Тесей. Царь должен умереть. Бык из моря (сборник)

Глава 1

Цитадель Трезена,[1] где находится дворец, воздвигли гиганты в незапамятные времена. Но сам-то дворец поставил мой прадед. Посмотри на восходе – из Калаврии,[2] что за проливом, – и увидишь красное пламя колонн, яркое золото стен, а за ними темный лес, укрывший горный отрог.

Дом наш эллинский, он поднялся из семени вечноживущего Зевса. В первую очередь мы чтим небесных богов, а уж потом Матерь Део[3] и прочие божества земли. И мы никогда не смешивали кровь с береговым народом, обитавшим здесь прежде – до нас.

Когда я родился, под кровлей моего деда уже обитало, кажется, пятнадцать детей. Но умерли и царица его, и ее сыновья, и лишь мать моя осталась из рожденных дедом в супружестве. Что касается моего отца… Во дворце меня считали рожденным от бога. Впрочем, годам к пяти я заметил, что кое-кто сомневается в этом. Но моя мать никогда не говорила мне об отце, а сам я так и не набрался духу спросить ее.

Когда мне исполнилось семь, пришел день жертвоприношения коня, великий праздник в Трезене.

Он совершается раз в четыре года, и я, конечно, ничего не помнил о предшествовавшем празднестве. Я знал, что обряд каким-то образом связан с царь-конем, и думал, что ему будут воздавать почести. На мой взгляд, это было более чем уместно. Я его хорошо знал.

Конь обитал на огромном Лошадином пастбище, внизу, на равнине. Я часто следил с крыши дворца, как принюхивается он к ветру, теребящему белую гриву, или поднимается на своих кобыл. А в минувшем году мне довелось наблюдать, как защищает он свое царство. Один из наших знатных сородичей, завидев издали начало сражения, спустился по поросшему сливами склону, чтобы посмотреть поближе, и взял меня на круп своей лошади. Я следил, как огромные жеребцы взрывают землю копытами, изгибают шеи под звонкие боевые кличи, потом они ринулись в схватку, взвихрив гриву и обнажив зубы. Наконец побежденный противник пал, и царь-конь сперва фыркнул над ним, а потом разразился победным ржанием и рысцой заторопился к своим женам. Его никогда не запрягали, и жеребец этот был буен, как само море. Даже царь не посмел бы перекинуть через него ногу. Конь этот принадлежал богу.

Уже одной его доблести хватило бы, чтобы вызвать во мне симпатию. Но у меня была и другая причина для любви: я видел в этом коне своего брата.

Я знал, что Посейдон, когда ему заблагорассудится, может принять облик коня или человека. В облике мужа, как утверждали, он и зачал меня. Но я слышал в песнях и о том, что у бога были сыновья-кони, бессмертные и быстрые, как северный ветер. И царь-конь, сам себе властелин, вполне мог быть одним из них. Словом, мне было ясно: мы с ним должны познакомиться. Но я слыхал, что ему только пять лет. «И потому, – думал я, – пусть он больше меня, но я все-таки старше. Мне первому и говорить».

И когда в следующий раз конюший отправился выбирать жеребят для колесниц, я уговорил его взять меня с собой. Занявшись своим делом, он перепоручил меня конюху, который тут же начертил в пыли подобие доски и занялся игрой с другом. Скоро они забыли обо мне, и, перебравшись через забор, я отправился на поиски царя.

Кони в Трезене принадлежат к чистокровной эллинской породе. Мы никогда не скрещивали их с низкорослыми лошадками берегового народа, у которого мы отобрали эту землю. Когда я остановился рядом с животными, лошади показались мне очень высокими. Я потянулся, чтобы погладить жеребенка, и услышал позади голос конюшего, но не стал прислушиваться.

«Все распоряжаются мной, – подумал я, – и все потому, что у меня нет отца. Хорошо царь-коню, никто не приказывает ему». И тут я заметил его, он стоял на пригорке и смотрел на край пастбища, где отбирали жеребят. Я подошел ближе, ощущая, как бывает однажды с каждым ребенком: «Вот она – красота».

Царь-конь услыхал меня и повернулся. Протянув руку, я позвал его, как дома в конюшне:

– Сын Посейдона! – И он направился ко мне рысцой, словно самый обычный конь. Я прихватил с собой кусок соли и протянул ему угощение.

За моей спиной послышался шум. Взвыл конюх; обернувшись, я заметил, что конюший лупит его. «Ну, теперь мой черед», – подумал я. Они махали мне из-за ограды и ругали друг друга. Я решил, что безопаснее оставаться на месте. Царь-конь был так близко, что я видел ресницы вокруг его темных глаз. Челка белым водопадом ниспадала между блестящих глаз. Его зубы были такими же крупными, как пластины слоновой кости на воинском шлеме, однако губы коня, потянувшиеся к куску соли на моей ладони, показались мне мягче материнской груди. Покончив с солью, он прикоснулся ко мне щекой и фыркнул в волосы. И отправился назад на свою горку, часто подергивая длинным хвостом. Копыта, которыми, как я узнал позже, он убил горного льва, мягко, словно в танце, ступали по траве.

Тут оказалось, что меня схватили со всех сторон и уносят с пастбища. Я удивился, заметив, что конюший вдруг побелел, словно от внезапной хвори. Он молча подсадил меня на своего жеребца и за всю дорогу не произнес почти ни слова. После всего содеянного я опасался, что дед мой побьет меня. Однако, когда я приблизился к нему, дед лишь внимательно поглядел на меня и сказал:

– Тесей, ты поехал на пастбище гостем Пиэрии.[4] Невежливо причинять ему беспокойство. Кормящая кобыла могла отхватить тебе руку. Я запрещаю тебе ходить туда.

Это случилось, когда мне было шесть лет. Праздник коня приходился на следующий год.

Этот праздник был самый главный в Трезене. Дворец начали прибирать за неделю. Первым делом моя мать повела женщин на реку Гиллик стирать. Их посадили на мулов и доставили вниз к самой чистой воде – к чаше под водопадом. Даже в засуху Гиллик не пересыхает и волна его не мутнеет, но сейчас, летом, вода стояла невысоко. Старухи терли легкие вещи у края воды; девушки, подобрав юбки, топтали тяжелые покрывала и одеяла на середине ручья. Одна играла на флейте, которую держали для подобных оказий, все плескались и хохотали. Разложив постиранное белье на прогретых солнцем камнях, они разделись и стали купаться, прихватив с собой и меня. Больше меня не брали стирать: моя мать заметила, что я понимаю женские шутки.

В день празднества я пробудился с рассветом. Старушка-няня надела на меня самое лучшее: новые короткие штаны из оленьей кожи с расшитыми швами, крученый красный пояс с хрустальной пряжкой и ожерелье из золотых бусин. Когда няня расчесала мои волосы, я бросился к матери посмотреть, как она одевается. Мать только что вышла из ванны, и служанки надевали на нее через голову юбку. Семь оборок, расшитых золотыми бляшками и подвесками, всколыхнулись, играя под ее руками. Пока служанки сцепляли золотой пояс и корсаж ее платья, она глубоко вздохнула, а потом рассмеялась. Груди ее, белые как молоко, заканчивались розовыми сосками; ей даже не приходилось подкрашивать их, хотя мать все еще ходила с открытой грудью. Ей недавно исполнилось двадцать три года.

Служанки сняли с ее головы круглые деревяшки для завивки – волосы матери были темнее моих и отливали полированной бронзой – и принялись причесывать ее. Я выбежал под навес, что идет вокруг царских покоев, расположенных над Великим чертогом. Утро выдалось красным, и алые колонны горели под лучами солнца. Я мог слышать оттуда, как внизу собирается дворцовая знать в боевых одеяниях. Этого я и ожидал.

Они шествовали по двое и по трое; бородатые мужи были заняты разговором, пылившая ногами молодежь перешептывалась, юноши окликали друзей, делали выпады тупым концом копья. Головы их покрывали кожаные шлемы с высокими гребнями, охваченные для прочности бронзой или свернутыми шкурами. Умащенные маслом широкие плечи и мышцы груди в свете зари отливали красным загаром. Широкие и короткие кожаные штаны жестко топорщились, прикрывая бедра, заставляя казаться еще стройнее перехваченные толстыми кручеными ремнями талии. Они поджидали, обмениваясь новостями и сплетнями, принимая перед женщинами изысканные позы; молодые люди левой подмышкой опирались на края высоких щитов, отставив правую руку с копьем. Все они чисто брили верхнюю губу, чтобы подчеркнуть молодые бородки. Я разглядывал знаки на прочной шкуре щитов – изображения рыб, птиц и змиев, окликал знакомых, поднимавших в знак приветствия копья. Среди них было семь или восемь моих дядьев. Их родили деду во дворце женщины хорошей крови – пленницы, взятые им в былых войнах или подаренные в знак уважения соседними царями.

Поместная знать приезжала верхом или на колесницах, гости были обнаженными по пояс, поскольку день выдался теплым, однако при всех своих драгоценностях; даже голенища их сапог украшали золотые кисточки. Голоса мужей становились громче и гуще, заполняя двор. Расправив плечи, я подтянул пояс, поглядел на юнца с едва пробивающейся бородой и начал считать по пальцам года.

На двор вступил полководец Талос, сын юных дней моего деда, которого родила жена вождя, захваченная в бою. На нем было все самое лучшее: призовой шлем с погребальных игр в честь верховного царя Микен,[5] изогнутые кабаньи клыки и костяные пластины, прикрывающие голову и щеки, и оба меча – длинный с хрустальным яблоком, который он иногда позволял мне извлекать из ножен, и короткий – с выложенной золотом сценой охоты на леопарда. Мужи приложили древки копий к бровям. Талос пересчитал их глазами, а затем отправился доложить моему деду о том, что они готовы. Скоро он вышел и стал на больших ступенях перед величественной колонной, поддерживавшей притолоку, и, выпятив вперед бороду – словно нос военного корабля, – прокричал:

– Бог шествует!

Все повалили со двора. Я вытянул шею, чтобы посмотреть, однако в этот самый миг явился личный слуга моего деда и спросил у служанки матери, готов ли господин Тесей сопровождать царя.

Я предполагал, что буду находиться при матери. Так, по-моему, думала и она сама. Однако она велела передать отцу, что я уже готов и меня можно позвать, когда я понадоблюсь.

В Трезене она была верховной жрицей Матери Део. Во времена предшествовавшего нам берегового народа этот сан сделал бы ее самовластной царицей, и, если бы мы совершали жертвоприношения у «камня скорби», никто не шел бы впереди нее. Но Посейдон – супруг, а значит и господин Матери Део, и в день его празднества мужи идут первыми. Поэтому, услыхав, что мне предстоит ехать с дедом, я почувствовал себя взрослым.

Я побежал на стены, выглянул между зубцов и оттуда увидел, за каким богом следуют люди. Они выпустили на волю царь-коня, и он, вольный, несся по равнине.

В нижнем селении все тоже приветствовали его. Конь бежал через общинное поле, ломая высокие колосья, но никто не поднимал руки, чтобы остановить его. По бобовому и ячменному полям он направился было к поросшему оливами склону, однако там стояли мужи, и конь повернул.

Пока я следил за ним, внизу, в опустевшем дворе, загрохотала колесница моего деда. Я вспомнил, что мне предстоит поездка в ней, и заплясал на террасе от радости.

Меня проводили вниз. Эврит-колесничий был уже на своем месте, замерший словно изваяние – лишь мышцы на руках чуть подрагивали, удерживая коней, – в короткой белой тунике и кожаных поножах, длинные волосы перевязаны на затылке в пучок. Он поднял меня на колесницу, и мы стали ожидать деда. Мне не терпелось увидеть его в доспехах, потому что в те дни он был еще высок. Последний раз я гостил в Трезене, когда деду исполнилось восемьдесят; он сделался легким и сухим, как сверчок, поющий у очага. Я мог бы легко поднять его на руки. Он умер через месяц после смерти моего сына, когда ничто более не удерживало его на этом свете. Но в ту пору он был рослым мужчиной.

Дед вышел наконец в своем жреческом облачении и с лентой на голове, в руке его оказался скипетр, а не копье. Взявшись за поручень, он поднялся на колесницу, вставив ноги в опоры, и велел трогать. Мы загрохотали по мощеной дороге, и, даже если бы у него на голове не было лент, всякий, без сомнения, признал бы в нем воина. У него была непринужденная осанка опытного солдата, привыкшего, стоя в колеснице с оружием в руках, ехать по бездорожью. Когда мне случалось сопровождать его, я всегда стоял слева; дед вышел бы из себя, если бы кто-то оказался перед его копьеносной десницей. И тень отсутствующего щита как бы хранила меня.

Увидев безлюдную дорогу, я удивился и спросил у деда, куда все девались.

– Они в Схерии,[6] – отвечал дед, придерживая меня за плечо на колдобине. – Ты будешь присутствовать при обряде, потому что тебе самому скоро предстоит служение богу в качестве одного из его слуг.

Новость удивила меня. Я попытался представить себе, в чем состоит это служение, и вообразил себя расчесывающим ему челку или ставящим перед ним амброзию[7] в золотой чаше. Но он был и Посейдоном синекудрым, гонителем бурь, и огромным черным земным быком, которого, как я слышал, критяне кормили юношами и девушками. И спустя некоторое время я спросил у деда:

– А долго ли мне придется провести в святилище?

Он поглядел мне в лицо и рассмеялся, а потом взъерошил волосы на моей голове большой ладонью и ответил:

– По месяцу за один раз. Ты будешь служить при святилище и священном источнике. Настало твое время исполнить свои обязанности перед Посейдоном, твоим божественным отцом. Поэтому сегодня, после жертвоприношения, я совершу над тобой обряд посвящения. Не забудь о почтении к богу, стой смирно, пока тебе не скажут, и помни: я – рядом.

Мы подъехали к броду через пролив. Я уже мечтал, как мы, вздымая брызги, покатим в колеснице по воде; однако нас ждала лодка – чтобы не замочить торжественных одежд. На другой стороне мы вновь поднялись в повозку и некоторое время ехали вдоль калаврийского берега против Трезена. Потом мы повернули вглубь острова, в сосновый лес. Наконец копыта коней ударили по деревянному настилу моста, и колесница остановилась: мы подошли к небольшому священному островку возле оконечности мыса – перед ликом богов и цари ходят пешком.

Люди ждали. На поляне за деревьями виднелись яркие одеяния и венки, султаны на шлемах воинов. Взяв меня за руку, дед отправился вверх по скалистой тропке. По обе ее стороны рядами выстроились самые рослые юноши Трезена и Калаврии; их длинные, перевязанные на затылке волосы гривами ниспадали на плечи. Они пели, дружно выбивая ритм правой ногой, гимн Посейдону Гиппию.[8] В нем Отец коней уподоблялся плодородной земле; морской дороге, несущей на своей широкой спине корабли к безопасному дому; коню, чья голова и ярое око подобны заре, поднимавшейся над горами, чья грива – словно клочья пены, уносимые ветром с гребней морских бурунов; когда он бьет ногой, трепещут люди и города, низвергаются царские дома.

Я знал, что все это истинная правда, потому что крышу святилища перестраивали при моей жизни, когда Посейдон сокрушил ее деревянные колонны и несколько домов, расколол трещиной стены дворца. В то утро мне было не по себе; меня все спрашивали о здоровье, но я только заливался слезами. После подземного удара мне стало лучше. Тогда мне было четыре года, и с тех пор я почти забыл о случившемся.

Наша область мира от века посвящена колебателю земли; юношам часто пели о его деяниях. Даже брод, как гласили слова гимна, был его творением: Посейдон топнул ногой в проливе, и море ушло, а потом вернулось, чтобы затопить равнину. В те времена через пролив проходили корабли. Одно из пророчеств обещало, что наступит день, бог ударит в пролив своим трезубцем и дно его вновь опустится.

Мы шли между двумя рядами юношей, и дед мой присматривался к ним, разыскивая взглядом годных в воины. Но я смотрел только вперед, где посреди священной поляны сам царь-конь невозмутимо брал траву с треножника.

В этот последний год его укротили – не для работы, а ради нынешнего празднества, а в тот день с утра ему дали дурманящих трав. Но даже не зная этого, я не был удивлен тем, как невозмутимо он относится к окружающим его людям, ведь истинный царь, учили меня, должен принимать поклонение с достоинством.

Святилище украшали сплетенные сосновые ветви. Летний воздух был пропитан смолой, цветами и благовониями, еще пахло потом – от коня и юношей – и солью от моря. Увенчанные сосновыми венками, жрецы вышли вперед, чтобы приветствовать моего деда, верховного жреца бога. Старый Каннадис, борода которого была столь же бела, как и челка царь-коня, положил руку на мою голову и закивал улыбаясь. Мой дед поманил к себе Диокла,[9] моего любимого дядю, рослого молодого человека восемнадцати лет, облаченного в шкуру убитого им же самим леопарда, переброшенную через плечо.

– Пригляди за мальчиком, – сказал дед, – пока он не понадобится нам.

– Да, повелитель, – ответил Диокл и отвел меня на ступени святилища, поодаль от места, где стоял с друзьями. На одном из пальцев у него было кольцо – золотая змея с хрустальными глазами, а волосы перехватывала пурпурная лента. Дед мой получил его мать в награду, придя вторым в состязании колесниц в Пилосе, и всегда высоко ценил ее; во дворце она была самой лучшей вышивальщицей. Веселый и отважный Диокл позволял мне ездить верхом на своем волкодаве. Но сегодня он глядел на меня без радости, и я подумал, что мешаю ему.

Старый Каннадис принес деду венок из сосновых ветвей, перевязанных шерстью, – украшение заготовили заранее, но отыскали не сразу. В Трезене всегда бывает какая-нибудь заминка, не то что в Афинах, где все идет гладко. Царь-конь брал траву с треножника и отгонял мух хвостом.

Кроме этого, поставили еще два треножника: на одном была чаша с водой, на другом – с уже разбавленным вином. В первой чаше мой дед омыл руки, а молодой служитель их вытер. Царь-конь поднял голову от еды, и они с дедом как будто бы переглянулись. Дед положил руку на белую морду коня и сильным движением пригнул ее; голова опустилась, а затем поднялась мягким толчком. Склонившись ко мне, Диокл произнес:

– Видишь, он согласен.

Я поглядел на Диокла. В этом году борода его стала вполне заметной, если смотреть против света. Он продолжал:

– Хорошее предзнаменование. Будет удачный год.

Я кивнул, считая, что цель обряда достигнута и мы сейчас отправимся домой. Но дед мой рассыпал по спине коня зерно с золотого блюда, а потом, взяв блестящий полированный нож, срезал прядь с гривы. Часть ее он отдал Талосу, стоявшему рядом, еще часть – одному из знатных людей. Потом он повернулся в мою сторону и поманил. Рука Диокла подтолкнула меня вперед.

– Ступай, – прошептал он, – ступай и прими.

Я шагнул вперед под шепот мужчин и любовное воркование женщин. Мне уже было известно, что сын дочери царицы стоит выше детей дворцовых женщин, но раньше я никогда не замечал этого. И теперь решил: подобная честь оказывается мне потому, что царь-конь – брат мне.

В руку мою легли пять или шесть крепких белых волосков. Следовало бы поблагодарить деда, однако я ощущал в нем царственное величие, торжественное, словно священный дуб. А посему, подобно прочим, лишь молча приложил кулак с волосами ко лбу. Потом я вернулся на свое место, и Диокл сказал:

– Молодец.

Дед развел руки и призвал бога, именуя его колебателем земли, собирателем волн, братом царя Зевса и супругом Матери Део, пастырем кораблей и конелюбивым. Я услышал ржание, доносившееся из-за сосновой рощи, где стояли колесницы с упряжками, готовые выкатить на ристалище, дабы почтить бога. Царь-конь поднял благородную голову и ответил им негромким ржанием.

Молитва оказалась долгой, и я отвлекся, но наконец по интонации понял, что сейчас все закончится.

– Да свершится все, владыка Посейдон, по молитве нашей, и прими же от нас сие приношение.

Дед протянул руку, и кто-то вложил в нее огромный нож мясника с остро заточенной блестящей кромкой. Рослые мужи сжимали в ладонях веревки из бычьих шкур. Дед опробовал лезвие и, словно в колеснице, расставил ноги.

Удар вышел отменным. Я и сам, когда все Афины смотрят на меня, бываю доволен, если получает…