Трансплантация (сборник)

Трансплантация

Случилась эта история в небольшом, малоизвестном читателю городке России. Правда, неизвестной, как сей населённый пункт, могла остаться и сама история. Со всеми её героями. Хорошими, не очень хорошими и вовсе плохими. Россия большая. Мало ли что там, в её глубинке, происходит. Тем более в больничных стенах, где рядовых-то посторонних не слишком жалуют, а уж что касается пишущей братии, то её стараются вовсе в них не пускать. Впрочем, сами писатели да журналисты в стены эти тоже особо не стремятся, и если уж попадают, то, в основном, только на каталке. Притом, увы, довольно часто на ней же оттуда и выезжают. С одной только разницей — строго ногами вперёд. Своеобразная квалификация персонала, некоторые, характерные именно нашему здравоохранению, особенности оказания медицинских услуг и многое другое очень даже тому способствуют. Ещё раз, увы! Так что вряд ли истории этой грозило увидеть свет, если бы не одно обстоятельство. Можете не гадать — что же это за обстоятельство: цунами, грязевой сель, пожар, вулканическая активность, массовые беспорядки, криминальный беспредел… Не угадаете! Всё гораздо проще, хотя и включает в себя почти все вышеперечисленные бедствия.

В чётком соответствии с Конституцией небольшой городок глубинки России готовился к очередным выборам своего мэра.

История эта не слишком весёлая. И даже не знаю, отчего я начал её в несколько фельетонном стиле. То ли припоминая, что от смешного до трагического один шаг. То ли чтобы не отпугнуть от темы моего читателя, а может даже, и самого себя. Не знаю, но не решился я использовать в повествовании лишь чёрные краски. Хотя именно таких красок заслуживало всё, что находилось и происходило в маленькой, коек на двадцать, не более, районной больнице. Всё, кроме самого святого её места — кабинета главного врача.

Представьте. Великолепная, под евроремонт, отделка. Современная, цвета красного дерева офисная мебель. На подвесном потолке тяжелая хрустальная люстра. У окна сменяет один новостной сюжет другим широченный экран японской телевизионной панели. Над панелью изысканно расписанный, похожий на древний ковёр, плакат с золочеными буквами текста клятвы Гиппократа. В углу тяжелым бронзовым маятником отсчитывают время напольные, под старину, часы. На стенах рамки с какими-то грамотами, дипломами и фотографиями хозяина сего кабинета в компании с крупными, по местным масштабам, чиновниками. В обнимку, при рукопожатии, с рюмкой, со спиннингом, на охоте. На особо почетном месте над руководящим столом приветливо улыбается с портрета действующий районный мэр Анатолий Ильич Кручилин, фактурный, уверенный и располагающий к себе современный мужчина-политик лет пятидесяти. Симметрично точно под мэром Кручилиным в кожаном кресле главврача восседает и сам Степан Андреевич Лисин, моложавый холеный мужчина лет сорока пяти, с ухоженными, явно кое-где подкрашенными волосами. Напротив Лисина удобно устроился на мягком пуфике небольшого росточка, коренастый и круглолицый Петр Михайлович Бубукин, весомый чиновник, один из руководителей райздрава. Перед мужчинами на сверкающей полировкой столешнице полупустая бутылка «Хеннесси». Рядом две засаленные граненые рюмки, чашечки с недопитым кофе, надкусанные бутерброды с сыром и колбасой, хрустальная пепельница, наполненная окурками. Долгий, но, по всей видимости, всё же подходящий к завершению разговор внезапно прерывается поднятым вверх указательным пальцем Бубукина, переключающим внимание собеседников на многодюймовый экран телевизора с местными новостями. Далеко не с первой попытки нажав на нужную кнопку серебристого пульта, Бубукину удается включить звук.

— Слышал, Степан Андреевич? — Телевизор затих — Бубукинский палец быстро отыскал нужную кнопку. — Прямо скажу тебе, вовсе даже не фанат я этого нашего Кручилина, но никаких Егоровых, а тем более Барасовых нам уж точно не надо. — Положив на место пульт, Бубукин достал из пачки тонкую дамскую сигарету и с явным удовольствием закурил.

— Да, Пётр Михайлович, на кой нам они все нужны? Пусть уж Кручилин этот сидит. Тем более, дело знает, не отнимешь. Впрягся в воз и тащит.

— Не зарывается. — Бубукин попробовал выдохнуть кольцо, но не получилось. Вместо него над бутылкой проплыла какая-та сизая извивающаяся змейка, напоминающая атрибут эмблемы здравоохранения. — Похоже, что если и ворует, то по-честному. А кто сейчас не ворует?! С людьми работать умеет. Район наш как пять пальцев своих знает. Не то что эти залётные. Давай, Лисин, за Кручилина!

— Точно, Пётр Михайлович, — Лисин налил по полной, — давайте за мэра! — Бубукин встал из-за стола, подошёл к портрету улыбающегося Кручилина: — Будь здоров, Анатолий Ильич! Районная медицина с тобой! Правильно, Степан Андреевич?

— Правильно, Пётр Михайлович. Поддержим! За победу! В первом туре!

— Смотри, Степан Андреевич! От тебя теперь тоже многое зависит. Если мы с затеей нашей до выборов отстреляемся, то это, я тебе скажу, дополнительных пять-шесть тысяч голосов Кручилину добавит. — Подмигнув портрету мэра, Бубукин снова занял свое место на мягком удобном пуфике.

— Это как минимум! — вновь согласился с начальником главврач. — Впервые в мире трансплантация в условиях рядовой, считай, поселковой больницы. Не слабо?

— Не слабо, не слабо! Ты, Лисин, постарайся, а мы уж с Кручилиным СМИ на всю катушку подключим! Может, даже и федеральные. Пресс-конференцию сорганизуем. Они на такой… как там его… информационный повод… вспомнил же… как мухи на мед. А если еще коньяк с шампанским проставим… Так что старайся, Лисин, старайся! — Бубукин вновь попробовал выдохнуть кольцо, но опять неудачно.

— Постараюсь, Пётр Михайлович! Задача ясна — успеть с операцией!

— Смотри, если Кручилин на выборах пролетит, то нам с тобой прямая дорога… догадываешься, куда?

— Понятно куда — на биржу труда! — Лисин глупо улыбнулся.

— Стихоплет. Шекспир с Резником. — Бубукин не слишком высоко оценивает экспромт подчиненного. — А «сижу за решеткой в темнице сырой…». Это тебе в голову не приходит, а «…вскормленный на воле главврач молодой»? Так что, смотри!

— Да не нервничайте, Петр Михайлович, успеем. Все будет тип-топ.

— Что-нибудь держит, Лисин?

— После того как вам, Пётр Михайлович, удалось с «органами» договориться, можно считать, что почти готовы. Спасибо!

— Значит, не подвели органы? — Бубукин удовлетворенно хмыкнул. То ли от гордости за «органы», то ли от неожиданно вылетевшего изо рта ровного кольца дыма.

— Не подвели! Как обещали, так и доставили. Притом не просто хирурга, а Кольцова!

— Тот самый Кольцов? — Бубукин затушил сигарету, сдунул со стола оброненный пепел. — Сергей… как его там? Отчества не припомню…

— Да, Пётр Михайлович, тот самый. Сергей Иванович Кольцов. Профессор. Мировая величина. Сто двадцать успешных пересадок. Всего три неудачи. Всего три! Представляете! Познакомить? Он наверху, в ординаторской.

— Не надо, Степан Андреевич, — остановил главврача Бубукин. — К чему нам с тобой перегаром светиться. Не пойму только, как столь великий на поселение к нам залетел? Вроде «дело врачей», слава богу, уже неактуально. Две тысячи девятый на дворе.

— Не повезло Кольцову! В те самые его «три неудачи» какой-то дюже серьёзный чин попал. Не то депутат, не то судья, не то бандит.

— А тут одно другому не мешает. Зачастую очень даже успешно сочетаются. Сам знаешь. Ну-ка, Степан, налей ещё рюмец. — Бубукин придвинул свою рюмку ближе к Лисину.

— Куда катимся с этой коррупцией? Противно, честно скажу, — поморщился Лисин, разливая коньяк. — А чин тот серьёзный, короче, помер. Поговаривают, что и вины Кольцова вовсе даже не было, но шум нагнали неимоверный. Да и сам Кольцов нет чтобы в ногах высоких поваляться, зализать кому там что нравится. Так нет, не тот Кольцов! Против ветра пошел. Итог понятен! Колония-поселение и наша доблестная больница.

— Как говорится, нет худа без добра. — Бубукин поднял рюмку, понюхал содержимое, тоже поморщился. — Ну, давай, Лисин, за успех твоего, отдаю должное, амбициозного проекта!

— За успех нашего амбициозного проекта, Петр Михайлович! — Лисин тоже поднял рюмку. — Стрельнем так стрельнем!

— Кольцову всё правильно объяснил?

— Да так и объяснил, Пётр Михайлович. Как учили. Операция проходит гладко — через пару месяцев домой, Кольцов. Что-то не так — будешь, Кольцов, больным утки подносить, от звонка до звонка.

— А то и дольше!

— И это сказал. Так что он всё понял и уже операционную практически оборудовал. Не хуже чем в Склифосовского выглядит! Кое-что я временно из областной перетащил, чем горздрав помог, чем вы. Так что сложности теперь только с донором. Четвертая группа крови, резус отрицательный. Страшно редкая.

— Тем паче у нас… — Бубукин тяжело вздохнул, поднялся с пуфика, подошел к окну и, очень печально всмотревшись в неказистую даль, наконец подобрал слова: — У нас, в Мухосранске.

— В том-то и дело! — Лисин, похоже, не обратил внимания на начальствующую тоску. — Тут опять на вас вся надежда. А пока вы ищете, я могу клиента к операции готовить. Могу прямо сегодня принять. Только вместе с аппаратом для гемодиализа. Выпьете ещё, Пётр Михайлович?

— Налей по последней, — не заставил себя долго уговаривать Бубукин. — Аппарат хоть сейчас дам. Но смотри, Степан Андреевич, может, лучше подождать, пока донор не высветится. Как бы у тебя не сбежал. Опыт у Маракина, сам знаешь, какой. Пять побегов. В СИЗО ему понадежнее будет.

— Коньячок отменный. Утром голова свежая, как и не пил. — Лисин в очередной раз наполнил рюмки.

— Хорош, куда льёшь-то? — Бубукин вновь водрузился на мягкий пуфик.

— Вот бутерброд ещё берите. А шестого раза, Пётр Михайлович, не будет. Это он раньше бегал, пока здоровеньким был. А сейчас, Маракин ваш, куда он сбежит-то — на тот свет? А тут и донор, и Кольцов, и условия все. Притом «За сущие копейки!».

— Маракин такой же мой, как и твой. Думай, Лисин, чего говоришь. — Бубукин укоризненно покачал пальцем. — Но, в общем-то, ты прав. На свободе ему не то что двух почек не видать, скорее, последнюю больную отобьют.

— Тем паче что и в СИЗО Маракин ваш, в смысле наш, всё одно долго не засидится. Быстренько вытащат. Это вам не воришка какой мелкий. Того обязательно до суда доведут и впаяют по самые не балуй.

— Да уж, — согласился Бубукин. — Знаю я их, стервецов. Впаяют! Чтобы в следующий раз крал побольше, дабы было чем с судом расплатиться.

— За ваше здоровье! — Не совсем твердой рукой Лисин поднял рюмку.

— Спасибо!

Оба собеседника с причмокиванием выпили коньяк. Закусили бутербродами. Бубукин с колбасой. Лисин с чем осталось — с сыром.

— Знаешь, почему колбаса эта докторской названа? — Бубукин доел бутерброд и громко икнул. — Извини. Кто-то меня вспоминает. Уж не Кручилин ли? Так вот докторской её назвали после того, как мясокомбинатовский санврач при заборе фарша на анализ поскользнулся! Понял?

— Не совсем, — смутился Лисин.

— Упал доктор в мясорубку. Так что будь осторожен.

— Буду, обещаю, — похоже, что до Лисина так и не дошёл юмор начальника.

— Ладно, — ещё раз громко икнув, подвёл итог Бубукин. — Завтра встречай клиента. Головой за него отвечаешь. Тоже мэр как-никак! Пусть и ночной.

— Теневой, Михалыч. Теневой!

— Да хоть теневой, хоть ночной, хоть полуденный. Но смотри у меня! Зарежешь — такой беспредел начнется! Такие разборки! Не дай бог! С этим хоть порядок есть. Все уже поделено, с властями Маракин ладит, даже с тем же Кручилиным. Отморозков приструнил, залетных отпугнул. Да, кроме того, сам знаешь их «ответные меры». В случае чего отвернут бошки. Ни мне, ни тебе не поздоровится. Так что приложи всю свою медицинскую мощь.

— Приложу, Петр Михайлович, обязательно приложу. Все продумано. Персонал классный. — Лисин с трудом снял со стены диплом в рамке, сдунул пыль. — Больница в идеальном порядке. Сами убедились! Диплом вот от «Красного Креста» намедни получили. «За заботу о пациентах». Не хухры-мухры.

— Видел, видел, — даже не взглянув на диплом, проворчал Бубукин. — А вот Гуреев твой опять жалобу настрочил. Её я тоже видел! На трех листах. И про грязь, и про суп без мяса, и про хамство медсестричек твоих «классных», как ты изволил выразиться, и про вид на помойку из окна. Про все, короче. Когда угомонится? Сколько я тебя прикрывать буду?

— Потерпи, Михалыч. Два понедельника, максимум. Грешно, конечно же, так говорить, но в легких у Гуреева одни метастазы остались. — Лисин никак не может нащупать гвоздь, чтобы повесить назад диплом.

— В мозгах у него метастазы. Ладно. Будь! — Бубукин с трудом поднимается с пуфика.

— Может, ещё разик по последней? — Лисину, наконец, удаётся водрузить на место диплом. Удовлетворённо крякнув, он возвращается к столу.

— Давай, Степан! Только по самой последней. Даже садиться не буду.

Выпивают, закусывают разломленным пополам остатком бутерброда Лисина. Тем, что с сыром. Не успев дожевать, они вздрагивают от грохота падающего вместе с гвоздём диплома «Красного Креста». Осколки стекла разлетаются по полу.

— Всё! Песец заботе о пациентах, — резюмирует главврач.

— Полный песец, — соглашается Бубукин. — Да и хрен с ней, с заботой. Поехал я. Пора.

— Позвольте уж до тачки шефа проводить!

— Провожай! Много я тебе, Лисин, позволяю. Смотри у меня.

Нетвердой походкой, поддерживая за локотки друг друга, оба служителя районного здравоохранения покидают прокуренный кабинет. Во дворе больницы Лисин вместе с услужливо распахнувшим заднюю дверцу водителем запихивают Бубукина в синий райздравовский «ниссан». Пётр Михайлович изрядно захмелел, но, тем не менее, не забывает скомандовать водителю дать прощальный «спецсигнал» и включить мигалку.

На втором, и последнем, этаже больницы, точно над кабинетом главврача располагается небольшая, метров пятнадцать — двадцать комната. Над её дверью висит выцветшая табличка — «Реанимационное отделение». Правда, войдя внутрь комнатёнки, об этой грозной табличке как-то сразу забываешь. Потрескавшиеся потолки, протертые линолеумные полы… Палата трёхместная. На одной стандартной больничной койке дремлет Александр Нефёдов — совсем еще юноша. Годков пятнадцать-шестнадцать, не более. Бледное осунувшееся лицо с капельками пота на лбу, тяжелое хриплое дыхание. На пыльном экране в изголовье тревожные всплески старенького кардиографа. Рядом на проржавелом штативе капельница с мутным раствором. Чуть правее парнишки точно такая же капельница. Её прозрачная пластиковая трубка подключена к тонкой жилистой руке Гуреева — пожилого и очень худого мужчины. Свободной рукой он что-то сосредоточенно пишет в блокноте. Иногда его нездоровый горящий взгляд ненадолго задерживается на потолке, он задумывается, шевеля губами, затем снова начинает писать. Третья койка значительно комфортнее и отделена от двух других чистой белой занавеской. Койка пуста, но ждет явно нерядового пациента. Она тщательно заправлена, в изголовье свеженький штатив с капельницей и сверкающий хромом аппарат гемодиализа. На прикроватной тумбочке рядом с портативным телевизором букетик сирени.

— Санек, спишь? — отрывается от своих записей Гуреев.

— Нет, дядя Коля. Чего? — Саша приоткрывает глаза.

— Полста вместе пишется или раздельно?

— Полста? Вместе.

— Правильно, Сашок! Вместе! — вздыхает Гуреев. — Вместе мы с Катюшей моей эти полста лет и прожили. Теперь можно считать, всю жизнь. Осталось, как доктур наш незабвенный говорит, два понедельника. Впрочем, и насчет двух — это Степашка наш даже погорячился. Уж он-то не прочь меня и пораньше в морг переправить. Знаешь? Больной на каталке спрашивает санитара: «Куда едем-то?» — «Куда, куда — в морг». — «Так я же еще не умер!» — «Так мы еще и не доехали».

Гуреев весело хохочет. Кряхтя, с большим трудом встает с кровати и, волоча за собой капельницу, подходит к окну.

— Помойка опять полная. И воняет. Пиши не пиши. Все без толку. Мух полчища. Бак драный и грязный. Как халат мой. Завтра, может, поновее привезут. Бак в смысле, не халат. Халат тот вечен, как и мухи. В нем траурный марш Шопена слушать буду. Хоть бы газончик у помойки травкой зеленой засадили. Скамеечку поставили. Кустик сирени ещё неплохо бы. Больше ничего и не надо. Увидеть и помереть счастливым. А, Сашка!

— Вон тебе сирень, дядя Коля. На тумбочке. Даже понюхать можешь. С пятью лепестками на счастье поискать.

— А чего? Поищу. Только не себе, а тебе на счастье. Тебе оно нужнее.

— Ладно, дядя Коля. На одной каталке в морг повезут. Тандемом. Тут недалече. Левее помойки.

— Эх, Саш, попадись мне тот твой подонок на иномарке. Я бы его! Левее, говоришь? Нет, не видать. Помойка, и всё!

Не расставаясь с капельницей, Гуреев подходит к тумбочке за занавеской. Нюхает букет. Внимательно рассматривает цветы, шевеля губами, пересчитывает лепестки. Открывается дверь палаты. Входит главврач Лисин.

— А где Гуреев? — Лисин удивлённо смотрит на пустую койку. — Неужели свершилось?! Доехала, значит, каталка куда следует. Я тут ему вчера анекдот один рассказал. Пока ты спал. Юморной. А где, правда, кляузник-то наш? А, Нефедов? Никак и вправду помер?

— Жив я, Айболитушка ты наш, — раздается голос из-за занавески. — И не только жив, а еще и вот чего нашел. — Гуреев выходит со штативом с капельницей в одной руке и цветком в другой. — Пять лепестков! Сотни три цветков перебрал. Ты поди клятву Гиппократа столько раз не нарушал. Или нарушал? Ладно! Главное — вот. — Считает лепестки: — Раз, два, три, четыре, пять… будем скоро помирать. Знаешь, какое я желание загадал?

— Небось про травку и скамейку взамен помойки. Угадал?

— Мимо! — Искренне радуется Гуреев. — Я вот что загадал. Что помру раньше тебя.

— Тут ты молодца! С меня компот.

— Но раньше ровно на один понедельник! Запомни, доктур Ватсон. Уж бандиты ли пришьют или компотом тем же подавишься — не знаю. Но на один понедельник, не больше! Я редко ошибаюсь. Дар у меня такой. В мозгах, чай, метастазов нет. Понял?

Вновь открывается дверь. Санитар аккуратно ввозит в палату каталку с пациентом. Мужчине лет сорок. По самую шею он накрыт белой простыней. Только руки, в характерных для криминала наколках, скрещены на груди.

— Что, долго жить будет? — реагирует на наколки Гуреев. — Я же тебе говорю, дар у меня такой.

В ногах нового пациента простыня чуть съезжает с каталки, обнажая две ступни в носках. Один носок красный, другой ядовито зелёный. Гуреев подходит вплотную к каталке. С удивлением смотрит на разноцветные носки.

— Не угадал я с бандитом, — шепчет на ухо Лисину. — Бомж какой-то с твоей любимой помойки.

— Сам ты бомж! — тоже шёпотом негодует главврач. — Это Маракин! Слышал небось?

— Маракин? Маракин? — свободной от капельницы рукой чешет затылок Гуреев. — Ах, Маракин! Слышал! Такой же бандит, как и ты. Всё-таки прав я насчёт понедельника…

— Эх, жаль, ты ко мне на стол операционный уже не ляжешь. А то я тебе, пока ты под общим наркозом, язычок бы подукоротил.

— Что к тебе на стол под наркозом, что прямо в гроб без наркоза. Разницы нет. В отличие от носков. — Гуреев вновь внимательно рассматривает разноцветные носки.

— Дальтоник он. Цвета не различает. Бомж! Ну, ты, Гуреев, и загнул! — Махнув рукой, Лисин подходит к Маракину. — Руслан Львович, вот ваша кровать. Тумбочка, телевизор.

— Цветной, специально для дальтоников, — мгновенно подхватывает Гуреев. — Одиннадцать программ и дивиди. Вот диски! Любые! Голые девушки? Есть! Или вы, может, голых мальчиков предпочитаете? Петушков, по-вашему. Пожалуйста! Тоже есть. Если вы, извините, зоофил, опять ниче…