Тихий русский

«Какая ужасная книга!» – скажете вы. Мне возразить тут нечего, могу об этом лишь горько пожалеть.

Август Стриндберг

Муром, Муром-городок, поглядишь, и весь-то с локоток, а старинушкой, матерью Русью, припахивает! Станьте, братья хлебосольные, на песчаном, на правом берегу Оки-реки, супротив самого Мурома – перед нами Ока-река, а за нею берег муромский крутой горой; на горе стоит, развернулся, вытянулся лентою Муром-городок: он красуется святыми храмами, золотыми маковками…

Владимир Даль

Герои и персонажи в повести вымышлены.

Совпадения с реальными лицами случайны.

На дворе стоял необычно тёплый октябрь – башни Рокфеллеровского центра к этому времени уже рухнули, не вынеся напора исламского фанатизма. Но даже спустя целый месяц после тщательно продуманного, подготовленного и выверенного удара «под ложечку» самовлюблённой Америке непривычные к настоящим жизненным невзгодам и лишениям американцы пребывали в состоянии полной растерянности и глубочайшей депрессии. Издержки излишне рафинированного менталитета – пониженный запас психологической прочности. Это в интервью российскому телевидению подтвердила директриса печально известного на весь диссидентский мир института имени Сербского. Истеричные телевитии мужского и женского пола и разномастные – от белых до чёрных – пиарщики по отдельности и всем скопом провозглашали с кривых телевизионных зеркал и экранов наступление новой эры.

Чёрта с два – новой!

В этом четырежды безумном мире никогда не было, нет и не будет ничего принципиально нового – в смысле человеческих отношений. Джон Леннон абсолютно прав, когда поёт: «У власти всё те же сволочи. Те же ублюдки управляют нами, всё то же самое».

Геннадий Крупников понимал это лучше некоторых – тех, кого не без основания называют носителями «жеребячьего оптимизма». Понимал он и актуальное самочувствие и настроение американцев, ибо состояние депрессии – от умеренной до сильной – давно стало для него привычным. Хотя, честно говоря, можно ли к этому привыкнуть?

Лет Крупникову было до чёрта – большинство их он прожил с искалеченной душой. Мистер Искалеченная Душа. Точнее, Гуттаперчевая. Потому что Геныч жил не в своей тарелке – как инопланетянин, которого вместо привычной ему летающей тарелки заставили пилотировать корабль «Союз». Не случайный, преходящий эпизод – хроническое заболевание, развившееся от долгого стояния «одной ногой в канаве». И не случайно – Геныч: в свои пятьдесят с гаком он так и не привык к обращению по отчеству, это почему-то резало слух.

Если вам за пятьдесят, и вы просыпаетесь утром, и у вас ничего не болит – значит, вы умерли.

Геныч проснулся от привычной боли в боку и левом плечевом суставе в шесть утра и теперь просто долёживал – давал тусклому октябрьскому солнышку время прогреть землю и воздух. Он был пока жив (лишь «технически»), но уже третий месяц нигде не работал: стоял на бирже – в основном лёжа. Человек, которому некуда больше идти. Да и незачем. Разве только «пойти побегать» – идиотский каламбур!

Медленный бег – так это называется. Потребность пробежаться раза три-четыре в неделю давно угнездилась в Геныче на уровне безусловного рефлекса – мы можем обходиться без необходимого, но не можем обойтись без лишнего. Надо подняться до того как проснутся домочадцы, сделать массаж, умыться, одеться и отправиться на пробежку.

Замужняя дочка Геныча тоже нигде не работала.

Зять пытался стать частным предпринимателем.

Жена уже третий год торговала на базаре всякой всячиной – вместе со многими другими «технологинями» и прочими ИТР, вынужденными либо в связи с сокращением штатов, либо под давлением начальства из бывших «партейных», либо по собственному неярко выраженному желанию покинуть ЗИБ и другие оставшиеся не у дел оборонные заводы.

ЗИБ – это машиностроительный завод министерства обороны имени Берия, на стыке эпохи культа личности Сталина и слишком краткого периода невразумительной оттепели переименованный просто в Машзавод. Многие годы ЗИБ являлся крупнейшим оборонным предприятием закрытого города Мурома, где Геныч бессмысленно коптил небеса – точь-в-точь как оборонные заводы. Теперь от былой мощи муромского да и всей владимирской земли промышленного монстра остались одни воспоминания – не особенно светлые. Бывший гигант лежал как мезозойский динозавр после падения на Землю астероида средней величины – при последнем издыхании. Геныч покинул его пару месяцев назад, как покидают кладбище: без шума и пыли, по-английски, при этом тихонько насвистывая траурный марш Шопена в противоестественной мажорной тональности – издевался над собой и впустую потраченным на долбаном ЗИБе временем.

Геныч убрал постель и взялся за роликовый массажёр, уныло представляя, как его поднявшаяся на ноги ни свет ни заря великомученица-жена раскладывает на базарном прилавке всевозможную несертифицированную дрянь – промтовары, в основном произведённые в «зубро-бизоновском» заповеднике сурового батьки Лукашенко. В памяти всплыл знаменитый английский рассказ «Уличный торговец». Судя по этому рассказу, можно было подумать, что обитатели затоваренного туманного Альбиона не меньшие лохи, чем неизбалованные русские потребители из древнего града Мурома.

Геныч напялил старые тренировочные брюки производства ещё социалистической Румынии, майку-сетку (не так сильно пропитывается потом, как сплошная), а поверх «потничка» – застиранную выгоревшую полурукавку когда-то чёрного цвета с серебристым логотипом на груди в виде исправленной школьной прописи: SEVAOBOROT.

Этой старенькой полурукавкой Геныч очень дорожил и не променял бы её ни на какое рибоковско-найковское барахло, тем более турецко-китайского «розлива». Подарок Всеволода Борисовича Новгородцева. Сева Новгородцев вёл на русской службе Би-Би-Си радиопередачу «Севаоборот». Полурукавку Сева прислал Генычу в качестве гонорара за литературную пародию на «Севаоборот», которую вместе с соведущими однажды исполнил в лицах – не скрывая, однако, брезгливости. Есть привычка на Руси – ночью слушать Би-Би-Си. Вернее, была. Потому что в начале XXI века значение радиопередач Би-Би-Си для россиян сошло почти на нет, образ Британской Радиовещательной Корпорации, а вместе с ней и образ «народного диск-жокея» Севы Новгородцева изрядно потускнел. Теперь многострадальная Русь, которой в своё время недодали попсы и рок-н-ролла, балдела от других радио– и телевитиев, да и вообще потихоньку осваивала безразмерную информационную помойку – Интернет.

Геныч скрепил ключи от квартиры резинкой для женской причёски «конский хвост» (говорят, фирма Frederic Fekkai дерёт за подобные «аксессуары для волос» по 120 долларов США), прицепил их к резинке тренировочных брюк, надел разношенные адидасовские кроссовки и бесшумно выскользнул за дверь.

Бледное октябрьское солнышко лениво выжигало и никак не могло выжечь клочья приковылявшего с реки тёплого как парное молоко и густого как фруктовый кефир тумана. Река называлась Окой – без неё и без её рыбы городишко был бы ни рыба ни мясо, а жизнь муромцев стала бы ещё более убогой, нежели в настоящее время.

Геныч последовательно пересёк три типично советских двора, которым суждено навеки остаться неблагоустроенными, и по тихой улочке со смешным для начала третьего тысячелетия названием Красногвардейская зашагал на восток – к реке. До Оки от его дома было по прямой не больше километра.

У последнего поворота перед съездом с высокого левого берега Оки стоял пустой милицейский «уазик». Геныч обогнул его по широкой дуге – так хоккейный форвард объезжает амбала-защитника, избегая невыгодного для себя силового единоборства, и тут услышал:

– Молодой человек, подойдите сюда!

С тем, что Геныч – молодой человек, можно было беспроигрышно поспорить – только не с милицией.

Мент с лицом неопохмелившегося мучного червя манил престарелого физкультурника грязным пальцем.

– Подойдите, не бойтесь!

– Да я и не боюсь, – хмыкнул Геныч и подошёл.

Ещё с детских лет, проведённых под присмотром бабушки в уютном подмосковном Егорьевске, Геныч усвоил простую истину: менты – это те же преступники, только в отличие от последних одетые в плохо скроённую и пошитую униформу. Его бабушка, носившая в девичестве типичную для тех мест фамилию Егорова, всегда наказывала внуку держаться от милиционеров подальше. Окончившая два класса церковно-приходской школы женщина подкрепляла глубокую житейскую мудрость одним и тем же казавшимся ей сверхубедительным примером. Однажды (на дворе стояли пятидесятые годы ХХ века) ретивые стражи «порядка» зацапали хорошо знакомого бабушке мужика по подозрению в краже поросёнка. Показания из задержанного выбивали железными плётками – в начале пятидесятых и во всех последующих годах подобное «пополнение информационной базы данных» практиковалось не только в городе Егорьевске – повсеместно. Мужик потом откинул копыта – не на нервной, естественно, почве. Зато поросёнок вскоре нашёлся – ну не свинство ли?

– Ночью произошли кражи из вот этих сараев, – пояснил ментяра. – Вы должны выступить в роли понятого. Сейчас следователь всё вам объяснит.

Двери убогих, вросших в землю покосившихся сараев, выстроившихся сплошной стеной напротив жилого дома, почти не отличимого от полусгнивших хозяйственных построек, были распахнуты настежь. Вскоре из дальней двери, сгибая отнюдь не лебединую шею, дабы не удариться о косяк, выползла на свет, как жирная амбарная крыса из щели, рослая и упитанная молодая девка в тёмном плаще с бумагами в руках, за ней понуро тащились потерпевшие. «Терпилы», как в наше сволочное время называют потерпевших не только на зоне. Ещё несколько плохо одетых непроспавшихся «терпил» мужского пола с помятыми физиномиями лениво перебрасывались словами с милиционерами.

Толстая девица-следователь косноязычно объяснила Генычу его государственной важности обязанности гражданина великой страны, налагаемые на так называемого понятого. Обязанности были необременительными.

Геныч для порядка сунулся в два-три сарая, охотно согласившись со следователем, что украденных велосипедов, лопат и канистр с бензином и без оного на месте нет как нет. Она дал заспанной, неудержимо зевающей девахе свой адрес, телефон, расписался где положено и был отпущен под аккомпанемент растянутых зевком слов:

– Если что, мы вас найдём.

Геныч точно знал, что ни его, ни кого-либо другого менты ни в жизнь не найдут. А вот пивной ларёк отыщут с закрытыми глазами.

Несколько лет назад у Геныча украли велосипед. Некстати подсуетившаяся жена оседлала вместо велика собственного недотепу-мужа – и Геныч, позорно изменив вдолбленным бабушкой принципам, под горячую руку и увещевания супруги накатал заявление. Будучи вызванным в ментовку, он случайно узнал, что в муромском ОВД скопилось около пятисот «висяков» только по мелким кражам из сараев и подвалов – для стопятидесятитысячного города более чем достаточно, к тому же речь шла только о верхушке гигантского по муромским масштабам айсберга.

Разыскать отравителя английского лорда Харлека стократ проще, нежели выросшего в «совке» русского папуаса, подтибрившего канистру бензина у живущего напротив соседа. Будь на месте девахи-следовательницы Эркюль Пуаро, его хватил бы настоящий, кондовый российский кондратий. В России воруют все – ставшая уже неприличной банальность. Ловить на Руси воров – всё равно что пытаться отсортировать груду сахарного песка, вываленного на окский пляж, от песка речного. Здесь издревле каждый человек выступает в двух взаимоисключающих (по понятиям «просвещённого» Запада) ипостасях: полицейского и вора. Наш человек переключается из одной ипостаси в другую быстрее «ячейки Поккельса» – четвёртый «пенек» с его 3200-ми мегагерцами может отдыхать! Как электрон одновременно и частица, и волна, так и русский ванёк одновременно и преступник, и понятой, и расследователь на общественных началах. А также судья и прокурор – в том-то и дело, что на Руси XXI-го века продолжают жить «по понятиям». В России схватить за руку преступника – почти наверняка схватить самого себя.

Менты на Руси издревле чрезвычайно опасны: даже не профессиональной беспомощностью – носорожьей тупостью. В таких условиях русский интеллигент выглядит новичком, пытающимся научиться кататься на роликовых коньках посреди стада носорогов. Каждый русский мужик должен держать под кроватью «малый туристско-допровский набор» для тюремной ходки – как боевой офицер «тревожный» чемодан в подсобке у каптёрщика. Никогда не зарекайся от тюрьмы и моли Бога, чтобы поросёнок отыскался до того, как тебя, невиновного, с шутками и прибаутками законопатят в смрадную «пресс-хату».

Однажды в студёную зимнюю пору Геныч обнаружил в раздолбанном почтовом ящике белый прямоугольник. Денежного перевода ему ждать было неоткуда – бумажка оказалась повесткой из линейного отдела милиции, естественно, притулившегося рядом с вокзалом.

Геныча вызывали в качестве свидетеля. Однако он не припомнил происшествия, которому был бы свидетелем. Смешно сказать, но Геныч весь извёлся, пытаясь со свойственной ему дотошностью и педантичностью проанализировать ситуацию. И не нашёл вразумительного ответа. К поездам он не приближался уже года два (не на что да и незачем было ездить), примерно столько же времени не появлялся на вокзале.

Минута в минуту обозначенного в повестке срока сбитый с толка Геныч постучался в кубинет вызвавшего его капитана имярек. Уверенный в себе капитанишко восседал за столом в окружении четырёх-пяти подозрительных типов в штатском. От этих козлов исходили физически ощутимые флюиды непрязни и агрессии – но это явно были не менты. О книге по обложке не судят, но у этих типов не заржавело бы выколоть глаза снятой на муромском вокзале проститутке. До металлической плётки дело не дошло, но Генычу пришлось битый час доказывать испитому, рыгающему пивом «внутреннему органу», что он вовсе не тот Крупников, который ему, «органу», нужен. Для излишне самоуверенного ментяры признать ошибку означало потерять лицо, поэтому он не спешил отпускать «важного свидетеля» и бесконечно мусолил потрёпанный Генкин паспорт – прокачивал Геныча «на косвенных». Прямой потомок папаши-смершевца – только немного недоношенный. Разрешению тупиковой ситуации способствовал тот факт, что в паспорте Геныча местом рождения значился не Муром, а Ивано-Франковск (бывший польский город Станислав).

От души помариновав однофамильца настоящего свидетеля, капитан заочно обругал «проблядь-паспортистку» и с видимым сожалением возвратил Генычу «ксиву».

Тот вызов в ментовку – ничтожнейшее событие. Малоинтересное. Но очень показательное. Шестерёнки и винтики каждой российской институции до предела изношены и весьма опасно для окружающего их «электората» постоянно барахлят. Иногда это оборачивается безобидным скучным пустяком, как в Генкином случае, иногда же выливается в подлинную человеческую трагедию.

После соприкосновения с желдорментурой у Геныча остался неприятный осадок. Такое же ощущение он испытывал и сейчас, после мимолётного контакта с толстухой-следователем. Роль понятого менее хлопотна, нежели роль свидетеля. Неприятен был сам факт столкновения с заскорузлым «правосудием» в лице смурной девахи и похмельных ментов. Как если бы свежее летнее утро вдруг огласилось мерзким кваканьем глупой лягушки. Как если бы жирная ворона и два угрястых дятла нагадили на распустившуюся утреннюю розу.

В последнее время Геныч к стыду своему становился всё более суеверным. Он интуитивно почувствовал, что сегодня пути не будет, но возвращаться назад с полдороги было не в его правилах.

На колокольне Спасо-Преображенского собора Спасского монастыря привычно ударили в колокола – разумеется, звонарь отбивал не раннюю заутреню, ибо стрелка часов приближалась к девяти утра.

Собор являлся одной из древнейших построек на славной муромской земле. Он вырос на месте укреплённого двора первого муромского князя Глеба. Первоначально он назывался «Спасский, что на бору» и упоминался в летописях более чем за полвека до основания Москвы. В средние века монастырь был одним из важнейших оборонительных плацдармов города – не потому ли при советской власти за его толстенными стенами разместили военное училище? Но в 90-х годах ХХ-го века время расставило всё по своим местам, и монастырь вновь стал монастырём. Сейчас он плотно укутался в строительные леса (уж не от московской ли фирмы «Элион»?) – не за горами 1140-летие города, и монахи щедро золотили купола.

Ещё раз ударил большой колокол – мелко-мелко перекрестилась бредущая впереди согбенная плохо одетая старуха, при этом едва не выронив из руки суковатую палку. Без этой палки она так бы и застряла на полдороге в магазин за «монастырским» хлебом – чем не «аглицкий моцион»?

Геныч обогнал раритетную старуху. Он знал её в лицо. Выходил на пробежку в одно и то же время, а она в одно и то же время отправлялась в полный суровых испытаний путь за испекаемым монахами хлебом насущным. Для неё этот короткий хадж был едва ли не сложнее путешествия в другую галактику.

Обычно Геныч переходил по наплавному мосту на правый берег Оки, совершал приятную пробежку по зелёным лугам заречья, делал «двойную» разминку, а когда возвращался домой тем же путем, заставал старуху почти на том же самом месте, только ковыляющую в обратном направлении. Получалось, что на поход за монастырским хлебушком старушка затрачивала от двух до трёх часов – сердце Геныча обливалось кровью, давая сбой. Бегай не бегай – будущее у всех одинаковое. Старуха представлялась Генке полномочным послом всесильного Времени, напоминающим суетливым и горделивым людишкам, что Время никому ещё не удавалось и не удастся обмануть.

Плавно изгибающаяся асфальтовая лента Октябрьского съезда (вот так каламбурчик!) повела Геныча вниз. Покрытие здесь было намного лучше, чем на главных улицах города. Дело в том, что Октябрьский съезд являлся составной частью трассы так называемого «Пелетона» – ежегодно устраиваемых в Муроме велосипедных гонок. Когда ранее закрытый городишко открыли для иностранцев, местные власти от избытка чувств мигом учредили соревнования велосипедистов, придав им международный статус. На хмельной волне перестройки, когда пьянящий воздух свободы углекислым газом отрыгивался и через нос, и через рот, и через все другие отверстия «органона», в муромском «Пелетоне» действительно принимали участие и американцы, и французы, и шведы, и чёрт знает кто ещё. Но вскоре бесчисленные помойки, заросшие бурьяном пустыри, унылая деревянная архитектура пахучих дворовых сортиров и вся прочая такого же пошиба экзотика иностранцам прискучила. «Пелетон» превратился в тривиальный междусобойчик граждан бывших республик СССР, то бишь, на нынешней пошловатой «фене», стран СНГ – и то далеко не всех.

Помешанный на велоспорте, как Пётр из комедии «Трембита» на минах, его тезка Пётр Петрович Буланов, новоиспечённый, но так и оставшийся непропечённым мэр города Мурома, с маниакальным упорством продолжал ежегодно направлять весь производимый в городе асфальт на подновление трассы «Пелетона». Не включенные в трассу велогонок улицы вот уже который год сидели на голодном асфальтовом пайке. Но поглощённого велосипедным и карьеристским «сюрплясом» Буланова проза жизни не волновала. Он оставался типичным для России Сквозник-Дмухановским – городничим якобы новой эры. Пускание пыли в глаза было для него и работой, и отдыхом, и развлечением – смыслом провинциальной жизни. Другой бы на его месте усовестился, постригся в монахи и сидел бы себе тихонько, не показываясь обманутому им миру, а этот «крепкий хозяйственник» из кожи вон лез заявить на весь белый свет о «красотах древнего Мурома». Всеми правдами и неправдами он делал Мурому дешёвое паблисити – вряд ли заслуженное. Сверчок не желал знать свой шесток.

Буланов со товарищи регулярно подавал заявки на участие во всероссийском конкурсе на самый благоустроенный город – заполонившие Муром человеческого роста лебеда и лопухи размером с ухо африканского слона стыдливо краснели до самых корней.

По-видимому, в знак немого протеста на выпендрёж несамокритичного мэра в городе появились некие растительные мутанты. По виду они напоминали любовные плоды немыслимой групповухи в составе лопуха, репейника, лебеды, подсолнечника и зонтичной пальмы. Сочные стебли постперестроечного гибрида достигали высоты более трёх метров. Это, конечно, был печально знаменитый борщевик с его жгучими, опасными для человека эфирными маслами.

Спасо-Преображенский монастырь, плачущий по Петру Петровичу Буланову, возвышался на левом склоне превращённого в съезд оврага, правый занимали давно уронившие совсем не ньютоновские яблочки фруктовые сады. Летом и ранней осенью их аромат эклектично смешивался с одуряющим фрагрансом отхожих мест, конструкция которых не претерпела изменений со времён княжения Глеба. Один из участников самого первого «Пелетона», чернокожий парнишка из нью-йоркского Гарлема, испытал настоящий шок от лицезрения и обоняния гарлема нуровского – так называемой Макуры – и устроил на спуске грандиозный завал. Понятное дело – тут «завосьмерит» не только велосипедное колесо, но и человеческая крыша.

Макура – жаргонное имя, данное народом кличка, «погоняло» текстильной фабрики «Красный луч» и прилегающей к ней территории, включающей в том числе и Октябрьский съезд. Не добегая до берега реки, съезд дает два ответвления: одно налево – на улицу Набережную; другое, совсем короткое – к воротам проходной «Красного луча».

В эпоху чрезмерно развитого социализма фабрика выпускала тиковые ткани, в основном идущие на солдатские матрасы. Она считалась преуспевающим, крепким предприятием.

Среди других муромских микрорайонов-гарлемов, составляющих город, Макура считалась, пожалуй, самой «гарлемской». Условия труда на фабрике были адскими. Она наполняла окрестности непереносимым шумом. Лишь в «красилке» было чуть потише, зато мощнейшее сероводородное «амбре» сбивало с ног любого человека, не подготовленного к кромешному аду пребыванием в советской коммуналке.

Совершив ещё школьником экскурсию на это «передовое социалистическое предприятие», Геныч по выходе на свежий воздух не смог вспомнить ничего из увиденного: находясь в инфернальной душегубке, он отключил сознание, чтобы не блевануть и не показаться однокашникам слабаком и маменькиным сынком. Вельзевул не глядя бы махнулся с красильным цехом «Красного луча» котлами, ваннами и чанами, в которых он отмачивал грешников, но в безрыночной тогда экономике подобный бартер был невозможен, и фабричонка отстояла право называться сущим адом.

Даже не избалованные материальным достатком и бытовым комфортом муромские девчонки не хотели делать ткани для солдатских и зэковских тюфяков в таких нечеловеческих условиях. Но выручали гастарбайтеры. Вернее, гастарбайтерши. В Муром валом валили не пригодившиеся на родине смуглянки-молдаванки из «цветущей социалистической Молдавии». Деваться на фоне сплошного процветания им было некуда, вот они и устремлялись в по-скобариному прижимистый, холодный, неприветливый и негостеприимный Муром.

Местная шпана и пэтэушники (отыщи семь различий первых от вторых) была довольна до соплей. Общаги Макуры являлись по существу самыми дешёвыми и доступными публичными домами на российской земле – Репербан отдыхает! Молдавские девахи конструктивно ничем не отличались от муромских и всех прочих девушек, поэтому их стыковки с аборигенами проходили глаже стыковки «Союза» с «Аполлоном». Тем же, кому не доставалось ухажёров, и тем, кого ставил на учёт не справляющийся с возрастающим объёмом работы муромский вендиспансер, особенно горевать не приходилось. Они приносили с фабрики холостые шпули, служившие для наматывания пряжи, и пускались во все тяжкие. Некоторые крепко подсаживались «на шпулю» и сидели на ней до самого замужества или вынужденного отъезда в плодово-ягодную Молдавию.

До распада СССР сырьё и полуфабрикаты поставлял Макуре солнечный Узбекистан. Но после прогремевшего на весь мир шабаша трёх поддатых беловежских «зубров» хитрожопые чучмеки приостановили поставки «белого золота». Они отказались продавать оставшейся на бобах матушке России хлопок втридёшева. К тому же «белое золото» всегда считалось важным оборонным сырьем. Так что ушлые потомки Ходжи Насреддина, никогда не упускавшего возможности обмануть ближнего, без устали грели руки, торопливо толкая ценнейшее стратегическое сырье «цивилизованным» странам, уже построившим сверкающее стеклом и алюминием здание «народного капитализма».

Макура в те времена почти загнулась – как некогда Геныч в её красильном цехе. Смуглянки-молдаванки разъехались кто куда, цеха позакрывались, в полуопустевших общагах воцарилась смертная, абстинентно-фригидная скука. Тяжкий стон обманутого пролетариата эхом прокатился по теряющей «брэнд» Макуре.

Но худа без добра не бывает: Ока на «траверзе» главного корпуса фабрики немного очистилась от ядовитой грязи и даже (о чудо!) стала в том месте замерзать – раньше промышленные стоки всю зиму напролёт не давали льду затянуть благоухающую сероводородом «майну». Пьянство, блядство и хулиганство пошло на убыль. Оглохшие от многолетнего шума обитатели Макуры, пополнившие нестройные ряды безработных, недоуменно вслушивались во вчуже странные «звуки тишины», безуспешно пытаясь научиться наслаждаться ими.

Но скоро воцарившуюся вокруг остывающего полутрупа тишину нарушило требовательное урчание голодных желудков – холостые шпули-то жрать не будешь!

Макура – «город невест» Иваново в миниатюре – приготовилась к мучительной голодной смерти и забвению. Даже деревянные сортиры перестали пахнуть. Зато Спасо-Преображенский монастырь постоянно увеличивал и даже раздувал «штаты»: на фоне всеобщего хаоса и разрухи монашеская жизнь казалась потерявшим надежду людям подлинным раем.

Однако всевидящий Господь всё-таки обратил внимание на рекордно высокий рост числа иноков и инокинь в граде Нурове и не пожелал вычеркнуть Макуру из списка живых. Откуда-то появилось сырьё; закрутились освобождённые от любовной повинности шпули; с прежней мощью и экологически вредной наглостью начала блевать в Оку залповыми сливами восставшая из ада и вновь переплюнувшая ад красилка; уровень извергаемого фабричонкой шума быстро достиг прежних запредельных, неперевариваемых людьми децибел; день ото дня густеющие ароматы отхожих мест радостно сигнализировали обитателям прочих муромских гарлемов о возрастающем материальном благополучии работников акционированной, капиталистической, набирающей «дивидендский» жирок Макуры.

У самого подножия спуска, где дорога поворачивает налево, чтобы далее шагать параллельно текущей на север реке, струилась по влажному асфальту довольно большая пёстрая лента.

Змея!

Но не гадюка – уж: два жёлто-оранжевых пятна на голове не позволяли ошибиться в идентификации припозднившейся устроиться на зимовку рептилии. Не чёрная кошка, но она перебежала, вернее, переползла Генычу дорогу, и у него вновь нехорошо шевельнулось под ложечкой: пути сегодня точно не будет.

Уж устремился к урезу воды, а Геныч с неслышимым миру вздохом повернул-таки налево, огибая прогорающий от недостатка посетителей ресторанчик с навеянным близкой рекой названием «Якорёк».

У входа в кабак в гордом бюргерском одиночестве отстаивался после неудачного «сношения» с российскими дорогами пятисотый сивый «мерин», высокомерно озаряя серо-стальным блеском окружающий «макурианский» ландшафт. В этих интерьерах он выглядел более нелепо, чем выглядела бы ракета «Протон» возле курной избы русского крестьянина IX-го века.

Чесать мою тарелку частым гребнем! Этот сивый мерин Буланов – молодец!

С паршивого «Пелетона» хоть шерсти клок. Многие годы добраться от Октябрьского съезда до поворота на разводной мост было не намного легче, чем преодолеть фирменную полосу препятствий. Теперь же с подачи Буланова оба спуска к реке, разделённые примерно километровым промежутком сильно пересечённой местности, соединяет, по выражению журналюги из газеты «Муромский рабочий», «чёрная гладкая лента асфальта». Пришлые «мерседесы» видали асфальт и получше, но для «жигулей», велосипедов и пешеходов сойдёт и разухабистый муромский битум.

Асфальт асфальтом, а пейзажик по обе стороны магистрали «666» остался всё тем же удручающе лунным. Особенно по правую от Геныча руку. За годы «реформ» водный пассажирский и грузовой транспорт пришёл в упадок, и сейчас левый “costa del sol” («солнечный берег») Оки напоминал пейзаж после битвы. Заваленный грудами песка и щебня берег был усеян насквозь проржавевшими списанными буксирами, баржами, какими-то немыслимыми карбасами-баркасами, а также искорёженными частями этого когда-то способного плавать доцусимского говна – золотое дно для припыленного режиссёришки Андрея Тарковского и его чернушников-операторов. Будто вся эта непобедимая, но всё ж таки побеждённая перестройкой и псевдореформами армада в страхе выбросилась из пропитанного соляркой окского «соляриса» на и без того захламлённую сушу, спасаясь от невесть как просочившегося в равнинную Оку агрессивного родственника лох-несского чудовища.

Речной флот с ручками утонул на суше. Даже некогда популярный продуктовый магазин «Водник», стоявший напротив главной муромской пристани, приказал долго жить: эвтаназия в применении к магазинам не запрещается. Перестали ходить в город кораблестроителей Навашино речные трамвайчики, на которых во времена острейшего товарного дефицита Геныч со своим приятелем Саней Баранцевым ездил за бутылочным пивом; «отлеталась» быстрокрылая, всего за три с половиной часа доставлявшая муромцев в Нижний Новгород (тогда Горький), «Ракета», которой гнусное времечко дурных непродуманных перемен подрезало подводные крылышки; почти не стало видно и частных моторных лодок, в своё время буквально кишевших на Оке; захирел, как угодивший под сбросы Макуры жерех, оживлённый водный туризм – сегодня о нём напоминает лишь обращённая к случайно заплывшим в муромскую «гавань» безумцам-робинзонам приветственная надпись на высокой и длинной глухой стене, подозрительно похожей на тюремную. Одним словом, полнейший Перл Харбор, япона мать!

Геныч оставил за кормой здание бывшего «Водника». В годы брежневского застоя магазин играючи делал месячный план всего за два выходных на продаже шипучего вина «Салют» по два с полтиной целковых за бутылку емкостью аж 0,8 литра – изнеженным спасателям Малибу такое и не снилось!

Спасо-Преображенский собор был виден и отсюда – но в другом ракурсе. А слева впереди уже виднелась прилепившаяся посередине крутого, заросшего матёрым бурьяном склона настоящая жемчужина не только муромской, но и всей русской каменной арихитектуры. Никакой иронии и насмешки: старая Козьмодемьянская церковь, возведённая между 1556-м и 1565-м годами, занимает в хит-параде доживших до наших дней памятников архитектуры XVI-го века одно из первых мест. Изыди, Церетели!

Правда или нет, но церковь Козьмы и Дамиана построена на том самом месте, где с 10-го по 20-е июля 1552-го года был раскинут шатёр Ивана Грозного. Грозный тогда двигался прямиком на доставшую русичей Казань. С высокого берега Оки он заинтересованно наблюдал за переправой русских войск, преодолевавших водную преграду отнюдь не на речных трамвайчиках, а на немудрёных подручных плавсредствах. Слава Богу, река Ока в том месте была при Грозном раза в два уже нынешней, поэтому форсирование прошло довольно успешно и даже весело.

Но вот что истинная правда: возводил Козьмодемьянскую церковь не кто иной, как знаменитый псковский зодчий Посник Яковлев. Да, да – тот самый, кто обессмертил своё имя постройкой непревзойдённого храма Василия Блаженного в стольном русском граде Москве и Благовещенского собора в большом и шумном татарском ауле, известном теперь как Казань.

Если бы Ивана Грозного клонировали с последующим применением синкорда или чудесным образом воскресили с помощью какой-нибудь другой технологии, русский царь немало бы удивился, узнав, что строптивая Казань годами не отчисляла деньги в федеральную казну. Вероятно, он посчитал бы это собственной недоработкой. А ныне мы пожинаем горькие плоды досадной недоработки Ивана Грозного. Всё-таки Грозный и его министр государственной безопасности Малюта Скуратов не были такими уж страшными, как их малюют, иначе нарушителям финансовой дисциплины пришлось бы очень туго – если бы их вообще оставили на развод.

Интересно, что в те далёкие и очень непростые времена, когда незваный гость был хуже татарина, а не лучше его, как нынче, в начале XXI-го века, население всея Руси составляло немногим более четырёх миллионов человек. Это на двадцать процентов меньше, чем в современном Питере. С учетом отсутствия в эпоху Ивана Грозного предприятий типа ЗИБа и Макуры, препятствующих размножению рыбы и раков в реке Оке, и наличия колоссальных даров моря, поля, леса и жизненного пространства на душу тогдашнего населения, приходится признать, что жизнь была не так уж плоха. И второй, неожиданный, но строго логичный вывод: в те суровые поры на святой Руси все друг друга знали – как сейчас в пятимиллионном Питере или в стопятидесятитысячном Муроме.

Чем всё-таки хорош захудалый, подзастывший во времени Муром, так это прекрасной древнерусской стариной. А старина хороша тем, что заставляет задумываться о вечном. Приостановишься на минутку, прикоснёшься ладонью к намертво схваченной яичными желтками кирпичной кладке или просто попристальнее вглядишься в противостоящий времени камень – и замутнённую душу наполнит волнующее, странное, высокое чувство. Будто и впрямь устанавливаешь связь с прошлым. Звучит банально, но банально – не значит неверно. Подумать только: там, где сейчас ступают обутые в адидасовские кроссовки мускулистые хожни Геныча, стоял, жил и дышал сам Иван Васильевич Грозный! Вот вам и машина времени – избитый, но не преходящий, вечный сюжет для фантастического рассказа. Das ist fantastisch!

Да уж, фантастика…

Геныч оторвался от созерцания древности и продолжил путь, на ходу раздумывая о своём житье-бытье – в том числе и литературном. Литературном – пожалуй, слишком громко сказано, но из песни слова не выкинешь. С начала 90-х годов ХХ-го века Геныч «лудил» фантастику, отдавая предпочтение крупным формам.

Где начало литературы, которым оканчивается графомания? Генычу удалось издать три книги в московских издательствах. Но если он и стал писателем, то всего лишь любителем, аматёром – не профессионалом. Кто-то из великих сказал, что самый лучший профессионал – это фанатичный дилетант. Так ли это?

С тех пор печатать его и даже разговаривать с ним никто не хотел. Но сила инерции оказалась велика: он продолжал писать – в стол. Кто пишет, тот знает, как трудно вынести тяжесть, с которой на гуттаперчевую писательскую душу давят неопубликованные книги.

В противоречивой натуре Геныча хватало жизненного пространства и уютному дивану «а ля Обломов», и оборудованному по последнему слову техники компьютеризированному рабочему месту холодного и беспощадного к себе и к другим аналитика, и станку для жима лежа, перекладине и одиннадцатикилограммовому свинцовому поясу спортсмена и физкультурника, истязающего не душу, но тело. При всей непрактичности и наличии в повадках характерных навыков богемы Геныч обладал трезвым и здравым умом. Он понимал, что успех и признание не являются творческим людям в образе сказочной щуки. Он чётко осознавал, что проигрывает марафонский забег по маршруту «родильный дом – кладбище» не по дефициту везения, а из-за недостатка воли, способностей и трудолюбия. И ещё из-за говнистого, независимого, неуживчивого характера.

И всё же несколько тугодумный Геныч искренне недоумевал, почему некую дамочку с внешностью «гюрзы в подливке», походя кропающую идущие нарасхват макулатурно-криминальные романы, от которых за версту намахивало подгоревшей манной кашей, грязными подгузниками, мокрой псиной, собачьими глистами и кошачьей мочой, называют писателем, а он, Геныч, и по сей день прозябает в безвестности и стеснённых финансовых обстоятельствах, беспросветной материальной нужде. Ему надо было больше работать над собой и учиться, учиться, учиться.

Он и работал, но постепенно заряд иссякал.

Однажды Геныч с ужасом обнаружил, что занятие литературой не доставляет ему прежней радости. «И начинанья, взнесшиеся мощно, сворачивают в сторону свой ход, теряя имя действия». Последняя батарейка, подогревавшая интерес к жизни, разряжалась. Впереди маячила кромешная тьма и пустота.

Английский писатель Ивлин Во утверждал, что писательское дарование раскрывается в первых трёх книгах. Последующие тексты – это, дескать, чистое надувательство.

Геныч примерил утверждение мэтра на себя – и пришёл в некоторое замешательство. Три книги в активе – и абсолютная неизвестность. Значит, если в них что и раскрылось, то не дарование, а литературная беспомощность. Но из безжалостно меткого замечания автора знаменитого романа «Ветер в ивах» можно извлечь полезный вывод. Раз любая следующая за третьей книга является чистейшим надувательством, надо преодолеть психологический барьер и начать надувать читателей сознательно. До сих пор Геныч надувать не пытался. В чём в чём, а в неискренности его нельзя было уличить. Вот так, по вдохновению, на чистой энергии заблуждения накатал он чёртову дюжину романов – честно сказать, печальный детектив!

Но никакая искренность не может заменить крутого профессионализма.

И вот он, вывод. Дабы разрушить стену неприятия и недоверия, воздвигнутую на его пути пекущимися лишь о финансовом благополучии издателями, надо забыть об оставшихся неизданными десяти опусах и начать всё сначала. Никто не заставляет неудавшегося писаку изменять себе, но если он всё ещё питает надежду протиснуться в едва заметную щёлку, за которой брезжит илюзорный свет признания, популярности и финансового успеха, то коренная перестройка внутренней структуры писательского «органона» неизбежна.

Прототип «медвежатника» Джимми Валентайна, выведенного на страницы рассказа блистательным мастером малой прозы О. Генри, перед походом на дело стачивал кожу пальцевых подушечек надфилёчком с целью придания пальцам столь необходимой взломщику сейфов повышенной чувствительности. «Некоторые пойдут на что угодно, лишь бы не загреметь в армию», – посмеивался Джон Леннон, встречая на улице урода или горбуна.

Старый друг Геныча Вольдемар Хабловский давно пытался наставить муромского фантаста на путь реализма. Вольдемар дрейфовал в одной лодке с Генычем, хотя лет пятнадцать назад переселился из Мурома в подмосковные Мытищи-грязищи – поменял муромскую грязь на мытищинскую. Он тоже мечтал о писательской карьере, но на его боевом счету пока не было ни одной изданной книги.

Уже много лет Вольдемар нёс нелёгкую службу сменного то ли инженера, то ли мастера в эскалаторном хозяйстве станции метро «Октябрьская». Геныч посылал метрополитеновскому «кроту» тяжеленные «кирпичи», а Вольдемар в свободное от починки эскалаторов время пытался пристроить Генкино “pulp fiction” в какое-нибудь из расплодившихся как поганые грибы после кислотного дождя издательств. «Битлз» дружно ненавидели группу «Шэдоуз», Геныч с Вольдемаром дружно ненавидели Донцову. Эта дамочка однажды кокетливо заявила с экрана, что её книги в библиотеках стоят на полке рядом с книгами Фёдора Михайловича Достоевского. На эту чудачку, как и на некоторых других представителей захлестнувшей книжный рынок «женской литературы», а также литературных подёнщиков «мужеска пола» Геныч накропал целый «венок эпиграмм». Он воспользовался калькой шестидесятых годов, когда среди московской интеллигенции получили хождение простенькие эпиграммки на некоторых известных деятелей литературы и искусства. В памяти Геныча осталось всего две таких: на Эммануила Каминку и Владимира Дыховичного.

Искусству нужен Э. Каминка,

Как заду третья половинка.

Искусству нужен Дыховичный,

Как заду галстук заграничный.

По этому трафарету Геныч и налудил следующее:

Нужна искусству Д. Донцова,

Как заду партбилет Купцова.

Нужна искусству П. Дашкова,

Как заду кепочка Лужкова.

Нужна Маринина искусству,

Как заду том Марселя Пруста.

Нужна искусству Полякова,

Как заду секс в стихах Баркова.

Искусству нужен Ф. Незнанский,

Как заду гражданин германский.

Нужна искусству Т. Толстая,

Как заду клизма холостая.

Нужна Юденич М. искусству,

Как заду ложе от Прокруста.

Искусству нужен В. Сорокин,

Как заду сфинктер волоокий.

Искусству нужен Б. Акунин,

Как заду длинный хвост акулий.

Нужна искусству М. Серова,

Как заду бомба из Сарова.

Искусству нужен В. Пелевин,

Как заду мир, хрусталь и Ленин.

Искусству нужен С. Гандлевский,

Как заду скипетр королевский.

Искусству нужен Эдвард Тополь,

Как заду альманах «МетрОполь».

Если падать – то с высокого верблюда. Тот, кто вынашивает планы завоевания книжного рынка, должен проникнуться психологией «туалетного работника»: поигрывающий вантусом рубаха-парень знает, что ему неизбежно придётся замараться. И Геныч, превозмогая себя, пустился во все тяжкие.

Вскоре готовый синопсис будущего лувсепока-бестселлера – принципиально новой, не типичной для Геныча, нефантастической повести – лежал на столе, в нетерпении ожидая детальной разработки. Сюжет его был прост и незатейлив – примерно вот такой.

Международные террористы подлавливают в заокских просторах безработного русского инженера. Угрожая убийством, они требуют колоссальных отступных. Денег у парня нет, и тогда бандиты предлагают немолодому уже мужику совершить террористический акт против своих соплеменников. Отчаявшийся, озлобленный на весь белый свет, плохо питающийся инженеришко неожиданно для самого себя вызывается убить ныне действующего президента России. И так далее и тому подобное. В конце концов инженер добирается до «человека №1» в российском государстве, а под занавес кончает жизнь самоубийством.

Миленькая должна была получится повестушка – чисто рыночной направленности. Геныч уже написал пробную первую главку и, как он это всегда делал, – чёткую неожиданную концовку. Оставался сущий пустячок – серединка, которая связала бы начальную бредовину с финальной ахинеей.

И тут у Геныча заколодило. Будто кто-то нашёптывал тихонечко в его отмороженные давным-давно уши:

– Отступись от богомерзкой затеи, выбрось непотребный синопсис на помойку и забудь о едва не совершённом тяжком грехе.

Этим «кто-то» оказался не Господь Бог, а Его Величество Страх. Считавшийся среди знавших его людей фрондёром, интеллектуальным забиякой, провокатором и «внутренним эмигрантом» Геныч сделал неприятное открытие: по большому, «гамбургскому» счету, он ничем не отличается от агрессивно-послушного муромского большинства.

Вот это импеданс, вот это патология!

Повесть ешё не написана, а он уже наложил в свои поношенные, с мотнёй, как у коня, штаны в «предвкушении» оргвыводов компетентных органов. Интересная деталь: сам-то президент Владлен Бездорогин, на которого виртуально, на страницах повести, поднимает руку герострат-инженеришко, тоже является выходцем из закрытой «конюшни» гэбистов, причем выходцем недавним! Как-то он воспримет этот инфернальный сон-не-сон, намёк-не-намёк, аллюзию-не-аллюзию?

Пока обладающий развитым воображением Геныч отстирывал брюки, не страдающие комплексом вины и неполноценности писаки опередили затюканного, как апостол из известного театрального спектакля, провинциала. Популярный ежемесячник «Секреты Полишинеля» опубликовал отрывок из романа двух расторопных французиков, в котором описывалась самая захватывающая из всех на свете охот – охота на человека. Этим человеком был президент России.

Но для Геныча это ничего не меняло: скандальная публикация состоялась, когда он уже налудил несколько десятков страниц своего мрачного потенциального хита. Мнимый приоритет «галльских петухов» его не смутил. Он знал, что с учётом теперешней быстроты письма, с какою работают профессионалы, чужестранцы начали работу над своей книгой после того, как «сам себе худсовет» Геныч утвердил фабулу и сюжет русского лувсепока. Читать чужую книгу он не собирался, не боялся и втёмную попасть в чужой проторенный след. Французы вели повествование от лица «верхов, которые не хотели жить по-старому», а Геныч смотрел на проблему ликвидации президента со стороны «низов, которые жить по-старому не могли».

Се ля ви, господа «лягушатники».

Сейчас в его голове теснились вызванные им к жизни образы «героев» богомерзкой книги. Работа над ней была в самом разгаре, и ни один человек, включая Генкину великомученицу-жену, не ведал, на что и на кого замахнулся изверившийся провинциальный «терминатор»…

Геныч миновал два мусорных бака, установленных на обочине так, чтобы автомобилистам было сподручно выбрасывать мусор не выходя из машины, в какую бы сторону они ни ехали. Но и автомобилисты, и безлошадные обыватели всё время промахивались, поэтому обочины постепенно превратились в свалку отходов.

За импровизированным футбольным полем с воротами без сетки, у подножия естественной горы возвышалась неопрятная гора искусственная – так мог бы выглядеть взорванный террористами жилой дом. В самом деле, громадная куча досок, щебня и кирпича ещё совсем недавно была домом – очень старым и нежилым. До революции дом был и назывался публичным – замечательная, надо сказать, «институция»! Много лет он мозолил глаза местным перестроечным и постперестроечным властям, намекая на их, властей, полную проституированность. Власть не выдержала издевательства и распорядилась снести пустующее здание – утёрла нос террористам.

А ведь можно было распорядиться иначе: поспособствовать возрождению одного из важнейших для цивилизованного человека с его увядающим либидо институтов – института платных сексуальных услуг в удобных стационарных условиях! На худой конец, отреставрировать довольно крепкое здание и устроить в бывшем публичном доме ещё один городской музей – туда бы уж не заросла народная тропа! Но чёрное дело сделано, и громадная куча мусора вот уже несколько месяцев украшает город на въезде с наплавного моста – визитная карточка распада, безалаберности и разрухи, охвативших вместе с Муромом всю необъятную Россию. Зато народу есть о чём спорить на бутылку: какую кучу быстрее вывезут на свалку – нашу муромскую, или оставшуюся от башен Всемирного Торгового Центра после лихого воздушного налёта исламских террористов?

Губы Геныча невольно расплылись в улыбку. Секса, секса надо побольше закладывать в будущую книгу! Если среди персонажей очень мало либо совсем нет легко доступных женщин, бросай писать такую книгу и сразу пиши пропало. Космические и просто проститутки всегда в цене – точ-в-точь как московская недвижимость.

На высоком холме справа (если смотреть на съезд по улице Воровского с понтонного моста) артель шабашников продолжала заниматься увеличением мировой энтропии – разрухи, хаоса и беспорядка. Хмурые мужики с сурово-похмельными лицами сносили под корень окружающую вершину холма балюстраду. На вершине предполагалось в скором времени установить грандиозный по муромским меркам памятник самому Илье Муромцу. По мнению городского архитектора Безрукова, сплошной каменный пояс существующей балюстрады не даст в полной мере наслаждаться монументальным Ильёй, поэтому шабашникам предстояло обнести верхушку холма жиденькой, просвечиваемой насквозь металлической оградой.

Разговоры вокруг будущего памятника были не беспредметными. Уже изготовили его модель, и началась работа над собственно памятником: мощной фигурой затянутого в кольчугу Ильи Муромца с мечом-кладенцом в могучей руке.

Но возникла проблема с выбором наиболее подходящего места для творения скульптора Кривоклыкова. Мнения муромских «кувшинных рыл» разделились.

Одни требовали поставить монумент на «малой родине» Ильи – в селе Карачарове, которое уже давно включили в черту города.

Другие мечтали воздвигнуть памятник рядом с обелиском Неизвестному Солдату – на «театральной» площади.

Третьи предлагали использовать муромский железнодорожный вокзал – чтобы защитника земли русской могло лицезреть наибольшее количество людей, попадающих в город через железнодорожные «ворота».

Четвёртые настаивали на парке имени 50-летия советской власти, но это предложение зарубили сразу – на корню.

Пятые ратовали за площадь перед бывшим горкомом КПСС – но там уже стоял понурившийся, засранный голубями и воронами и отнюдь не святой дедушка Ленин, вдобавок наотмашь исхлёстанный язвительным писательским пером Виктора Пелевина.

Шестые были не прочь поместить кривоклыковский шедевр на въезде в Нуров со стороны областного центра – Владимира, – но место было занято «Былинным камнем» с аляповатым барельефом всё того же Муромца.

Победили седьмые – решено было соорудить монумент в расположенном на крутом берегу Оки Окском же парке. Сен Жермен де Клу и Сен Жермен же, но де Пре. Стоит ли добавлять, что Окский парк носил и продолжает носить гордое имя Ленина?

По замыслу скульптора и архитектора, Илья Нуровец должен был зорко смотреть в заречные просторы – строго на Восток, откуда в былые времена совершали на Муром опустошительные набеги разнообразные нехристи. В правую руку (десницу) самого известного древнерусского богатыря предполагалось вложить большущий меч-кладенец. После утряски всех проблем работа закипела. Открытие памятника хотели приурочить к 1140-летию города, то есть к августу 2… года.

Геныч неодобрительно помотал головой – не занятые сокрушением балюстрады артельщики спиливали росшие на склоне горы кусты и деревья.

Памятник Илье Муромцу собрались воздвигнуть рядом с колесом обозрения. А это «чёртово колесо» попирало землю именно в том месте, где когда-то возвышался самый большой и красивый из многочисленных муромских соборов – Богородицкий. Первоначальное его, перестроенное в дальнейшем, здание возникло ещё в середине XII-го столетия. В 1239-м году собор был разрушен татаро-монголами. Восстановили его только после победы Ивана Грозного над Казанью.

В XIX-м веке при соборе появилась новая колокольня почти шестидесятиметровой высоты. Тысячепудовый колокол разносил благовесты на двадцать вёрст окрест древнего Нурова. Золочёные купола и особенно колокольня собора были хорошо видны с разных точек города, а вид православного храма со стороны реки восхищал даже нехристей. Богородицкий собор являлся национальным достоянием России, но пришедших к власти большевиков это не интересовало. Результат их равнодушия, тупости и варварства – нынешнее «чёртово колесо» – весьма неравноценная рокировка!

При всём при том территория Окского парка имени Ульянова-Ленина – это территория муромского кремля, появившегося примерно в годы основания Москвы. Муромский кремль простоял до конца XVIII-го века: когда неизбежные энтропийные процессы привели его в полную негодность, по приказу Екатерины II-ой он был разобран.

Геныч повернул направо, миновал милицейский пост, рядом с которым притормаживают автомобилисты и мотоциклисты, чтобы неохотно расстаться с пятнадцатью рублями за пользование переправой, и ступил на пешеходную дорожку моста. Слава Богу, с безлошадных плату не брали – да и что с них возьмёшь? На памяти Геныча это был уже третий по счёту наплавной мост, соединяющий древний Нуров с Нижегородской (Горьковской) областью: предыдущие два сгнили заживо – от сырости. Одно время Муром тоже входил в состав Горьковской области, но в 1944-м году его отписали Владимирскому «княжеству».

Несмотря на не слишком тёплое утро, почти все понтоны с северной стороны моста были оккупированы рыболовами. Рыболовы занимались любимым делом прямо под плакатами, предупреждающими, что за ловлю рыбы с моста нарушителям грозит штраф в размере пятисот рублей. Нарушители на предупреждение плевали – как и в мутноватую воду.

Удочек не было видно вовсе: незаконопослушные в массе своей муромские рыбаки в отличие от рыбы не хотели плавать мелко – использовали так называемые «пауки», которых без натяжки можно назвать разновидностью рыбацких сетей. Вооруженные браконьерским орудием лова «веб-дизайнеры» зачастую работали в паре. Они были полностью отрешены от окружающего их «нерыбацкого» мира – в том числе от ментов и мостовой обслуги, каковые давно отказались от пустой затеи когда-нибудь слупить с каждого браконьера пятьсот целковых: на Руси неписанные законы гораздо твёрже писаных. И то сказать: для многих обладателей отнюдь не интернетовских «сетевых паутин» их молчаливое занятие было не развлечением, не пустою забавою, не хобби и не спортом – настоящей борьбой за выживание. Выловленной в Оке рыбой они поддерживали нищенское существование своих семей, продавая улов задёшево либо сразу бросая рыбу на забывшую вид, вкус и запах мяса голую семейную сковородку.

С середины наплавного моста открывалась «широкоугольная» панорама моста другого – железнодорожного. Он перешагнул реку в полутора-двух километрах выше по течению. В данный момент мост подвергался модернизации. По муромским меркам платили на реконструкции железнодорожной «артерии страны» исправно и прилично. Устроиться на работу в победившую на тендере московскую фирму хотели многие обнищавшие муромцы. Да только не всех желающих брали: отбор был жёстким, а тест на трезвость – просто жестоким. Может быть, возведённый ещё до революции 1917-го года мост и впрямь становился жёстче, прочнее и устойчивее, но его вполне пристойный внешний вид был безнадежно изуродован московскими мостостроителями-«манкуртами». Теперь он выглядел типичным новоделом с нарушенными пропорциями ажурного, прежде гармонично сложенного металлического тела на стройных и мускулистых ногах-«быках».

Геныч усмехнулся себе под нос. Под мерный плеск струй небыстрой равнинной Оки мысли текли так же неторопливо, несуетно и спокойно. Но новый облик моста, испохабленного эклектичными, угловатыми наростами новодельных конструкций, заставил его вновь вернуться к обдумыванию книги.

Замысленный вначале как остросюжетный детектив, лувсепок Геныча неуклонно обрастал подрывающими «чистоту жанра», не нужными рынку подробностями. Такое не продашь: это не мост, по которому, хаешь его или хвалишь, всё равно пойдут поезда – выбора-то у поездов нет. А у читателя есть – более чем широкий.

Увы – Геныча уводило в сторону. Уже увело. Осуществлённая идея зачастую оказывается настолько не похожей на первоначальный замысел, что даже современная генетическая экспертиза отказывается признать их вроде бы кровное родство – так плотны многочисленные последующие наслоения. Когда-то об этой особенности всякого творческого процесса толково рассуждал Джон Леннон – тема была ему очень близка, и он знал, о чём говорил. Размытость жанра – клеймо неудачника, пытающегося очаровать издателей, но получающего в ответ лишь недоумение и брезгливые усмешки последних. Подобное «странное варево» отторгается ими сходу – как чужая почка после ошибочной пересадки. Такие эклектичные тексты «от блондинок не ушли, и к брюнеткам не пришли»: кесарю кесарево, слесарю слесарево, а писаке-маргиналу – маргиналово.

Но: продолжайте бег, продолжайте бег, продолжайте бег во что бы то ни стало!

Пусть Геныча занесло не в ту степь – книгу так или иначе придётся дописывать. Вернее, даже не так. Когда дело зашло достаточно далеко, когда ты уже примерно на треть погрузился в инфернальную глубину «ада новой книги», разверзшегося перед тобой с момента прихода на бумагу самой первой фразы, когда в целом пока ещё ходульные герои постепенно обретают толику плоти, крови и пластичности, книга перехватывает бразды правления в свои руки и начинает… писать себя сама! Ты становишься лишь послушным исполнителем-реализатором, зомбированным ею посредником, простым, как гитарный плектор Пола Маккартни, медиатором. Теперь не ты ведёшь повествование, а оно само увлекает тебя в неизведанные лабиринты фабулы, композиции и сюжета – сопротивление, чёрт побери, бесполезно!

Ширина реки в створе моста – приблизительно четыреста метров. Ничего себе ручеёк. Рифлёный настил пешеходной дорожки вывел Геныча на асфальт: уже не владимирский – нижегородский.

Из навашинских автобусов десантировалась на виду у скучающих возле бытовки ментов разношёрстная толпа приезжих. Их интересы в основном ограничивались территорией муромского рынка, поэтому большинство туристов поневоле были обременены вошедшими в анекдот вместительными клетчатыми баулами. Дабы не платить за пользование мостом, водители навашинских автобусов паркуются на нижегородской стороне реки – как и частные автомобилисты. Оставшуюся часть пути до муромского рынка негоциантам приходится преодолевать «пеши» – всего-то около километра, зато почти всё время в гору.

Раскладывая складные тележки, радостно гомонящий народ принайтовывал к ним безразмерные баулы – «бабьими» в основном, а не рыбацкими и не морскими узлами, потому как состоял этот народ главным образом из женщин. Водители автобусов доставали сигареты и с наслаждением разминали ноги, ну а владельцы частных транспортных средств, сплавив на муромский базар впрягшихся в тележки жён, сестер и матерей, налегали не только на табачок, но и на пивко – благо, стилизованная под лежащую на боку пивную бочку забегаловка была совсем рядом: в близком и далеко не случайном соседстве с милицейским постом.

Геныч обошёл торговок стороной и, забирая влево, наконец ступил с асфальта на землю.

Справа, вверх по пологому склону, текла в направлении Навашино редкая пока вереница машин, среди которых промелькнул и давешний «мерседес» – чёрт знает с какими номерами. Густеющий кустарник заметно срезал уровень доносящегося с шоссе и автобусной остановки шума, и у Геныча отлегло от сердца, он начал отмякать. Хоть на часок-другой уединиться: не слышать пошлой болтовни горластых баб, не видеть вечно подозрительных и похмельных ментов, не обонять пивную отрыжку вываливающихся отнюдь не из бочки Диогена расхристанных автомобилистов. Просто бежать куда глаза глядят – в прямом смысле этого слова.

Узенькая тропинка, хорошо заметная среди выжженой местными хулиганами травы, кустарника и оголившихся в преддверии зимы деревьев, получивших несовместимые даже с растительной жизнью ожоги, влекла, манила, звала вперёд – как пишущаяся опять, наверное, в стол книга. Может, и нет никакой трагедии: жить, дышать, бежать и писать вот так – «в стол», бесцельно, созерцательно? Может, в этом и заключается подлинное человеческое счастье? Поэт однажды сказал: «Я часто думаю, насколько всё бессмысленно – за двумя-тремя исключениями: писать, слушать музыку, пытаться думать». Это был самый мудрый, ставший главным для неказистой жизнёнки Геныча «пароль».

До холма Зелёная Шишка, вокруг которого Геныч обыкновенно накручивал километры, по прямой не так уж далеко. Но у него был свой маршрут – более длинный. Ещё много лет назад от отмерил дистанцию в три километра от начала тропинки до западного склона Зелёной Шишки. Дополнительные круги в соответствии с магией круглых цифр тоже постарался «округлить»: удобно подсчитывать километраж – не запутаешься, не собьёшься.

В удачное лето здесь, за рекой, подлинный рай. Терпкий запах млеющих под палящим солнцем ракит смешивается с медвяным ароматом разноцветья-разнотравья и с ничем не сравнимым тончайшим фрагрансом, который источает притаившаяся в ворсистом зелёном ковре дикая земляника – умирать не хочется! Правда, буколическую идиллию нет-нет да и нарушают задранные к лазурному небу задницы пожилых преимущественно баб: пугая бабочек и шмелей, природных медосборщиков «в законе», они в хищной торопливости захватчиков спешат урвать свой кусочек нехитрого «собирательского» счастья. Иногда чудесные земляничные ароматы можно уловить даже в середине осени. Но нынешнее лето не задалось, и всё вокруг заполняет сейчас запах гари – постарались не молнии и не солнышко, а неприкаянное муромское хулиганьё.

Неудачным нынешнее лето оказалось и для работников колхоза «Пойма». Вернее, для колхозного стада: всех тридцать пять бурёнок и одного быка-производителя в начале весны пришлось забить по причине поразившего парнокопытных заболевания. Одно к одному: трава на пойменных лугах уродилась плохонькая, будто прознала о коровьей эпидемии – зачем из кожи вон лезть? Скосить карликовую траву «пойменцы» в этом сезоне не сподобились: то ли из-за дефицита солярки, то ли по лености, то ли по приказу пропившего мозги начальства. Поэтому вдоль Генкиного маршрута стояла непривычная тишь да благодать – раздолье для волка-одиночки. Такого звенящего тишиною безлюдья, какое наблюдалось здесь даже в разгар лета, Геныч не припоминал – что же говорить о середине октября? И Геныч наслаждался тишиной и одиночеством. В смысле безопасности тоже имелись положительные сдвиги: обычно трасса пробега обильно «заминирована» бурёнками, сейчас же он бежит раскованно, не боясь ежесекундно угодить в противоджоггеровские «мины-ловушки».

Траву по осени поджигали и прежде, но в этом году пожар распространился на восток и юг дальше обычного. Гарь подступила к зарастающему камышом и осокой озерцу Песчаному, возде которого традиционно устраивали свой стан-бивуак колхозные косцы.

Тропинка круто – более чем на девяносто градусов – вильнула вправо, повторяя береговой изгиб постепенно превращающегося в болото озера. Теперь Геныч поневоле забирал правее, а плохо видимое отсюда шоссе – левее; если не менять направление, их пути неизбежно должны пересечься.

Гарь всё тянулась и тянулась на юг и закончилась лишь у обычно пропитанной влагой кочковатой болотистой низинки. Дающая знать о себе приглушённым шумом дорога и столь же «малошумящий» Геныч продолжали сходиться. Но очередной прихотливый зигзаг извилистой тропки – на сей раз влево и чуть ли не назад, на север – вновь развёл в стороны пути джоггера и струящейся средь лугов и полей, как торопящийся на зимовку уж, асфальтовой змейки.

Преодолев крутой, но короткий подъем, Геныч пересёк запретную для обутых в «адидасы» непарнокопытных джоггеров зону – коровье тырло, летнюю резиденцию бурёнок. Каждое лето в прохладной тени молодых дубков и лип под присмотром одного-двух пастухов и собаки-овчарки здесь мирно отдыхали, вторично пережёвывая жвачку, безобидные коровы. Сейчас примитивный деревянный загон пустовал, даже коровьих лепёшек не было видно.

Плавный короткий спуск - и Геныч уже не под сенью отряхнувших листву «дерев», а в чистом поле. Вернее, на обширном лугу – главной сенокосной делянке в одночасье лишившихся «рогов и копыт» бедных «пойменцев». К её восточному краю спускается западный склон Зелёной Шишки, густо поросший уже не юными, но всё ещё молодыми дубами. Во времена Ивана Грозного дубравы в муромском крае преобладали, к нашим дням нескончаемые когда-то дубовые леса и рощи выродились в крохотные зелёные островки: у последних героев XX-го века руки привыкли не к топорам – к воющим бензопилам.

Геныч дотрусил до подножия холма и побежал вдоль западного склона на юг, перепрыгивая через выступающие из земли корни деревьев. Под защитой холма было ещё тише, глуше и безветреннее, нежели в чистом поле, а главное – приятнее, приватнее и уютнее. Шоссе и тропинка опять, в который уже раз, начали неумолимо сближаться. Шоссе было недалеко, и там, где Геныч обычно поворачивал на сто восемьдесят градусов, заходя на очередной круг, оно на мгновение показывалось из-за покрывающих холмик с тырлом кустов и деревьев. Этот короткий, если идти по прямой, отрезок от «мёртвой точки», где, вынужденно замедляя бег, разворачивался в обратную сторону Геныч, представлял собой грунтовую дорогу, которой иногда пользовались колхозные шофёры грузовиков, частники-автомобилисты и редкие в наше время «водители кобыл».

И вот сейчас по этому вполне проходимому и проезжему в такую сухую осень отрезку катил в направлении «мёртвой точки» явно не колхозного экстерьера автомобиль – это разглядел даже бегавший всегда без очков подслеповатый джоггер.

Что-то неприятно шевельнулось под мерно работающим сердцем. На сближение с Генычем двигался серо-стального цвета «мерседес» – возможно, тот самый, давеча стоявший на якорьке у «Якорька».

«Мать моя королева-девственница! – с отнюдь не весёлой бесшабашностью подумал Геныч. – Неужели я накликал беду своей писаниной?».

До «мёртвой точки» оставалось ещё минуты две медленного бега, и Геныч мог спокойно нырнуть в сбросивший листья дубняк, чтобы не встречаться ни с «мерседесом», ни с сидящими в машине людьми. Но ноги сами несли его вперёд, как обычно, опережая голову.

В самом деле, с какой это стати он должен прятаться в кустах или поворачивать оглобли? Выходя на пробежку, Геныч всегда ставил перед собой определённую задачу – не добежать намеченную дистанцию было для него не видимым миру, но переживаемым им самим позором. Он испытывал внутренний дискомфорт от каждой такой, очень редкой, правда, «марафонской незавершёнки» и не успокаивался до тех пор, пока в следующий раз не наказывал себя за прошлое малодушие лишними километрами. Так какого же чёрта он должен прерывать забег и ломать только-только наметившийся в хорошо, как двигатель «мерседеса», прогревшемся «органоне» особый джоггерский кайф?

Всё так, всё правильно, всё верно, но это обречённое упрямство (упрямая обречённость) выдавало в Геныче типичного мазохиста. Его приятель Саня Баранцев, завидев неприятного ему человека или шапочного знакомого, просто переходил на противоположную сторону улицы. Геныч же в подобных случаях продолжал нести свой крест – кролик сам спешил в пасть удава.

Во времена Ивана Грозного одинокие путники бежали навстречу друг другу и бросались в непритворные объятия. Но в тёмные века загнобившего человеческие души Интернета, дающего возможность вступать в «общение» с себе подобными крокодилами, сохраняя анонимность, прайвэси и одиночество, завидевшие друг друга путники разбегаются в разные стороны со скоростями, недоступными даже электронной почте. Сегодня аббревиатура ПЛА означает не только Подводная Лодка Атомная, но и Поле Личной Автономии. Подобное страусиное поведение «общественного животного» можно осуждать. Но разве оно столь уж неправильно в бесконечно, как Великая Китайская Стена, в бесконечно тянущуюся «эпоху перемен», когда отнюдь не самопальными «калашами» всё того же китайского, русского и ещё черт знает чьего производства почти в открытую торгуют на базарах – как при Иване Грозном торговали знаменитыми муромскими калачами, изображёнными, кстати, на городском гербе.

«У меня слишком богатое воображение, – на бегу успокаивал себя Геныч. – Прямо-таки болезненное – ведь я какой-никакой, а писака!».

Писака-труссист был трусоват и вообще пуглив как ночная птица. А сейчас он трусил вдвойне, потому что глубоко вжился в образ неудачника-инженеришки. Геныч знал, что до неробкого десятка ему как до Луны. Но всё-таки имелся у него внутри некий тонюсенький стерженёк. Слишком тоненький, чтобы о нём можно было догадаться глядя со стороны.

«Мерседес» остановился в «мёртвой точке», метров на пятьдесят опередив бегущего на предвосхищённое им рандеву Геныча.

«От ментов ушёл, змею обошёл, о от «мерина» сивого колобку-бегунку не уйти», – подумал Геныч, всё ещё надеясь, что выбравшиеся из машины трое «кавказского» облика людей заявились в муромскую глушь не по его душу.

Трое усачей-бородачей развернулись веером, перегородив тропинку.

– Который час, дорогой? – с тонкой подначкой обратился к замедлившему бег Генычу красавец-мужчина с аккуратно подбритыми усами на бритом интеллигентном лице, удивительно похожий на покойного Джохара Дудаева.

– Бегаю без часов, – ответил, слегка задыхаясь, Геныч, переходя на шаг, а затем и вовсе останавливаясь.

– Счастливые часов не наблюдают, – глядя на джоггера с нескрываемым презрением, продемонстрировал потрясающее знание чуждой ему русской литературы второй, при усах и бороде, кавказец – вылитый Ахмет Закаев. – Что за чудо в «адидасах»? «Куда оно идёт, спросить дозвольте?».¹

Третий, похожий на террориста Хоттаба широколицый крепыш, по виду типичный «мясник», безусый, но с подковообразной чёрной бородой, лишь хмуро усмехнулся и, не сказав ни слова, в одно мгновение обнажил ствол, который тут же уставился в мокрое от пота лицо Геныча.

Геныч вгляделся и узнал пистолет «ГШ-18», недавно начавший поступать на «ходовые» испытания в спецподразделения антитеррора «Альфа» и «Вымпел». Некоторые технические характеристики этого новейшего оружия вскользь сообщил ведущий программы «Военная тайна» на канале “REN-TV”. Несколько лет назад в романах «Прокол» и «Норный пес» Геныч описал пистолет будущего – «спиттлер», во многом предвосхитив воплощённые в «ГШ-18» навороты, даже закодированное в названии число патронов в обойме предугадал. Выдуманный «спиттлер» был посильнее реального «ГШ-18» – идеал, к которому необходимо стремиться.

Но и настоящий, реальный «ГШ-18» был машиной хоть куда. И, как ни печально, в данный момент находился в руках человека, который внешним обликом и ухватками никак не походил на парней из «Альфы» или «Вымпела» – скорее на того, за кем спецназовцы охотятся: типичная «обезьяна с гранатой».

Чернобородый надавил на триггер, и Геныч невольно дёрнулся – так дёргается подвешенная на растяжке лягушка, в которую полоумный экспериментатор тычет лабораторным электродом.

Но выстрела не последовало.

Хоттаб беззвучно скалил белоснежные зубы, красавчик с подбритыми усами загадочно улыбался, а усато-бородатый притворно удивился, сопроводив дешёвую театральную гримасу по-театральному же поданной репликой:

– «Что? Испугался холостого выстрела?».²

– Ты откуда и куда, чудо-юдо гороховое? – на ломаном русском языке обратился к испуганному джоггеру Хоттаб.

«Чесать мою тарелку частым гребнем – вот влип так влип! – подумал взмокший более от страха, чем от бега Геныч. – Лучше не бывало, но и хуже некуда!».

– Я-то из Мурома, а вот вас каким ветром сюда занесло?

Тонкие губы красавчика раздвинулись в по-прежнему загадочной улыбке ещё на сантиметр, чернобородый разразился весёлым смехом, а усато-бородатый, легко могущий быть принятым за славянина незнакомец всё с теми же убийственными для худсовета интонациями провинциального трагика продекламировал:

«Я безумен только при норд-осте; когда ветер с юга, я отличаю сокола от цапли».³ А ты, готов поспорить, не сокол и даже не цапля.

– Да он же вылитый баклан! – подхватил Хоттаб. – Может, не станем на этого дурика пулю тратить, а отрежем его глупую голову и пустим её вниз по реке? А?..

– Не спеши, Хоттаб, – стёр с лица вялую улыбочку красавчик. – Теперь он от нас никуда не денется.

«Неужели этот ублюдок и вправду настоящий Хоттаб? – подумал Геныч. – Но ведь Хоттаб убит. Выходит, в Чечне убили его двойника? Или этот душегуб – двойник Хоттаба?».

– Имя? – резко спросил красавчик.

– Геннадий, – ответил Генка. – А вас как звать-величать, господа не особенно хорошие?

Хоттаб ощерил зубы в хищном оскале.

– Слушай, ты, дерьмо русское! Будешь умничать, я в два счёта отрежу твой поганый язык! – Он спрятал пистолет и выхватил из ножен устрашающего вида тесак – Рэмбо зачах бы от зависти. – Отрежу и вывешу на Белом Доме вместо вашего паршивого флага!

– «Прошу тебя без шуток, друг-студент!»⁴ – бросил в лицо Генычу усато-бородатый и произнёс нараспев, апеллируя к друзьям: – «Нет в Русском королевстве подлеца, который не был бы отпетым плутом».⁵

– Да будет вам! – урезонил товарищей красавчик. – Он и без того всю Оку до самого Нижнего загадит, когда будет отстирывать портки… Ты вот что, Геннадий! – сказал он со зловещей ласковостью. – Зови меня Гасаном, а его, – он коснулся ладонью плеча усато-бородатого, – Абдурахманом. Ну а имя нашего «оружейника», – кивнул он на опять демонстрирующего безупречные зубы чернобородого, – как ты уже слышал, Хоттаб.

«Гасан, Абдурахман, Хоттаб, – мысленно повторил Геныч. – Ибн Хоттаб. Имена скорее всего ненастоящие. Впрочем, кто знает? Ну а я в таком случае Волька Костыльков,⁶ что ли? Можно умереть – но не со смеха».

Третья часть, одна треть «старика Хоттабыча» – красавчик – снова открыла тонкогубый рот:

– С тебя, дорогой Геннадий, пятьдесят тысяч долларов. Принесёшь их нам на блюдечке с голубой каёмочкой в течение месяца, в крайнем случае, двух – так уж и быть, разрешим тебе бегать и дальше. Не принесёшь – порвём на куски и вырежем всех твоих родственников до двенадцатого колена.

– Да каких пятьдесят, Гасан?! – укорил красавчика Хоттаб. – Этот голодранец и двух тысяч не сможет заплатить!

– Он и тысячу баксов не наскребёт, бедный конёк-горбунок, – авторитетно заявил Абдурахман. – «Он должен строить церкви, иначе ему грозит забвение, как коньку-скакунку, чья эпитафия: «О стыд, о стыд! Конек-скакунок позабыт!».⁷

– Не люблю я эпитафий! – хмуро возвестил Хоттаб, под взглядом Гасана вкладывая тесак в ножны.

– Кто же их любит? – Гасан подмигнул Генычу: – Так что ли, Геннадий?

– Вам придётся заказывать эпитафию на мою могилу за свой счёт, – попытался глупо отшутиться Геныч. – Для меня и двести баксов наскрести – неразрешимая «промблема».

– Я же говорю: баклан мелко плавает, – встрял Хоттаб. – Ока не Терек: труп приплывёт в Нижний без единой царапины, только раздуется от гордости за то, что при жизни был русской свиньёй.

Под воздействием неконтролируемого импульса Геныч вдруг развернулся и рванул с места в карьер. Звука выстрелов он не услышал, но уши ему пощекотало изрядно.

– Назад, говнюк!

Получать пулю в спину ох как не хотелось, и Геныч решил вернуться. «Решил» – смехота, братья, чистая смехота! Всё давно решили за него. Он понял, что попался на старую, всем известную уду, на которую в своей жизни попадается каждый второй писака.

Китаец Лао Шэ в романе «Кошачий город» предсказал собственную смерть. Он погиб от рук распоясавшихся хунвэйбинов – писавши эту книгу, Лао Шэ ещё не знал режущего русский слух отвратного словечка. И слово, и сами хунвэйбины появились позже.

Геныч тоже угодил в расставленный им самим капкан. Говорят, лисица в подобных случаях просто отгрызает попавшую в стальные челюсти лапу, дорогой ценой избегая самого худшего. Для Геныча это был не выход – слишком мелко, слишком больно, слишком неэстетично. Тогда уж надо перегрызать не лапу, а связывающую его с жизнью пуповину, которая забилась всякой дрянью и давно уже не обеспечивает полноценного диалогового режима. Интерфейс зарос ржавчиной, пылью, дерьмом. Тут никакая перезагрузка не поможет: из такого жуткого зависания путь один – вырубиться на хрен из сети и пробки на всякий случай вывернуть.

Геныч возвращался в «мёртвую точку». Он шёл не по доброй воле – его тащила на аркане богомерзкая книга. «Обратно вернётся опять» – не совсем удачные строки из замечательной песни «Одинокая гармонь». Ни жив ни мёртв от страха, Геныч тем не менее «обратно вернулся опять» – так подходит к краю пропасти без пяти минут самоубийца. Гармонь как инструмент Геныч не прилюбливал, но был чертовски одинок – это точно. И всегда одиночеством наслаждался – стихийный мудрец, буде не сказать, мудрила, проглотив при этом букву «р».

Удар Хоттаба свалил Генку с ног: простительно для поджарого джоггера, позорно для соплеменника могучего Ильи Муромца.

Поднялся Геныч до счёта «десять», деловито пососал разбитую в кровь губу, прислушиваясь к ощущениям: гемоглобин, антитела и сахар вроде бы в пределах нормы.

– Что вам от меня нужно?

– Да, пожалуй, ничего, – растягивая слова, процедил Гасан. – Я думаю, ты ни на что серьёзное не способен – ни на хорошее, ни на плохое.

– «Из жалости я должен быть жесток; плох первый шаг; но худший недалёк»,⁸ – продолжал глумиться Абдурахман. – Не бегай от нас, русская псовая борзая, а то мы тебе для начала поджилки подрежем.

– Какое к чёрту начало?! – прохудившимся бойлером муромской теплоцентрали заклокотал Хоттаб. – Кончать его надо по-быстрому, клянусь Аллахом! Всё равно будущего у него нет. Горло ему перерезать – и все дела. Пулю на него тратить жалко, верёвку тоже: этим муромским обмылком даже петлю толком не намылишь!

– Спокойствие, только спокойствие! – призвал товарищей к порядку красавчик Гасан. – Джентельмены мы или нет?.. Будущего у него не то чтобы нет – оно есть. Но туманное… Значит, говоришь, с деньгами у тебя не густо? – сочувственно уточнил он у Геныча – так сочувствует пришедшей на водопой антилопе большой зелёный крокодил. – Какой же полезный клок выстричь нам с такой паршивой овцы, как ты?

Геныч был оплёван, унижен, оскорблён. Но терпел – это было привычно, это было нетрудно. Он балансировал на краю пропасти, и край этот был двукрат острее ныне забытого советского бритвенного лезвия «Нева». Он ломал себя, призывая следовать фабуле книги – сигануть в пропасть всё-таки чуть менее интересно, чем продолжать жить на белом свете не видя света белого. По большому счёту терять Генычу было нечего.

– Если не подберёшь полезную для нас работенку сам, подберем её мы, – объявил Гасан. – Выплывешь – иди на все четыре стороны, нет – пеняй на себя. Ну а в случае отказа наняться к нам на работу Хоттаб тебя с удовольствием прирежет.

– «Умереть, уснуть – и только»,⁹ – продолжал кривляться усато-бородатый «артист».

– «Нет ничего, сударь мой, с чем бы я охотнее расстался; разве что с моею жизнью, разве что с моею жизнью, разве что с моею жизнью»,¹⁰ – окоротил Геныч неудачливого актера, вышибая клин клином.

– С твоей жизнью я тоже охотно расстанусь, – проворчал Хоттаб.

Над заречными просторами повисла пауза.

– Какая же работёнка тебе по плечу? – спросил Гасан.

Генкин язык прямо-таки чесался ответить: «Да мочить вас, гнид черножопых!», – но надо было строго следовать тексту «пьесы».

– Самая сложная, – неопределённо ответил Геныч, исподволь подготавливая единого в трёх лицах «старика Хоттабыча» к сенсационному заявлению «муромского Информбюро».

– Да что ты можешь, баклан?! – взорвался пятьюстами граммами пластида Хоттаб – 33,33% «старика Хоттабыча». – Может, возьмёшься Кремль взорвать?

– Ни Кремль, ни ГУМ, ни даже ДК имени Горбунова взорвать я не смогу. – Геныч выдержал догую паузу. – А вот хозяина Кремля…

Во всех шести глазах «старика Хоттабыча» что-то мелькнуло. «Хоттабыч» как единое целое не был шокирован – скорее немного удивлён, что Геныч прочитал его потаённые (и не очень) мысли.

А Геныч понял, что угадал желание террористов – эмпатия у него была как у психолога, продавца бэушной дряни и черного пиарщика вместе взятых. А ещё Геныч не в первый уже раз поразился тому, как точно предсказывает будущее его психоделический опус – ни дать ни взять настоящая Книга Судеб!

– Ты тайный киллер, что ли? – спросил, развлекаясь, Гасан. – Наши лучшие люди, бесстрашные воины Аллаха, никак подобраться к Бездорогину не могут, а ты, мешок штатский, хвастливый, собираешься в одиночку президента прихлопнуть?

– Это он со страху, – прокомментировал Абдурахман, наконец перестав цитировать из «Гамлета» после ядовитого Генкиного реприманда.

– Какого президента?! – вскипел негодованием Хоттаб. – Ты что, русская свинья, за дураков нас держишь? Да ты и ночную сторожиху не способен вырубить, Шурик комедийный!

– Тогда отпустите меня!

- Уйдёшь, когда прикажем! – быстро сказал Гасан. – Если план не фантастический, можно послушать, прежде чем Хоттаб повяжет тебе «колумбийский галстук».

– Его вроде бы в «чеченский» переименовали, – сказал Геныч.

– Плохо о нас думаешь, – с угрозой в голосе произнёс «принц датский» чеченского розлива.

– Дайте мне его минут на пять, – попросил сделавший зверское лицо Хоттаб, – и он перестанет думать и соображать!

– Хотите, чтобы я убрал президента, перестаньте угрожать и ёрничать, – проявил твердость Геныч. – План я разработал давно, даже повесть хотел написать о том, как сравнительно легко можно ликвидировать человека № 1. Но долго не решался замахнуться на такое, пусть и на бумаге.

– Пересрал, – тихонько вставил Гасан.

– Ну да, пересрал.

– Хватит беллетристики, – сказал по-актёрски начитанный Абдурахман.

– Чем конкретно думаешь ты поразить президента? – спросил Гасан. – Пулей? Стрелой? Кирпичом?

– Пуля – дура, штык – молодец, – заулыбался обладатель смешного акцента Хоттаб. – А мой ножичек подлиннее штыка будет.

– Ни первым, ни вторым, ни третьим, ни тем более четвёртым, – досадливо поморщился Геныч. – Не будет ни шума, ни пыли, ни крови.

«Старик Хоттабыч» – сразу все его сто процентов – засмеялся.

– Ай да трусливый русский затейник! – сказал, просмеявшись, Гасан. – Выкладывай в подробностях.

И Геныч выложил в подробностях – в мельчайших. Отморозки только головами покачивали, языками цокали да в потылицах почёсывали. «Старик Хоттабыч» был приятно удивлён и даже немного шокирован – о Волька ибн Алёша!

– М-да-а, – протянул Гасан по завершении изложения Генкиного «синопсиса». – Не знаю, что и думать. Сомнений, как вы, русские, говорите, вагон и маленькая тележка. Это всего лишь абстрактная схема, без привязки к конкретному времени и месту. А мы хотели бы знать, когда и где это можно осуществить.

Для Геныча ответить на эти фундаментальные (что? где? когда?) вопросы не представляло труда – бери да читай готовые ответы в собственном романе.

– Двадцать первого августа будущего года состоится открытие памятника Илье Муромцу, – начал Геныч. - Открытие будет приурочено к 1140-летию города. Съедется куча гостей – Муром ведь входит в пятерку старейших российских городов, уступая пальму первенства лишь основанному в V-м веке Дербенту. В общем, пьянка намечается грандиозная.

– Жаль только, президента не будет, – сардонически усмехнулся Гасан.

– Значит, надо сделать так, чтобы он был, – сказал Геныч жёстко. – И без того все хлопоты лягут на мои плечи. Уже легли – придумал-то всё это я! А обеспечить явку президента на муромский праздник – ваши проблемы. Явка строго обязательна. Не сумеете вытащить его хотя бы на пару часов в древний Муром – не будет и ликвидации.

Составляющие «старика Хоттабыча» части переглянулись. Как догадался великий эмпатор Геныч, «старик Хоттабыч» прибыл в Муром именно с целью прощупать почву для совершения покушения на Бездорогина!

Это вовсе не означало, что Муром является для террористов пупом земли. Геныч был уверен: злобная свора таких «стариков Хоттабычей» денно и нощно колесит по городам и весям России, вербует сообщников, обустраивает схроны с оружием и боеприпасами, фиксирует на видео местность. Невозможно предугадать истинно «броуновские» внезапные перемещения президента. Но чем больше городов и весей будет охвачено террористами, тем больше шансов подловить непредсказуемого Бездорогина. Когда-нибудь эти ребята добьются своего – теория вероятности подтверждает печальный вывод с безжалостностью железной математической логики. И в этом смысле заштатный Муром ни в чём не проигрывает ни Москве, ни Петербургу, ни славящемуся горнолыжной трассой городу Сочи. В конце концов, достали же Джона Кеннеди в захолустном, по тогдашним понятиям, Далласе!

– Ну что ж, – заговорил после томительной паузы Гасан. – Эту часть работы мы возьмём на себя. Вернее, её возьмут на себя деньги.

– Англичане утверждают, что деньги говорят, – поддакнул Абдурахман, основательно познакомившийся с культурой туманного Альбиона в период работы над ролью Гамлета.

– Без денег даже кинжал начинает ржаветь, – авторитетно подтвердил Хоттаб.

Гасан терпеливо выслушал особые мнения товарищей.

– Деньги сделают так, что президент захочет взглянуть на статую вашего Ильи Муромца, который почём зря гнобил наших единоверцев и братьев татар.

– Самому президенту «барашка в бумажке» на лапу сунете?

– Если бы объектом удара являлся не президент, сунули бы «зелень» прямо ему в руки, – сказал Гасан. – А в нашем случае придётся подмазать влияющих на него людей. Наша московская диаспора на паперти не стоит.

– Ещё бы – вы же не христиане, – резонно заметил Геныч.

– Не зарывайся, киллер на общественных началах! – одёрнул дерзеца Гасан. – План твой нас заинтересовал. Но решение должны принять на самом верху. А пока Аллах и Усама Бен Ладен будут одобрять твоё ноу-хау, побудешь у нас на коротком поводке. Прежде чем взяться за президента, ты должен проявить себя в деле. Потренируешься сначала на «кошечках», как говорил Балбес в кино про Шурика. Сперва заколбасишь какую-нибудь мелкую сошку, и если всё пройдет без сучка без задоринки, приступишь к подготовке покушения на главный объект. – Гасан ненадолго задумался. – «Кошечку» надо подобрать не совсем маленькую, но и не слишком большую… Кто у вас в Муроме мэром?

– Не помню, выбирали кого-то, – пошутил увязший в дерьме по самые ноздри Геныч, но террористы Стругацких не читали и не оценили юмора.

– Не дури, баклан! – пригрозил Генычу Хоттаб. – А то без дурной головы домой заявишься – порадуешь родственников.

– Так кто у вас городской голова? – повторил вопрос Гасан.

– Да так, всадник один без головы, – под не сулящим ничего хорошего шестизрачковым взглядом «старика Хоттабыча» продолжал загонять себя в угол Геныч. – Фамилия лошадиная – Буланов. Зовут Петром Петровичем. Как и большинство постперестроечных чиновников – бывший член компартии.

Гасан покивал головой.

– Кандидатура подходящая – хоть на тридцать третий съезд КПСС посылай джигита! Минута-другая в теленовостях будет обеспечена, а большего и не требуется. Но метод, который ты собираешься применить для ликвидации президента, для устранения Буланова использовать не стоит. – Гасан переглянулся с Хоттабом, затем в упор посмотрел на парящего в невесомости сюрреалистического кошмара Геныча: – Завалишь мэра из пистолета, это будет твоим боевым крещением.

– Пробой пера, – добавил некогда «сидевший на культуре» актер Абдурахман.

– Ты «волыну»-то когда-нибудь держал в руках? – скептически фыркнув, обратился к Генычу Хоттаб.

– Я старший лейтенант запаса, но оружия не прилюбливаю, – откровенно признался Геныч. – На «партизанских» сборах несколько раз палил из «макарова». При моей близорукости и треморе рук – нажил, поднимая штангу, – мой лучший результат на двадцати пяти метрах при трёх патронах в магазине – всего восемнадцать очков.

Чернобородый «эксперт по вооружениям» озабоченно пожевал губу.

– У нас трёхлетние пацаны больше выбивают… Для полной гарантии будешь стрелять в этого… как его… Буланова в упор, с одного-двух метров. Контрольный выстрел обязателен. В магазине будет всего три патрона, так что смотри, студент!

– Говорят, их неверный бог троицу любит, – не по-гамлетовски осклабился «принц» не датский, но ичкерийский.

– Ты всё понял, Геннадий? – подвёл предварительную черту Гасан. – Срок мы тебе даём по февраль включительно. Сейчас октябрь, есть возможность хорошо подготовиться. Продумай всё до мелочей. Пистолет с тремя патронами передадим тебе в начале февраля.

Хоттаб вновь на минутку обнажил ствол.

– Это бесшумный пистолет «ГШ-18». Мэра будешь валить из такой вот «пушки». Отстреляешься – вернёшь «дуру» нам, иначе отправишься догонять Буланова на пути в кромешный ад… Всё понял, русский свин?

– Да вроде всё понятно, – промямлил Геныч.

– Ничего он пока не понял, – объявил Абдурахман. – Он не верит нам ни на грош. Посмотрите на этого идиота: он принимает нас за азеров, грузин или узбеков, притащившихся в Муром торговать апельсинами, виноградом и просяными вениками. Он думает, это розыгрыш, господа!

– Ты, русский, больше так не думай, ладно? – убедительно попросил Хоттаб.

– И правда, Геннадий, что-то ты не очень напуган, как я посмотрю, – разделил сомнения товарищей Гасан. – А мы, повторяю, шутить не любим.

– Да нет, я напуган, – честно признался Геныч. – Но, видимо, недостаточно сильно. Я же говорил, что предвидел такой оборот в своей пока не законченной книге. Поэтому к моменту встречи с реальным кошмаром острота ощущений притупилась.

– Складно излагаешь, лейтенант «старшой», – довольно искренне похвалил Абдурахман, наиболее интеллектуальная составляющая «старика Хоттабыча». Вот так бы гладко и сработал – non verbis, sed rebus.¹¹

– Rerum novarum¹² касаюсь я, – вдругорядь отбрил ичкерийского горе-интеллектуала Геныч. – А неторенная дорожка богата сюрпризами – особенно наша, муромская.

– На муромской дорожке стояли три сосны, – ёрничая, фальшиво и со значением, затянул с ужасающим арабским акцентом Хоттаб, – прощался со мной милый до будущей весны.

– Точно, – подтвердил Гасан. – К началу весны станет ясно, насколько близко ты, Геннадий, будешь от края могилы. – Он вдруг сбросил шутовскую маску, сгрёб Геныча за грудки и рывком притянул к себе. – Отныне ты безрадельно наш. Будешь подчиняться нам беспрекословно – как опидоращенные «дедами» русские солдаты, которые попирают землю гордой и независимой Республики Ичкерия, выполняя безумные приказы очумевших от беспробудного пьянства вороватых прапорщиков и не имеющих чести офицеров. – Гасан выпустил из рук воротник спортивной куртки Геныча, оттолкнул его и демонстративно почистил руки. – За тобой будет установлено постоянное наблюдение – более плотное, чем на ваших обветшалых атомных электростанциях, которые в скором времени одна за другой взлетят на воздух…

Пока Гасан пудрил Генычу мозги. Абдурахман залез в салон «мерседеса» и достал оттуда портативный компьютер.

– Сообщи свои анкетные данные! – потребовал Гасан у попавшего как кур в ощип русского мужика. – И адрес с телефоном не забудь.

Геныч уже продался супостатам со всеми потрохами, поэтому кочевряжиться, как вначале, не рискнул и выложил требуемое – от судьбы не уйдёшь, она и на печи найдёт.

Абдурахман занёс данные в компьютер и удовлетворённо прищёлкнул языком.

– Всё? – спросил у него Гасан.

– Всё, – отрапортовал Абдурахман.

– Ну вот, Геннадий, отныне ты в электронном банке данных самого Усамы Бен Ладена, – сообщил Гасан. – Напоследок открою тебе маленький секрет, чтобы ты не задирал нос. Заруби на своем русском носу: не ты реализовал буйные книжные фантазии, а мы реализовали частичку нашего всеохватного плана по ликвидации президента. Не оправдывай собственную трусость, сочиняя байки о какой-то книге, в которой ты якобы предвидел свое ближайшее будущее. Да и какое на хрен будущее? Ни у тебя, ни у твоего народа будущего нет. Да будет тебе известно, патриоты Ичкерии совместно с нашими друзьями из стран Ближнего Востока ещё с осени 1999-го года расставляют по всей России ловчие ямы, западни и капканы на вашего президента. Не обольщайся: ты далеко не первый и не единственный киллер-любитель, завербованный нами для совершения покушения на вашего вожака. Наши люди прочесали уже двадцать три из восьмидесяти восьми российских регионов и завербовали восемьдесят ликвидаторов-дилетантов.

Гасан повернулся к Абдурахману, щёлкнул пальцами.

Абдурахман тоже щёлкнул – клавишами компьютера.

– Ну вот, – с явно слышимой подковырочкой в голосе сообщил он. – Крупников Геннадий занесён в список киллеров-любителей под номером восемьдесят один. Файл не подлежит стиранию и будет уничтожен только после полной утилизации компьютера, - прозрачно намекнул он на печальные Генкины перспективы. – Итак, ты – восемьдесят первый. Запомни свой личный номер, если память от страха не отшибло.

– В России восемьдесят девять субъектов федерации, – ощущающий себя как в наркотическом бреду Геныч понёс совершенную околесицу. – Наверное, вы забыли Чечню.

– Не Чечню, а республику Ичкерию, – напомнил долго молчавший Хоттаб. – Ничего мы не забыли, трусливый русский фашист. Ичкерия не восемьдесят девятая в вашей засаленной колоде, а самая первая и неповторимая. Она сама по себе, а на Россию мы плевать хотели!

– Хотеть – значит мочь, – сказал Геныч.

– Я слышал, из философов и интеллектуалов получаются самые безжалостные киллеры, – поведал Абдурахман. – Мы плевали и плюем, а вы утирались и будете утираться. А когда взлетят на воздух ядерные электростанции, вам и утереться будет нечем.

Гасан успокаивающе огладил плечо провинциального «гамлета», весь монолог которого состоял из одной-единственной фразы: «Кушать подано!».

– Остынь, Абдурахман, иначе киллер № 81 разорвёт выгодный для нас контракт. – А ты, затейник Геннадий, не вешай горделивого носа! Назвался груздем – полезай в кузов, так ведь у вас говорят?.. Да, вот что: обязательно устройся на работу, чтобы меньше привлекать внимания к своей антисоциальной личности, и постарайся быть как все. Мы с тобой свяжемся – это может произойти в любой момент. А сейчас нам пора. До конца года мы должны довести число киллеров-любителей до ста человек – это наша программа-минимум.

Гасан повернулся и пошёл к машине. Абдурахман и Хоттаб последовали за ним.

Синтетический «старик Хоттабыч» погрузился в «мерседес» и на малой скорости повёл машину к выезду на шоссе Муром – Навашино.

Непонятно, как держала басурманина теряющая последние капли крови и терпения много чего повидавшая на своём веку русская земля?

* * *

С момента встречи со «стариком Хоттабычем» жизнь Геныча потекла как во сне – психоделический «трип» нажравшегося ЛСД безнадёжного наркомана. Он увязал в контексте своей неоконченной книги, как компьютерный хакер Нео – в матрице. Но люди живут не потому, что существует смысл жизни, а потому, что существует жизнь как феномен – деваться особенно некуда.

Так уж повелось на Руси: знаменосцы всегда линяют быстрее флага. Ныне перекрасившиеся в демократов и апологетов капитализма матёрые коммуняки, заполонившие все без исключения «институции» якобы обновленной России, в своё время уродовали душу Геныча с самых ранних детских лет – и прямо, и косвенно. Геныч был безбожником и простить им этого даже за давностью лет не мог и не хотел. Галина Старовойтова, царство ей небесное, была трижды права, когда добивалась принятия закона о люстрации. С ней жестоко расправились, и святое дело отлучения бывших коммунистов от средней и большой власти заглохло в самом зародыше. А жаль!

Геныч ни на грош не верил «нуворишам» от политики, многие из которых до августа 1991-го года преподавали историю КПСС, марксистско-ленинскую философию (инопланетяне померли бы со смеху!) и научный, мать его в деньги, коммунизм. Поднять на кого-либо из этих хамелеонов карающую десницу у Геныча не заржавело бы, но до поры до времени он не знал, как выполнить задуманное, что называется, «технически». И, конечно, его удерживал от «благородной» мести страх наказания – больше, чем всё остальное.

Чеченскую проблему Геныч рассматривал крайне тенденциозно и субъективно. На телевизионные «пиар-заклинания» зажиревших чеченских котов из московской диаспоры, призывающих не думать плохо о всём чеченском народе, он всегда откликался сардонической ухмылочкой. Но временами в его гуттаперчевую душу закрадывалось нехорошее сомнение. Унижавшие и уничтожавшие русский народ террористы на мгновение представлялись Генычу кем-то вроде так называемых интелей, выведенных братьями Стругацкими в повести «Хищные вещи века». Интели были отчаянными людьми, патриотами. Они пытались любыми средствами расшевелить болото, заставить зажиревшего обывателя оторваться от корыта и посмотреть на звёзды. Интели вызывали огонь на себя, возбуждая в стране общую для всех эмоцию – пусть хотя бы ненависть.

Вряд ли русский народ можно назвать зажиревшим, но равнодушным, косным, пассивным – да. Провинциальному горе-интелю (пока что интелю на словах) было жалко и чеченцев, и русских, но больше всего – самого себя. Ему предстояло стать Гаврилой Принципом, Ли Харви Освальдом или кем там ещё. Погружаясь в тёмные пучины своей замусоренной, загаженной, искалеченной души, Геныч с тихим ужасом осознавал, что начинает понимать психологию деспотов, диктаторов и тиранов. Даже Гитлеру начинает сочувствовать и даже жалеть его. В знаменитом фильме «Иди и смотри» у белорусского подростка не поднялась рука выстрелить в пяти-семилетнего Адольфа Гитлера, вернее, в его портрет. Блестящая аллегория!

Люди не отдают себе отчёта в том, что франкенштейна ХХ-го века сотворили они сами: все вместе, всем дружным коллективом, всем кагалом, всем скопом, всей капеллой, всем миром – насквозь прогнившим, лицемерным, бездушным. Скрытая и явная ненависть обывателей к себе подобным «политическим животным» возвратилась к ним смертельным бумерангом в образе бесноватого фюрера, который, кстати, сказать, был не более бесноватым, чем любой из ныне живущих и здравствующих российских и закордонных политиков – достаточно только взглянуть на Жириновского.

Поднять руку на президента было не очень трудно – легче, чем на мэра города. Как правило, президент находится слишком далеко от верховодимого им быдла, скопища бандерлогов; мэр – чуточку ближе. Президент для отдельно взятого человека – во многом абстракция; мэр города весомее, грубее и зримее лидера нации, общающегося с низами в основном «через посредство» вездесущего «голубого спрута» с непропорционально толстыми первым и вторым щупальцем.

В убийстве президента нет ничего уникального, из ряда вон выходящего. Верховных правителей убивали всегда – на протяжении всей человеческой истории. Покушения на убийство лидеров нации давно стали для землян мирным делом – как и бесконечные междоусобные войны.

Между обожествлением и ненавистью – тонкая грань. Президент – одновременно и самый уважаемый человек в государстве, и «ниггер этого мира». Президент – одновременно и «кристально чистый» идеал для избравших его людей, и самый большой грешник, буде не сказать греховодник. Президент одновременно и до боли реален, и виртуален - как компьютерный Гарри Поттер. Всё правда и неправда обо всём – в том числе и о президентах.

Джон Леннон говорил: «… если ты пролез наверх, добился почестей, славы и денег, ты – подонок». В подонка выстрелить легче, чем в «неподонка». Думается, это могли бы подтвердить ныне покойные Ли Харви Освальд и Джек Руби (Яков Рубинчик). Погибшего от руки маньяка Джона Леннона, осознавшего себя подонком («… а были мы подонками»), Генычу было жалко неизмеримо больше, нежели Юлия Цезаря, Авраама Линкольна и тем паче всех этих прелюбодеев, лицемеров и сукиных детей из обширного клана Кеннеди, похоже, так и не осознавших себя подонками.

И всё же скатывающийся в ад киллер-теоретик подсознательно надеялся на то, что кривая его вывезет, и ему не придётся убивать ни мэра города, ни тем более президента. Геныч был слишком наивен и доверчив, а розыгрыши зачастую бывают очень правдоподобными и жестокими. Но самое, пожалуй, главное: Геныч легко поддавался на запугивание и угрозы физической расправы.

Сразу после Нового Года живущий в материальном мире на птичьих правах сомнамбулы «априорный» киллер устроился на работу по специальности в одну жуткую контору, явившуюся результатом сложного метаморфоза советской ещё МТС (машинно-тракторной станции, если кто не знает или забыл). На фоне творящейся в его заплёванной душе сумятицы стресс от вливания в новую «конюшню», сохранившую все отрицательные черты советских «дружных коллективов», был пережит Генычем легко и безболезненно. Геныч заступил на трудовую вахту не только потому, что боялся ослушаться Гасана – просто жрать стало нечего. Жена всё ещё надрывалась на рынке, остававшемся типичным базаром. Но теперь и Геныч стал приносить в обветшавший и насквозь промёрзший хрущобный дом лишнюю копеечку, которой, впрочем, хватало лишь на оплату квартиры, электроэнергии, телефона и кабельного телевидения. Мизерная «зряплата» едва превышала пособие по безработице. В этой долбаной конторе с до предела изношенным оборудованием и высоким процентом травматизма среди рабочих процветало беспробудное, на уровне хронически зудящего невроза, поголовное пьянство.

Стиснув зубы, коих у него осталось не так уж много, Геныч продолжал влачиться по жизни, капля за каплей теряя надежду на избавление.

«Старик Хоттабыч» не давал о себе знать; вездесущие эфэсбэшники, на медвежьи услуги которых подсознательно расчитывал Геныч, тоже ничем себя не проявляли. Похоже, эти увальни понятия не имели о Гасане Абдурахмане ибн Хоттабе, а идти к гэбистам на поклон Генычу ох как не хотелось – были на то свои причины.

Время «Ч» неуклонно приближалась, но не ощущалось никаких материальных признаков его приближения, кроме зловещего тиканья стареньких настенных часов да шелеста регулярно опадающих листков отрывного календаря. Геныч всё больше проникался убеждением, что стал жертвой глупого, пошлого и циничного розыгрыша.

Время лечит – Геныч стал понемногу оттаивать. Прикупил дешёвенький монитор и подключил его к подаренному добряком Вольдемаром 386-му системному блоку – техника на грани фантастики! Он ждал посылки из Мытищ-грязищ: Вольдемар должен был выслать экземпляр Генкиной рукописи «Кукловоды и марионетки», которую так и не удалось протолкнуть.

Горе-литератор почти успокоился и даже начал мысленно подшучивать над собой. Встреча со «стариком Хоттабычем» казалась теперь дурным, нелепым, сюрреалистическим сном – впрочем, несюрреалистических сновидений в природе не существует. Бессмысленная пахота на заводишке вытягивала из Геныча все соки; шняга-бытовуха отбивала всякую охоту думать, писать и смотреть на звёзды.

В начале февраля раздался однократный звонок в дверь. Была суббота, стрелки часов перевалили за полдень. Геныч находился дома один – редкий случай! – и пошёл открывать.

На пороге стояла измождённая женщина с пустыми глазами и бескровными ланитами – типичная затраханная жизнью рабочая лошадка, подрабатывающая в двух-трёх местах, в том числе и на почте.

– Крупников Геннадий Васильевич? – бесцветным голосом осведомилась курьерша-разносчица.

– Он самый, - кивнул Геныч, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

– Вам заказная бандероль. Распишитесь вот здесь.

Геныч машинально вывел крендель, так же машинально заплатил за доставку, закрыл за тёткой дверь и без сил привалился к холодной стене.

Бандероль была не бандероль – целая посылка. Довольно тяжёлая. Геныч знал, что рукопись «Кукловодов» весит более двух килограммов и даже без упаковки не пройдёт на почте как бандероль – только как посылка. Чувствуете разницу? Но и бандероль муромские «почтаники» домой адресату не понесут, не говоря уже о тяжёлой посылке. Минимум оказываемых ими услуг – доставка на дом почтового уведомления.