Тайны петербургских крепостей. Шлиссельбургская пентаграмма

Глава 1

Темно-фиолетовая приземистая «акула» по имени «шевроле-люмина» заглатывала большими кусками автотрассу Москва – Санкт-Петербург, носящую гордое название «Россия». В теплом чреве авто, как святой Илья в чреве кита, уютно устроилась корреспондентская бригада журнала. Акула лихо отмахала половину дороги, не поперхнувшись ни ухабами, ни ямами «России» и, мягко покачиваясь на широких шинах, подкатила к придорожному трактиру, на фронтоне которого гордо было начертано «Харчевня». Учитывая, что расположился оный объект питания в населенном пункте с названием Харчевня, это навевало на мысль, что здесь можно ожидать чего-то необычного и удивительного. В смысле еды. Однако ожиданиям нашим не суждено было сбыться, и единственным набитым брюхом после выезда из Харчевни стало брюхо автоакулы, нажравшейся от пуза на разбитой и обледенелой дороге меж двух столиц.

Голодное состояние располагает к философиям не менее чем сытое. Только направление философских взглядов становится более злобным и изощренным. Ничего удивительного, что разговор потек в ожидаемое русло.

– Чего мы тащимся в эту культурную столицу? – первый философский вопрос повис в воздухе салона машины, как бы материализовавшись из желудочного сока.

– Действительно, какого рожна нам там надо? – поддержал тему Продюсер и телегений, – Все уже снято, переснято еще к 300-летию. Тема затерта, как старый доларь.

– Спокойно ребята, – лениво охладил всех Редактор, – Снимать будем в Шлиссельбурге, а не в Питере.

– Чего нам, мало ужасов царизма с экрана показали? – гнул свое Продюсер.

– Будем снимать полет мысли великих провидцев, – в тон ему ответил Редактор.

– Это кого ж? – ехидно заметил Оператор, – Уж не Саши ли Ульянова?

– Нет! – как выстрел прозвучал голос Издателя с переднего сидения, – Снимать будем про Николая Морозова.

– Скука! – Хором зевнули Продюсер и Оператор, и уютно устроились на заднем сидении, предвкушая еще полпути тряски по автобану. – Кстати, насчет пожевать…

– Там нас ждут, – прервал сибаритские изыски Редактор, дав повод засопеть в ответ, удовлетворившись голодным ожиданием вечернего пира.

Утро следующего дня оказалось на редкость солнечным, сытым и радостным. Предыдущий вечер оправдал все надежды и даже их превзошел. В кафе с милым названием «Чердак» не менее милые девчушки лихо наметали на стол множество сытных и вкусных блюд, приправив пивом и водочкой, так необходимой после долгой дороги. Злобная философия отступила и сменилась негой, остатки которой продолжали давать о себе знать утром нового дня. Акула, похоже, тоже отдохнувшая за ночь, радостно рванула с места и понесла нас к намеченному объекту съемок, оставляя за собой дворцы и мосты Северной Пальмиры, заводы и фабрики индустриального гиганта и памятники колыбели революции.

Все началось буквально за ямами стройки новой кольцевой дороги вокруг города-героя Санкт-Петербурга. Началось в стиле традиционных романов, заполнивших полки наших книжных магазинов яркими обложками с жуткими картинками, а головы наших читателей ― яркими образами вурдалаков и дев-оборотней. Только все было гораздо прозаичней и проще.

На очередном повороте, сверяясь с картой, выпущенной для шпионов и оккупантов, потому как найти на ней свое местонахождение не под силу даже агенту 007, мы, конечно же, повернули не туда. Дорога, идущая вдоль Невы, повела нас в том направлении, куда мы и стремились, но как-то… не так что ли… или не совсем так. В народе есть такое выражение: «Леший водит». Это как раз то. Это именно так и можно было определить. Точнее не скажешь. Кто уж и куда нас водил – загадка. Но что водили, ― точно. Дорогу, по которой мы ехали, если то, во что превратился широкий тракт, можно было назвать дорогой, на карте обозначить не удосужились. Однако впереди маячил разбитый рыдван, а с правого борту маняще блестела своими буро-свинцовыми водами Нева. Помня известную истину, что река обязательно выведет к жилью, и точно зная, что Шлиссельбург стоит на том месте, где Нева вытекает из Ладоги, мы были уверены, что потеряться нам просто невозможно и упрямо двигались вслед за рыдваном в неизвестность.

Неожиданно дорога вывела нас на перекресток, где аккурат на пересечении двух неизвестных картографии дорог стояла автозаправка, также не известная, по всей видимости, никому. Рыдван пропал как в воздухе растаял. Редактор, грязно высказываясь по поводу карт, дорог, автозаправок и всей их родни, вылез и пошел к заправке. Внутри стеклянного домика сидела странная девушка в буклях, напоминающая бедную Лизу, посаженную в аквариум. Одна удивленно вскинула глаза на вошедшего Редактора, будто в ее замок вломился Змей Горыныч.

– На Шлиссер где проедем? Здравствуйте! – раздраженно буркнул Редактор.

– Куда!!? – словно у нее спросили дорогу на Марс или, в крайнем случае, в Антананариву, переспросила девушка.

– На Шлиссельбург. На худой конец, к мосту через Неву, – уже спокойнее пояснил он.

– Туда! – она неопределенно махнула в сторону дороги.

– Куда? Направо, налево, прямо? Тут же перекресток.

– Тут не перекресток, – опять вскинула ресницы бедная Лиза, – Тут распутье!

– До свидания, – Редактор вышел из аквариума, чуть не столкнув странного деда, идущего навстречу.

– Налево сынок, – как бы прочитав его мысли, произнес дед, – Налево отсюда и все прямо. Прямо. Смотри, вправо не сворачивай, – и хитро добавил: – Направо пойдешь, ― голову потеряешь!

– Понял, спасибо, – кивнул Редактор, буркнув себе под нос, – Шутник хренов!

«Акула», сыто заурчав, кинулась доедать узкую дорожку. Но леший был парень не промах. Они все-таки свернули направо, прощелкав клювом поворот, и вкатились в мертвый город. Город не город, так городок. Он встретил их пустым клубом, бывшим когда-то усадьбой дворянских недобитков, потом, по всей видимости, очагом культуры и теперь просто домом без стекол и дверей. От него полукругом разбегались такие же мертвые флигели, а от них кругами, как от упавшего в озеро камня, ― дома. Такие же пустые и холодные. По центральной улице городка шли люди. Серые люди в серых одеждах и с серым выражением лица. «Акула», притаившись, замерла и, озираясь, притихла. Тишину городка не нарушало даже урчание ее мотора. Люди шли молча, двери открывались и закрывались без звука. Поэтому шум подъезжавшей машины был как гром среди ясного неба. Продюсер, задрав голову, с удивлением стал разглядывать некое серебряное чудо, двигающееся по улице в их сторону. Большой любитель всякого колесного транспорта, такое он видел впервые. Было даже трудно сказать, что это за марка, потому как в своей жизни таких он еще не встречал, хотя конструкцией напоминало агрегат смесь внедорожника и минивэна. Однако времени на размышления не было, потому как чудо уже проезжало мимо.

Продюсер выскочил из теплого нутра «акулы» и призывно замахал руками, изображая Робинзона Крузо при виде корабля. Чудо встало, и из него вылез обыкновенный парень. Вытаращил на нас глаза, будто это мы приехали в городок верхом на механическом верблюде.

– Дорогу на Шлиссельбург? – сразу выпалил Продюсер.

– Назад! – как приказ выдохнул парень, больше похожий на быка. – Назад и направо. Там ведь широкая трасса. Зачем вы сюда сворачивали!? Направо и прямо. Никуда не сворачивайте! Не сворачивайте, пока не попадете на нормальное человеческое шоссе. Широкое такое, вы в него упретесь. По нему доедете куда надо. Удачи вам! – неожиданно добавил он и приветливо улыбнулся.

«Акула», словно почувствовав, что борется за собственную жизнь, мигом долетела до поворота и свернула на широкую дорогу, пропустить которую было просто невозможно. Одним рывком вылетела на шоссе, сметая на пути сугроб, закрывающий въезд и выезд на дорогу, по которой мы приехали, и застыла, дрожа будто от счастья. По шоссе резво бежали обычные авто с обычными номерами. За спиной порывом ветра за один раз намело сугроб и скрыло дорожку, с которой мы выскочили. Мы трижды плюнули через левое плечо и рванули к виднеющемуся невдалеке новому мосту через Неву. Через пятнадцать минут, переваливаясь с боку на бок, «акула» вразвалочку вползла на улицы Шлиссельбурга, Петрокрепости, Орешка, Нотебурга, кому как больше нравиться. Так же вразвалочку проползла по его улицам и выкатилась на берег Невы у места ее встречи с Ладогой. Впереди, посреди свинцово-серой глади холодного то ли еще озера, то ли уже реки, из воды поднимались приземистые стены крепости Ключ-города. Самой страшной тюрьмы царизма. Русской Бастилии.

– Приехали!? – будто спросил кто-то с хрипотцой и скрытой усмешкой.

Но вокруг никого не было кроме нас. Только холод и ветер, насквозь пропитанный сыростью, ломящей суставы и проникающей в самое нутро. Еще раз оглядевшись, компания дружно потопала к пристани, возле которой, глядя на все это безобразие, стоял бронзовый Петр с отломанной кем-то шпагой. Взгляд его был сумрачным и печальным. Наверное, от размышлений о том, что окно-то надо было прорубать, но вот стекло в него вставить тоже не мешало, а то дует неимоверно, а главное сырым и противным морским ветром.

Тем временем живописная компания тружеников пера и кинокамеры полировала давно не крашенные доски пристани, тщетно пытаясь понять, отходит от нее в сторону Орехового острова хоть что-нибудь плавающее или нет.

– Вы чего там торчите, как три тополя на Плюще? – задал ядовитый вопрос дядечка в капитанской фуражке, по всей видимости, большой знаток советского кино.

– Пытаемся понять, от этой пристани хоть что-нибудь плавает к крепости? – мирно вступил в разговор Редактор.

– Ходит! – коротко поправил дядечка, – Плавсредства ходят, а не плавают, – казалось, он сейчас выпустит струю дыма, затянувшись из прямой капитанской трубки.

– Так что-нибудь ходит к острову? Лед-то разбит, вода чистая до самого острова, – пытался получить ответ Редактор.

– А чего там делать? – вопросом на вопрос ответил морской волк, – Музей не работает. Зима, – повернулся и пропал в своей каюте на стоящей у стенки пирса старой барже.

На наши лица стоило посмотреть. Если бы из ушей мужичка выросли пальмы и на них закачались бананы, я думаю, это произвело бы меньший эффект, чем его сообщение. Издатель наш, человек удивительно спокойный и рассудительный, иначе не издавал бы журнал о тайнах и тайных обществах, вывел нас из оцепенения:

– Если уж мы сидим в галоше… по полной… это не значит, что сидеть в ней надо голодными!

– Мудро! А главное вовремя. Мудрое слово, сказанное вовремя, мудро вдвойне! – поддержал его Редактор.

Кафе появилось перед нами как избушка на курьих ножках, приветливо распахнув двери. Девушка у стойки быстро объяснила, что кормить усталых путников ее призвание, чем и занялась незамедлительно. Время пролетело незаметно и, как говорилось в туристических плакатах времен развитого социализма, путники, «усталые и довольные», двинули к машине.

Тишину сонного Шлиссельбурга неожиданно разорвал… гудок парома, заставив всю съемочную бригаду застыть как жену Лота, разве что не обратившись в соляной столб.

– Какой к черту паром! – сорвался обычно спокойный Редактор, – Какой к черту паром на замерзшей реке в сторону музея, который не работает с ноября месяца!

– Что вы кричите, молодой человек? – раздался за спиной насмешливый старческий голос, – Обыкновенный паром, который возит сторожей в крепость. Смену очередную. А вам что, на остров надо?

– Да, – быстро просчитав ситуацию, выдохнули разом Редактор и Продюсер, – Нам надо чуток поснимать на острове!

– И что? – спросил еще один старичок, на вид древнее первого.

– Да так, – уклончиво протянул Продюсер, – Всяческие ужасы царизма. К тому же, – он глянул на небо, – Световой день уходит. Пока дочапаем на вашей лайбе, уже и снимать будет нельзя.

– А вам надо? Ужасы царизма-то снимать? Чего, интересно больно, али боле нечего? – он смотрел с хитрецой, и Редактор, давно имеющий дела с людьми странными и загадочными, начал понимать…

– А есть что-то еще? – встрял он в разговор.

– Так вы с нами? – крикнул с борта парома первый дед.

– Да! – неожиданно дружно отозвалась бригада, уже стоя на качающейся палубе.

Паром еще раз гуднул, как-то вяло и несильно, и действительно почапал к острову, носом раздвигая небольшие льдинки и ломая хрупкую кромку нарастающего льда. Редактор краем глаза отметил, что с той минуты как они встретили этих странных дедов, солнце на небе застыло, будто прибитое к небу гвоздями.

― Чур, меня, – прошептал он, не разжимая губ, однако про себя отметил, что светового дня им хватит с лихвой.

Паромщик похожий на Харона, что тоже не ускользнуло от Редактора, только не в хламиде или в какой-нибудь тунике древних греков, а по этой промозглой погоде ― в валенках и телогрейке с капюшоном, несколько раз высовывал нос из капитанской каюты, но в разговор не вступал. Ветхий дед сипло пояснял, что крепость построили в незапамятные времена то ли новгородцы, то ли вообще викинги и прозывалась она Орешком. Почему так, он не знал. То ли по названию острова ― Ореховый, ― на котором стоит, хотя орешника там он отродясь не видал, может, однако, наоборот, сама она орешком была, что врагам не по зубам, оттого и остров тот Орешек.

Деды скинули трап и, весело звеня связками ключей, бодро повели заезжую команду вокруг крепости в главные ворота, на ходу поясняя, что здесь что. Говорили они попеременно, умело сменяя друг друга и показывая на ходу на какие-то развалины, груды кирпича и камней, так что все вскоре слилось в одно большое предложение, поясняющее зачем и почему вообще все здесь стоит и для каких целей было надобно и в какие годы. Бесстрастное ухо диктофона зафиксировало все дословно:

«Первые упоминания о крепости есть в Новгородских летописях. Согласно этим записям, основана крепость в 1323 году внуком Александра Невского князем Юрием Даниловичем как пограничная твердыня Новгорода. Здесь пролегал великий водный путь из этих самых варяг в греки. Корабли, груженные товарами, из Варяжского, ноне Балтийского моря выходили в Неву, шли по ней в Ладогу, дальше по Волхову поднимались в озеро Ильмень, оттуда – в реку Ловать. Волоком тащили суда до верховьев Днепра, по Днепру спешили в Черное море, к Царьграду. Год основания крепости Орешек знаменателен еще и тем, что году этом был заключен первый в российской истории письменный мирный договор. Камень с договором этим на дворе крепости лежит. Глаза разуете, увидите. Назывался он Ореховецким. Договор, а не камень. Камень токмо сейчас выдолбили, можно сказать, что на ем еще муха не сидела».

Диктофон писал, а голоса дедков настолько убаюкивали, что никто уже и не слушал их пояснения, лупая глазами на остатки стен, вырастающие из белого снежного покрова, распластавшегося на весь остров. Деды же, не смущаясь, продолжали просвещать нутро механической машинки, фиксирующее их знания в истории:

«К концу века шестнадцатого по указанию царя московского… запамятовали какого, развернулись работы по реконструкции всех бывших новгородских крепостей – Ладоги, Яма, Копорья, Орешка. Старую новгородскую крепость разобрали почти до фундамента, и на острове подняли новую»…

Дряхлый дед закряхтел, откомментировал: «На хрена было нужно? Да кто ж то знает!», – и продолжил: – «В плане крепость стала как пятиугольник из двух частей: собственно «города» и дополнительного укрепления внутри него – цитадели. В крепости было семь башен, возведенных по всему периметру стен: Королевская, Флажная, Головкина, Безымянная, Головина, Государева, Меньшикова. А цитадель защищали три башни ― Мельничная, Светличная, Колокольная».

Редактор, на ходу погружаясь в какой-то туман, отметил, что крепость имела форму пентаграммы, но при этом дед врет откровенно. С каких это щей в XVI веке каким-то там московским царям надо называть башни именами Меньшикова и Головина, а уж тем более неизвестных им королей? Но он отбросил эту мысль как не интересную, продолжая погружаться в тягучую магию голоса сторожа. А тот продолжал бубнить как пономарь:

«Тогда цитадель окружал глубокий ров с водой, и через ров был построен подъемный мост. Все башни, кроме Государевой, круглые. Их диаметр внизу достигает 16 метров, толщина стен 4,5 метра. Каждая башня имеет четыре этажа. А в стене от одной башни к другой сделан боевой ход. Во дворе цитадели, перед входом в Мельничную башню, был вырыт колодец. В восточной стене, возле Королевской башни, существовал запасной выход к Ладоге-озеру, защищенный воротами и коваными решетками. Через «водные» ворота, что в толще северной стены, примыкающей к Светличной башне, в эту гавань внутреннюю заходили корабли. Внутри крепости дружина столовалась. Землепашцы, люд торговый да ремесленный жили на обоих берегах Невы. Такой вот был Ореховый уезд, из двух десятков сел да полторы тыщи деревень».

Редактор опять отметил, как заливисто врет дед и про села вокруг и про защиту простого люда от врага, дружиной сидящего на острове, но ему уже было на все наплевать в этом убаюкивающем и теплом словесном тумане. Разговор поддержал другой дед, тот, что помоложе:

– Государь Петр Алексеевич Великий, начиная строительство новой столицы государства Российского с Петропавловской крепости, опыт строительства крепости Орешек использовал.

Устройство крепостных стен, бастионов, башен, особливо форму с нее взял – пятиугольную. Их всего-то на весь Варяжский север и было три крепости таких: Орешек наш, Ниеншанц и Петрова Петропавловка. Они на Неве все и стояли. К этому времени Орешек как крепость стала никому не нужна. Утратила, так сказать, оборонное значение. Новая история крепости, названной с этого времени Шлиссельбург, то бишь Ключ-город, на невесть каком языке, ― энто история тюрьмы. Тюрьмы, из которой не удалось ни одного побега. Как говорят острые языки, ― «русской Бастилии». Это та тема, что вы снимать собрались? Редактор, да и вся команда шли молча.

– Эй! – вывел их из сонного тумана крик деда, – Эй вы! Заснули что-ль? Вы снимать будете про тюрьму? Ась?

– Про тюрьму, – очнулся первым Продюсер.

– Ну и хорошо, – подытожил молодой дед, – Про тюрьму, так про тюрьму. Он приветливо, как швейцар в пятизвездочном отеле, пригласил жестом войти в ворота цитадели.

– Вот это Секретный дом! – указал он на приземи…