вообще ничего, что нужно было бы скрывать от родителей. Так выглядит комната пятнадцатилетнего мальчика? Не слишком ли она правильная? Отсутствие тайн само по себе казалось признаком тайны.

В голове Идзуми одновременно раздались два голоса: «Мы скрывали это ото всех» и «А ваш сынок, говорят, белье воровал?».

Она выбрала прислушаться к одному из них и сделала вид, что не слышит второй.

Да ведь и у Тайки было то, что он скрывал. Марика. Он действительно сумел спрятать от нее то, что у него есть девушка.

«Значит, вместо клуба он встречался с Марикой», – пришло Идзуми в голову. Другого объяснения не находилось.

Как она могла не подумать об этом раньше? Они были вместе уже около полугода, по времени все сходится. Тайки говорил, что идет в клуб, а сам встречался с Марикой. Самая обычная ложь для пятнадцатилетнего мальчишки.

– Мам?

Голос за спиной вернул Идзуми в реальность.

Женщина инстинктивно поняла: то, что она ищет, то, чего боится, – это нечто, чего сама не может сформулировать. Нельзя позволить Саре это заметить.

– Что ты делаешь? Что-то ищешь? Хочешь, я помогу?

Дочь уже собиралась войти в комнату.

– Не заходи!

Идзуми рванулась к ней. «Нет», – прозвучал в голове собственный голос, но руки, не слушаясь, толкнули Сару в плечо.

Сила оказалась неожиданной. Дочь пошатнулась и уставилась на нее испуганно. Широко раскрытые глаза словно спрашивали: «Ты чего, мам?»

– Тебе-то хорошо, ты жива. Спокойно ходишь в университет, встречаешься с друзьями, смеешься. Ну и живи дальше как хочешь. Забудь о Тайки, живи себе в удовольствие, – сказала Идзуми.

На самом деле эти слова были обращены к ней самой – к той, что, потеряв сына, все еще продолжала жить.

Сара стояла разинув рот, не в силах вымолвить ни слова, словно столкнулась с чем-то непостижимым. Потом Идзуми увидела, как в глубине ее глаз проступила боль.

«Нельзя больше ранить дочь. Нельзя заставлять ее страдать», – думала она, но не могла остановить бурю внутри себя. Не понимая, что́ собирается сказать, Идзуми раскрыла рот:

– Не смей так смотреть! Это мне больно! А ты и не горюешь по-настоящему! – Она не могла удержать крик внутри. – Убирайся!

Идзуми с силой захлопнула дверь. В этот миг силы оставили ее, и она рухнула на пол, разрыдавшись в голос.

– Преступника все еще не поймали, – бессильно пробормотала Такиока Марика, нахмурившись. – В последнее время ни свидетелей, ни новых сообщений… Даже по новостям перестали говорить. Я начинаю переживать, что его так и не поймают. Уже месяц прошел с тех пор, как он сбежал.

Идзуми кивнула в ответ, хотя на самом деле ей было все равно. Поймают ли сбежавшего убийцу, появятся ли новые жертвы, сколько еще людей он убьет. Все это больше не имело значения для нее.

За спиной Марики вдруг раздался взрыв смеха. Компания мальчишек-старшеклассников в форме. Вечером в бургерной их было особенно много: школа находилась неподалеку, и именно поэтому Марика выбрала это место.

Она училась не в той школе, куда должен был пойти Тайки. Он поступил в лучшую старшую школу Маэбаси, с самым высоким конкурсным баллом. Школа Марики была обычной, средней в рейтинге.

«Почему эти дети живы? – подумала Идзуми. – Почему погиб Тайки – умный, способный, – а эти, посредственные, живут дальше? В чем смысл?»

– Говорят, этого убийцу, Хаяси, кто-то прячет… Или что он затерялся в толпе в Токио, – продолжала Марика. – Уже несколько дней нет ни одного сообщения о нем. Мне кажется, это странно. А если его так и не поймают?..

Лицо у нее было напряженное, будто она все это принимала слишком близко к сердцу.

– Тебя так волнует этот преступник? – спросила Идзуми.

В ее голосе прозвучало раздражение – неуместное, почти обвиняющее.

– Конечно, волнует! – Марика обхватила обеими руками стакан с милкшейком и подалась вперед. – Ведь из-за него Тайки погиб. Если бы этот серийный убийца не сбежал, Тайки был бы жив. Его убили. Его убил серийный убийца. Я никогда его не прощу. Убить Тайки и остаться безнаказанным – разве такое можно простить?! – Голос Марики становился все более возбужденным и под конец почти сорвался на крик.

Шумиха в зале будто стихла. Идзуми почувствовала на себе десятки взглядов. Те самые школьники за спиной Марики, обернувшись на своих стульях, уставились прямо на них.

Девушка торопливо вытерла слезы и, опустив голову, прошептала:

– Простите…

Слезы не останавливались. Она достала платок, всхлипывая и шумно шмыгая носом.

У Идзуми тоже увлажнились глаза.

Эта девочка так сильно любила Тайки. Так искренне злилась из-за его смерти. Для нее он не был чем-то из прошлого.

Идзуми вспомнила похороны.

«Так не должно быть! Почему именно Тайки должен был умереть?!» – кричала Марика, вцепившись в гроб. Это был крик самой Идзуми. И в телепередачах девушка говорила то же самое, словно озвучивала мысли безутешной матери.

Теперь Идзуми поняла, почему сын полюбил эту девочку. Наверное, он чувствовал, что она умеет быть рядом и понимать души других людей.

– Простите… – наконец успокоившись, подняла лицо Марика.

Глаза и кончик носа были красными, ресницы – влажными. Она убрала за ухо волосы до плеч и посмотрела на Идзуми.

– Так… что вы хотели у меня спросить?

Прямота вопроса заставила женщину вздрогнуть. Она ведь именно для этого и позвала Марику: спросить о сыне. В груди поднялись тревога и страх, но отступать было нельзя.

– Про Тайки… – Ее голос дрогнул. – Вы ведь встречались с ним по вечерам, да?

– В смысле – по вечерам? – удивленно нахмурилась Марика.

– Не очень поздно… Часов в восемь, в девять.

Марика молчала, прикусив полные губы, словно обдумывая ответ.

– Уже после того, как он ушел из клуба кэндо, летом после девятого класса… Вы ведь виделись в это время, да?

После долгой паузы Марика сказала:

– Нет.

Идзуми показалось, что девушка что-то скрывает.

– Я не обвиняю тебя. Пожалуйста, скажи правду. Тайки ведь встречался с тобой по вечерам?

– Почему вы об этом спрашиваете?

– Он говорил мне, что после ухода из клуба все равно ходит на тренировки. И после выпуска тоже – говорил, что посещает вечерние занятия. Но на самом деле Тайки туда не ходил. Я просто хочу понять, почему он лгал… и чем тогда занимался. Скажи… Тайки ведь был с тобой?

Идзуми сжала руки девушки.

– Марика…

– …Иногда, – еле слышно ответила та.

Значит, все-таки встречался. В груди Идзуми разлилось облегчение. Ну конечно, пятнадцатилетний мальчишка. Соврать про клуб, чтобы увидеться с девушкой, совершенно нормальное явление.

– Мы учились в разных классах и скрывали, что встречаемся, поэтому могли быть вместе только после школы. Но в восемь-девять вечера мы никогда не виделись. Я должна была возвращаться домой к половине шестого, максимум – к шести.

Облегчение Идзуми рассыпалось в одно мгновение.

– А после выпуска? Вы ведь виделись по вечерам?

– Нет. После выпуска – ни разу. Я все время жила у бабушки.

– Правда? Подумай еще раз…

Идзуми подалась ближе, и Марика отпрянула, словно желая спастись бегством. Осознав, что все еще держит ее за руки, Идзуми поспешно отпустила их.

Значит, Тайки не был с Марикой. А ведь после выпуска он почти каждый вечер уходил, говоря, что идет на вечернюю тренировку.

«Затянулась тренировка, – говорил он. – Младшему помогал». Обычным, спокойным голосом. Без тени вины.

И его комната была такой же. Ни в ящиках стола, ни на полках, ни в шкафу, ни под матрасом – ничего постыдного, ничего скрытого.

Таким и был Тайки: добрый, честный, умный, безупречный пятнадцатилетний сын.

И все же теперь эта безупречность казалась Идзуми тщательно выстроенным алиби, попыткой скрыть нечто, что матери и в голову не могло прийти.

– Тогда чем он занимался? Где он был, если врал про клуб? Ты не знаешь?

Марика опустила глаза, избегая взгляда. Ее широко посаженные глаза моргали, полные губы были плотно сжаты. Было очевидно, что она колеблется.

– Марика!

– Тайки говорил, что не хочет быть дома. Думаю, поэтому и врал про клуб.

Не хочет быть дома… Слова дошли до Идзуми не сразу.

Не хочет… быть дома?

– Такого не может быть, – прошептала она. – Он всегда ждал ужина. Он обожал готовить вместе роллы. Если я их готовила, он смеялся: «У нас сегодня праздник?» Он больше любил рыбу, чем мясо. Приготовь я желтохвоста в соусе терияки или белую рыбу во фритюре, каждый раз он радовался как ребенок… Он был таким.

Такой Тайки не мог не хотеть быть дома.

– Почему… – Слова будто вытекали из Идзуми вместе с последним дыханием. – Почему он не хотел быть дома? Что ему не нравилось? Что он говорил?

– …Что ему тесно, – прошептала Марика.

Слово было тихим, но прозвучало отчетливо, будто сказанное прямо в ухо.

– Тесно… – повторяла Идзуми.

Перед глазами всплывали сцены. Тайки, вбегающий на кухню с криком «Я проспал!». Тайки, спрашивающий про шоколадный торт. Тайки, уходящий со словами «Я на вечернюю тренировку». Тайки, выпрашивающий телефон в честь поступления. Он всегда выглядел свободным, открытым. Улыбка была его естественным спутником.

«И все же он не хотел быть дома? Неужели я сделала дом тесным? Что во мне было не так? Не я ли убила Тайки?»

– А где он тогда был? – спросила Идзуми. – Если не в клубе – то где?

– Думаю, он просто коротал время. В библиотеке, в парке… или уезжал куда-нибудь далеко на велосипеде.

Неужели ему было так тяжело дома? Настолько, что даже собственная комната причиняла боль? Неужели дом и семья стали для него источниками стресса?

– Поэтому и в ту ночь он, наверное, просто вышел проветриться, – тихо добавила Марика.

Проветриться…

Это было слово, которым Марика когда-то защитила Тайки по телевизору. «Он просто вышел проветриться». Тогда оно утешало. Теперь – резало.

Щелчок велосипедного замка.

«Может, я была ему в тягость? Мои слова, мой взгляд, мои жесты? Потому он и ушел той ночью тайком? Может быть… это я его убила?»

Расставшись с Марикой, Идзуми вдруг остановилась. Она шла домой – машинально, как всегда. Домой. В тот самый дом, где Тайки было тесно. В дом, из которого сыну хотелось сбежать. «Я должна туда вернуться?»

– Госпожа Мидзуно? – схватила ее за руку женщина, идущая навстречу. – Вы ужасно выглядите. Вам плохо?

Маленькие круглые глаза, острый подбородок. Знакомое лицо – но имя не вспоминалось.

– Я так за вас переживала. Я ведь цветы присылала, помните? Вы даже не ответили ничего, так что я подумала, вам совсем тяжело. Конечно, тяжело… Я понимаю. Я ведь сама полгода назад маму похоронила. Это было ужасно. Но, знаете, у всех свои беды. Пока живешь – всего хватает. В трудные моменты надо улыбаться. Я вот тоже стараюсь. Так что и вы держитесь, госпожа Мидзуно. Поскорее приходите в себя.

Она сильно потрясла Идзуми за руку. На пальце блеснуло кольцо с большим камнем. Та самая женщина? Та, что не занималась ребенком, пропадала в салонах красоты? Она ведь давно переехала… Или вернулась, чтобы отомстить?

И вдруг Идзуми поняла: она завидовала ей.

«Я тоже хотела наряжаться. Ходить в салоны. Тратить деньги и время на себя, а не на детей. Но терпела, потому что была матерью. И, может быть, в глубине души считала детей помехой», – думала она и сама же пугалась этих грязных мыслей. Вдруг из-за них сын и умер?

– Нельзя все время ходить с таким видом, – продолжала женщина. – У вас ведь есть муж и дочь. Им будет плохо, если вы сломаетесь. Вы жена и мать. Даже если тяжело, надо держаться.

«Все потому, что я не взяла себя в руки. Потому что была плохой матерью. Потому что на самом деле не любила своего ребенка. До сих пор я искренне верила, что хорошая мать. Но я не была такой». В момент осознания Идзуми показалось, что она снова потеряла Тайки.

Глава 6

Мидзуно Сара уже положила на тарелку тирамису и чизкейк, когда вдруг замерла. Взгляд зацепился за шоколадный торт на витрине буфета – и в тот же миг в голове ясно прозвучал голос: «А мой шоколадный торт будет?» Голос Тайки был таким отчетливым, будто брат стоял рядом.

Тот вечер стал их последним ужином вчетвером. Они отмечали поступление Сары и Тайки: на столе были роллы, лазанья, сладости из кондитерской «Клевер». После ужина брат доел свою порцию шоколадного торта и, сказав, что пойдет заниматься, поднялся в свою комнату на втором этаже. Его беззаботная улыбка и слова – «Было очень вкусно» – до сих пор не отпускали Сару.

– Чего ты так мучаешься? – плечом толкнула ее Отомэ Кандзаки. – Тут неограниченное пополнение, чего ты так долго выбираешь?

Сара вздрогнула, возвращаясь в реальность.

– Можно назвать это покороче. Буфет, например. Ну или хотя бы «шведский стол».

Она нарочно говорила легко и шутливо, лишь бы не дать Отомэ заметить, как воспоминания о брате тяготят ее душу. В последнее время они часто проводили выходные вместе.

– У меня язык короткий, не поворачивается так, – хихикнула подруга.

– А ты попробуй.

– Биффет, – выдала девушка, и они рассмеялись.

И тут же в груди Сары расползлось черное пятно вины. «Спокойно ходишь в университет, встречаешься с друзьями, смеешься». Голос матери звучал обвиняюще. «Забудь о Тайки, живи себе в удовольствие».

«Хорошо. Так и буду, – мысленно ответила ей Сара. – Буду гулять с друзьями. Буду смеяться. Буду жить в удовольствие».

Но эти слова были неискренними. Черное пятно в груди медленно, неумолимо расширялось.

И все же когда-нибудь она сможет смеяться по-настоящему. Без чувства вины. Сможет радоваться и быть счастливой. Она не такая, как мать.

Эта мысль вызывала отвращение к самой себе. Но рядом с матерью было еще хуже. С ней Сара начинала чувствовать, будто на самом деле совсем не скорбит по Тайки. Вина разъедала изнутри, сердце болело так, что становилось невыносимо. Поэтому она больше не могла быть с матерью рядом.

Сара понимала, что это лишь оправдание. На самом деле рядом с ней девушке казалось, будто у нее отнимают право быть счастливой.

Вчера она ушла из дома. Пока поживет у бабушки.

В итоге шоколадный торт Сара так и не взяла и вернулась за стол.

Холл нового отеля был переполнен гостями, пришедшими на десертный буфет. Большинство гостей были счастливо улыбающимися женщинами. И Саре казалось странным, что она среди них. Стоило лишь отойти от матери, и она словно попадала в спокойный мир за пределами привычного радиуса боли.

– Всего пару десертов взяла? – удивилась Отомэ.

У нее в руках было две тарелки: на одной – горка пирожных, на другой – паста и сэндвичи, уложенные без единого зазора.

– Я растерялась… вот и взяла только два, – соврала Сара на ходу. На самом деле желание есть исчезло, стоило увидеть шоколадный торт.

– А я, если сомневаюсь, беру все подряд, – рассмеялась подруга.

– Завидую, ты умеешь много есть и не толстеть.

– Единственное, что мне от родителей досталось, – пожала плечами Отомэ и вдруг, будто что-то вспомнив, наклонилась ближе: – Слушай, а ты знаешь парня по фамилии Ояма? Он в испанской группе.

Имя ничего Саре не говорило, она покачала головой.

– Ну, тот, что всегда сидит за первой партой. В клетчатой рубашке.

– Такой… полноватый?

– Ага. Его вроде поймали. За кражу женского белья.

– Что?!

– Говорят, у него куча случаев таких. Скорее всего, отчислят. Идиот.

– Он же выглядел таким серьезным…

– Вот такие – самые опасные. Никогда не знаешь, что у них на уме.

Сара вдруг подумала: а не он ли тот самый вор белья и подозрительный тип из их района? Вспомнилось, что за последним семейным ужином эта тема тоже всплывала.

Завтра будет ровно месяц, как погиб Тайки.

Говорили, что за последнее время не появилось ни одного сообщения о беглом подозреваемом Хаяси Рюити, и в новостях его упоминают все реже. Если даже серийного убийцу люди постепенно забывают, то мальчика, погибшего по ошибке, наверняка уже стерли из памяти.

Вдруг глаза защипало. Сара растерялась. Слезы подступили мгновенно и грозились пролиться, стоило девушке хоть раз моргнуть.

– Извини… Кажется, ресница в глаз попала, – с этими словами Сара поспешила в туалет.

Едва закрывшись в кабинке, она разрыдалась. Слезы стекали по щекам. Девушка вытерла их, запрокинула голову и начала глубоко дышать, пытаясь загнать рыдания обратно, вглубь.

«Кажется, я только сейчас осознаю твой уход, Тайки», – внезапно поняла Сара.

Грудь дрожала, дыхание сбивалось, новые слезы катились без остановки. Все – и дыхание, и слезы – состояло из одной лишь боли.

В этот момент Сара ясно почувствовала: смерть Тайки стала реальностью. Мир, в котором ей предстоит жить дальше, – мир без брата. И в этом осознании не было ни вины, ни стыда. Только тоска. Только боль. Только желание увидеть его снова.

Выйдя из кабинки, она посмотрела в зеркало. Глаза были красные, но на ресницу списать можно. Сара тихо выдохнула и уже собралась уходить, когда взгляд зацепился за соседнее зеркало. Девочка в очках наносила бальзам для губ.

– Юки?

Это была Юки Мураи – та самая, что приходила с Марикой ставить благовония. Девушка удивленно вздохнула, услышав свое имя, после чего приветственно склонила голову.

– Спасибо тебе за тот раз. Ты сегодня с Марикой пришла?

– Нет. С мамой и старшей сестрой, – как-то скованно произнесла Юки.

– Понятно. Передай Марике спасибо еще раз.

Сара уже хотела попрощаться, но вдруг услышала твердое:

– Послушай… – Юки смотрела решительно. – Думаю, я больше не буду общаться с Марикой.

– Что?

– Мы больше не подруги.

– Но почему?

Юки замялась.

– Это… из-за Тайки? – осторожно спросила Сара, на что получила кивок.

– Она сразу после поступления в школу всем раструбила, что встречалась с мальчиком, которого по ошибке приняли за серийного убийцу и убили. И говорила об этом… с каким-то странным самодовольством. Хвасталась, что у нее брали интервью, показывали по телевизору. Даже говорила: «Я записала программу на диск, хочешь посмотреть?» Я сказала ей, что так нельзя, и после этого она начала меня игнорировать. Потом вдруг стала говорить, будто они не встречались, а Тайки просто был в нее влюблен. А недавно начала встречаться с парнем из нашего класса.

Юки говорила все быстрее, лицо ее покраснело от злости:

– Я перевелась в школу в девятом классе, и тогда именно Марика первой со мной заговорила. Я думала, она добрая… А теперь кажется, что у нее просто не было друзей. Я знала, что ей нравится внимание, но это уже слишком. Она словно использует смерть Тайки, чтобы привлечь к себе интерес. Даже говорит, что помогает его маме, что они советуются… Мне тут недавно рассказали, что Марика – патологическая лгунья. Поэтому в средней школе с ней никто не общался. Вот теперь думаю: а правда ли она вообще встречалась с Тайки? Может, все это ложь? Если бы они действительно были вместе, она бы всем растрепала. Такая, как она, не стала бы ничего скрывать.

Сара не знала, как все это воспринимать. Мысль, что этого не может быть, соседствовала с неожиданным ощущением, будто все встало на свои места.

Перед глазами всплыл образ Марики, рыдающей у гроба. «Мы встречались». «Мы скрывали это ото всех». Эти протяжные, нарочитые всхлипы.

Их можно было принять за игру. А можно было поверить в ее искренность. Разобраться было невозможно.

«Сестренка, как лучше подвернуть джинсы?» «Тирамису ведь горький, как ты его ешь?» «Эй, не трогай мою порцию!» Голос Тайки вдруг заполнил голову Сары. Его щенячья улыбка встала перед глазами так ясно, что перехватило дыхание.

«Неужели… его больше нет?»

На глаза вновь навернулись слезы.

Двое суток спустя арестовали подозреваемого Хаяси Рюити, который находился в бегах.

Сара узнала об этом за поздним завтраком у бабушки. По телевизору шла новостная передача. Обсуждали недавно созданное Управление по подготовке к приватизации почты и показывали кадры, на которых премьер-министр стоял перед его вывеской. Затем в верхней части экрана внезапно появилась бегущая строка: «Подозреваемый Хаяси Рюити, находившийся в бегах, задержан».

Сара замерла, палочки застыли в ее руках. Бабушка тоже перестала есть. Обе молча уставились на экран. Но никакой дополнительной информации об этом не поступило. Ведущий кратко сказал, что подробности поступят позже.

– Поймали… – пробормотала бабушка, подцепив палочками недоеденный омлет.

– Да… – отозвалась Сара.

Разговор на этом иссяк.

Будет ли Тайки фигурировать в следующих новостных программах? Его выставят как мальчика, которого приняли за подозреваемого Хаяси, или как того, кто помешал расследованию? Но даже если так, если его имя вновь всплывет в общественном поле, Сара чувствовала, что это нисколько не уменьшит ни ее горя, ни присутствия брата в ее сердце.

Глава 7

– Ты сегодня хоть что-нибудь ела?

Скрип раздвижной двери сменился голосом Кацуо. Чуть позже, с запозданием, до Идзуми докатились запах улицы и тяжелая усталость, исходившие от мужа.

Ответь она просто: «Ела», он бы успокоился. Тем более что это была правда: она сварила удон и поела. Но Идзуми промолчала. Если из-за нее Тайки, возможно, погиб, как она может позволить себе жить дальше, да еще и готовить еду, а потом жадно ее поглощать? Она не могла простить себе эту низость. И не хотела, чтобы муж о ней знал.

С тех пор как Сара переехала жить к бабушке, Кацуо стал возвращаться раньше.

Но и это не сближало их. Казалось, их чувства к сыну различаются, как и глубина горя. Между ними будто больше не было ничего общего.

– Ты как? Тело… не болит?

Даже не оборачиваясь, Идзуми чувствовала: муж стоит по ту сторону дверей, в гостиной. Он, наверное, колебался, стоит ему войти в комнату или нет, и в итоге решил не входить. Несколько дней назад, когда он положил ей, сидевшей у алтаря, руку на плечо, Идзуми закричала: «Не заходи сюда больше без разрешения! Оставь меня в покое!»

– Тогда… спокойной ночи. – Не дождавшись ответа, Кацуо тихо прикрыл дверь за собой.

«Так дальше нельзя, – вдруг ясно подумала Идзуми. – Надо взять себя в руки. Я – жена. Я – мать».

Словно подстегнутая изнутри, она поднялась и пошла на второй этаж. Нужно извиниться. Сказать, что она благодарна.

Когда ее рука легла на дверную ручку спальни мужа, Идзуми услышала всхлипы.

Он плакал. Один. Глухо, с перерывами, низко, всем телом дрожа. Она ясно увидела эту картину: Кацуо стоит на коленях на полу, уткнувшись лицом в кровать. В его несдерживаемых рыданиях была сосредоточена вся скорбь. Чистый, поднимающийся со дна сердца плач.

«Вот бы и мне так уметь плакать», – подумала Идзуми.

Если бы только она могла посвятить себя исключительно горю потери сына, как Кацуо. Но внутри метались чувство вины, сожаление, тревога, сомнения. Они выли, как ураган, не давая прямо взглянуть на собственную скорбь.

«Почему я не могу так плакать?»

Идзуми открыла дверь.

Как она и ожидала, муж стоял на коленях, уткнувшись лицом в кровать. Не меняя позы, он повернул к ней лишь голову. Его заплаканное лицо было покрыто красными пятнами, на нем отразилась глубокая скорбь.

Идзуми хотела сказать ему: «Мне тоже больно, я тоже хочу так плакать». Но слов не нашлось.

– Почему… только ты…

Зато нашлись другие.

– Почему только ты можешь так плакать? Потому что ты думаешь только о себе – поэтому тебе так легко его оплакивать! Ты ведь не считаешь, что Тайки погиб по твоей вине, правда? Ты ведь не думаешь, что сам хотел бы умереть, да? Ты все время был на работе, ты и отцом-то толком не был! Если бы ты больше говорил с ним, по-мужски, этого бы не случилось!

Она словно раскалывалась надвое. Одна часть отчаянно сопротивлялась, убеждала Идзуми, что на самом деле она так не считает. А другая, стоя к ней спиной, шептала: а вдруг это и правда его вина? Если бы Кацуо исполнял роль отца как следует, Тайки, может, не чувствовал бы себя в этом доме скованным. Тогда в ту ночь он не сел бы на велосипед и не уехал.

На следующее утро муж ушел на работу, не сказав Идзуми ни слова.

Она лежала под одеялом и слушала, как он уходит, а потом снова закрыла глаза.

Ее сон изменился. Сразу после смерти сына Идзуми спала поверхностно, урывками, а потом наступало утро. Теперь же по ночам она почти не спала, зато после ухода мужа погружалась в тяжелый, глубокий сон до самого полудня. Это был сон без сновидений, как потеря сознания. Просыпаясь, женщина всегда путалась: который час, где она. А потом ее накрывала мысль, что сегодня снова придется прожить день без сына.

– Доброе утро, Тайки… – очнувшись от сна-обморока, обратилась к портрету Тайки. И в тот же миг из глаз хлынули слезы.

Она вышла из комнаты и включила телевизор в гостиной. В новостях сообщали, что подозреваемый Хаяси Рюити был задержан на улице в Токио.

Передача подробно, по хронологии, разбирала его преступления: проникновение в квартиру, изнасилование одинокой женщины, убийство ножом. Примерно через три месяца – убийство другой женщины, на этот раз его знакомой. В обоих случаях была кража денег. 23 марта его арестовали, в тот же день он сбежал из туалета полицейского участка в городе Уцуномия. Во время бегства напал с ножом на студентку, возвращавшуюся домой, и отнял у нее сумку.

Среди жертв не было Тайки. Его смерти будто не существовало.

– Почему… – хрипло вырвалось у Идзуми.

Тайки погиб потому, что его приняли за Хаяси. Если бы тот не сбежал, Тайки остался бы жив. Так почему же его смерть выпала из этой истории? Значит, между Хаяси и смертью Тайки нет связи?

Тогда почему он должен был умереть? По чьей вине? Кто его убил?

Идзуми сжала голову руками и крепко зажмурилась. Крик подступал к горлу. Стоило издать хоть звук, и, казалось, она будет кричать вечно.

«Тайки говорил, что не хочет быть дома… Что ему тесно… Уезжал куда-нибудь далеко на велосипеде… И в ту ночь он, наверное, просто вышел проветриться…» – грохотали в голове обвинения. Идзуми стала бить себя кулаками по голове, лишь бы они смолкли.

– Нет! Нет, нет, нет, нет!

Тайки умер из-за Хаяси.

Ведь и Марика так говорила. Что Тайки погиб из-за Хаяси. Что, если бы тот не сбежал, он был бы жив. Она знала, что Тайки чувствовал себя дома скованно. И если уж даже Марика сказала, что дело не в доме и не в матери, а в Хаяси, – значит, это правда.

Да. Она говорила и другое.

«Убить Тайки и остаться безнаказанным – разве такое можно простить?!»

Хаяси должен признать вину. Все должны узнать, что Тайки тоже был жертвой.

Из школьных ворот один за другим выходили старшеклассники. Одинаковая форма, как маска, скрывала их индивидуальность, делая невозможным отличить одного от другого.

Идзуми стояла у ворот, поджидая Марику.

Девушка так переживала, что Хаяси все еще не пойман, а теперь, сколько бы Идзуми ни звонила, не брала трубку и не отвечала на сообщения.

Увидев Марику, Идзуми тут же окликнула ее и подошла.

– Я столько раз тебе звонила. Ты ведь знаешь, что того преступника поймали? Того, кто убил Тайки. Ты же говорила, что не можешь его простить.

Девушка отвела взгляд и сладким голосом позвала, повернув голову в сторону:

– Таку…

Рядом с ней стоял высокий парень.

– Помнишь, я тебе говорила? Мальчик, который умер, потому что его приняли за преступника. Это его мама, – сказала Марика, наклонившись к уху парня.

Тот серьезно кивнул. Марика ответила таким же коротким кивком.

Идзуми сделала вид, что не видит этой сцены.

– Марика, ты же говорила, что не можешь простить преступника. Я тоже. Его наконец поймали. Давай вместе подумаем, что делать дальше, чтобы защитить имя Тайки.

– Да. Хорошо, – улыбнулась ей Марика, после чего повернулась к парню: – Таку, я хочу помочь. Я быстро, иди пока без меня, ладно?

Глаза девушки, устремленные на парня, показались Идзуми какими-то противоестественно большими, отчего в груди неприятно заскребло.

– Марика… а кто это был?

– Друг, – сухо ответила она.

– Друг, значит… Слушай, может, пойдешь к нам? Давай вместе расскажем Тайки, что преступника поймали. – Неосознанно Идзуми схватила Марику за руку. Та тут же вырвалась.

Удивленно взглянув на нее, Идзуми увидела, как девушка резко опустила голову.

– Я думаю… Нельзя вечно оставаться в плену прошлого, – еле слышно сказала Марика.

– Что? О чем ты? Преступника наконец поймали! Ты же сама говорила, что не можешь его простить. Значит, ради Тайки мы должны вместе…

Женщина тараторила так, что с ее губ едва не срывалась слюна, и вдруг…

«Нельзя вечно оставаться в плену прошлого». Слова Марики дошли до сознания Идзуми с опозданием, и ее дыхание оборвалось.

Оставаться в плену прошлого? В тот же миг ее накрыли жгучая утрата и отчаяние, а мир обесцветился.

Тайки существует только в прошлом. Ни в настоящем, ни в будущем его нет. И все же – оставаться в его плену нельзя? Значит, нужно забыть Тайки? Стереть его из этого мира?

– Ты же сказала, что никогда его не забудешь. Тогда что ты называешь пленом прошлого?

Марика, опустив голову, что-то пробормотала. Идзуми не расслышала, наклонилась ближе и переспросила.

– Да отстаньте уже. Вы мешаете, – бросила девушка и, добавив: – Меня ждут, мне пора, – зашагала прочь.

– Подожди!

Идзуми в панике схватила ее за руку. Марика выкручивалась, пытаясь освободиться.

– Ты же говорила, что всегда будешь любить Тайки. Что никогда его не забудешь!

– Отпустите!

– Ты же сказала, что не забудешь Тайки!

– Хватит уже!

– Да что – хватит?!

Идзуми выкрутила ей руку.

– Мне плевать на него!

Крик Марики и момент, когда женщина разжала пальцы, совпали.

Марика пошатнулась и развернулась. Перед Идзуми оказалась ее спина – беззащитная, в новой школьной форме. Рефлекторно Идзуми толкнула ее.

В ее поле зрения не попали машины, ехавшие по проезжей части. Она услышала крик, но не поняла чей.