Ты поймешь, когда повзрослеешь

Серия «Карамельный шар. Истории перемен»

Virginie Grimaldi

TU COMPRENDRAS QUAND TU SERAS PLUS GRANDE

© Librairie Arthème Fayard, 2016.

© Озерская Наталия, перевод на русский язык, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Пролог

Был обычный субботний вечер. Ничто не предвещало, что я буду вспоминать его всю оставшуюся жизнь, секунда за секундой. Наверное, так со всеми трагическими моментами – их переживаешь снова и снова, как будто перед тобой бесконечно прокручивается сцена из знакомого фильма.

Моя голова лежала на животе Марка. Мы смотрели девятую серию третьего сезона «Игры престолов» и ели суши, доставленные на дом. Мирно жужжал вентилятор, и мне было так хорошо, что будь я кошкой, я бы замурлыкала.

Когда зазвонил телефон, я вздохнула с досадой: кому пришло в голову беспокоить меня в такое время?

На экране высветилось: «мама». Я еще больше разозлилась: она ведь знает, что меня пугают поздние звонки! Да уж, лучше бы мне никогда в жизни не приходилось отвечать на них, а еще лучше – чтобы их вообще не было.

Но звонок был. Он пронесся ураганом по моей жизни полгода назад, и до сих пор у меня внутри все переворачивается при этом воспоминании.

Февраль

Понедельник, середина февраля. Дождь. Все сошлось одно к одному, чтобы этот день стал, мягко говоря, не самым веселым в моей жизни. Чем ближе я подъезжаю к месту будущей работы, тем сильнее мне хочется повернуть назад. Но табличка, прибитая к дереву, сообщает, что я уже у цели. А что если развернуться и поскорее уехать отсюда? Вряд ли кто-то заметит мой маневр…

Тем временем передо мной открывается вид на заросшую травой парковку. Я объезжаю ее и ставлю машину напротив здания, на котором красуется вывеска:

Даже буквам из кованого железа здесь невмоготу, и они стараются убраться подобру-поздорову. Может, и мне последовать их примеру? А вдруг в объявление о приеме на работу вкралась ошибка и это на самом деле дом каких-то «прелых», с которыми мне будет приятнее общаться, чем со стариками? Эта мысль меня слегка взбодрила.

Несколько шагов до входной двери показались вечностью. Первая ступенька – я все еще могу повернуть назад. Вторая – надо только добежать до машины… третья – и никто не узнает…

– Заходите, мы вас ждем!

Я даже не успела протянуть руку – дверь открылась и в проеме показалась высокая, плотно сбитая женщина с шапкой мелко вьющихся густых волос. Похоже, прическа служила ей держателем для авторучек – одна из них торчала в завитках. Мысленно я продолжала искать запасной выход или повод спастись бегством, но обратной дороги не было. И тогда я с вежливой улыбкой протянула руку женщине и тем восьми месяцам, которые мне предстоит здесь пробыть.

Она широко и уверенно шагала по белым плиткам пола, ее высокие каблуки громко стучали, а я семенила следом, соблюдая необходимую дистанцию. Вот нас разделяют две плитки – нет, это слишком близко. Я замедлила шаг – четыре плитки, теперь я в безопасности.

Мне хотелось одновременно стать невидимкой, умереть, раствориться в воздухе, развернуться на 180 градусов или отмотать все назад. Да, самое правильное – отмотать назад. Если бы это было возможно! Если бы мы встретились год или полтора тому назад! Тогда моя жизнь еще не напоминала фильм ужасов, в котором я, главная героиня, была девочкой для битья, пытающейся подняться после каждого нового удара… Тогда все было бы по-другому. Если бы мы встретились до того, как моя жизнь рухнула, придавив меня обломками, и раньше, чем мне пришла в голову безумная идея выбрать из всех предложений о работе именно это…

Черт меня дернул приехать сюда!..

Мы остановились перед белой дверью с табличкой:

Так вот с кем я несколько раз беседовала по телефону.

Директор прошла к своему письменному столу и сказала тоном, не допускающим возражений:

– Закройте дверь и садитесь.

Я озиралась по сторонам, пока она изучала мои документы. Кактус возле компьютера был единственным ярким пятном, оживлявшим обстановку. Секунды, которые отсчитывал будильник, казались часами, или просто сердце мое билось слишком быстро. Собравшись с духом, я пустилась в объяснения:

– Извиняюсь за опоздание. Я не знала, что при въезде в Биарриц ведутся дорожные работы, пришлось долго искать объезд…

Она вытащила ручку из волос, что-то написала на чистом листе бумаги и произнесла:

– На этот раз прощается, но, надеюсь, такое больше не повторится. Вы же понимаете: мы не можем заставлять ждать наших постояльцев.

– Да, понимаю.

– Это утро – вам на обустройство. Познакомьтесь с нашим заведением, осмотритесь, постарайтесь запомнить, где что находится. Во второй половине дня вы встретитесь с Леа Марнон, которую вы замените. Учитывая ее состояние, вы, я думаю, извините ее за то, что она не сможет уделить вам много времени. Но она постарается сообщить вам максимум информации за несколько часов. Думаю, этого достаточно, тем более что у нас мало пациентов, всего двадцать один, среди которых есть семейная пара. Они живут в одной студии.

– У вас студии?

– Да, так мы называем маленькие квартирки, – ответила она, вставая. – В каждой – небольшая спальня, общая комната с кухонькой и ванная. Итак, если у вас нет вопросов, я вас больше не задерживаю, у меня еще одна деловая встреча. Пройдите на ресепш к Изабелль, она вам покажет вашу студию.

Я тоже встала и направилась к выходу.

– Добро пожаловать в «Тамариск», – произнесла директор с улыбкой, вставляя ручку в свои кудряшки. – Пока вам трудно это осознать, но уверена: вам здесь понравится!

Я подумала, что легче подружиться с единорогом, чем ощутить радость жизни в хосписе. Очевидно, у этой дамы не все в порядке с головой.

Что ж, главное – не терять самообладания. Но какого черта я здесь делаю?..

Изабелль[2] идеально подходит вторая часть ее имени. У нее длинные черные ресницы, обрамляющие зеленые глаза. Даже будь у нее сплошь гнилые зубы, они не испортили бы красоты и очарования ее улыбки. Наверное, феям, склонившимся в момент ее рождения над колыбелью, перепало много хорошего, раз они так постарались. Когда я назвала себя, она тут же вышла из-за стойки и запечатлела поцелуй на моей щеке.

– Давай на «ты», ладно? – спросила она, не дожидаясь ответа. – Мы здесь все на «ты», кроме Анн-Мари и пациентов. Но мы их зовем по именам, мне кажется, так им приятнее. Так ты – Джулия?

– Да.

– Пойдем, покажу тебе твою студию, это во флигеле.

Она за руку потащила меня к центральному входу. Над вымощенной плиткой парковкой возвышались деревья, вокруг стояли скамейки. На одной из них сидела старая дама. Казалось, она ждет воображаемый автобус. В руках у нее была трость, через плечо висела черная сумочка, а губы были покрашены в тон с розовыми мокасинами.

– Все хорошо, Люсьенна? – спросила Изабелль, когда мы поравнялись со старушкой.

Старая дама повернулась на звук и, сфокусировав на нас свой взгляд сквозь затемненные очки, изобразила на лице улыбку.

– Все хорошо, милочка. Жду сына, мы собираемся пробежаться по магазинам. Вы знаете, я сегодня наконец сходила в туалет по-большому!

– Отличная новость! – воскликнула Изабелль. – Вы же знаете поговорку: стул с утра – весь день пройдет на «ура»!

Пока они разговаривали, я подумала, что сейчас им не до меня, а моя машина стоит в нескольких метрах отсюда. Я в два прыжка доберусь до нее, и они даже не заметят, что я позорно сбежала. Но чувство обреченности сковало меня по рукам и ногам, и я покорно поплелась за Изабелль.

Флигель представлял собой небольшое двухэтажное строение в нескольких десятках метров от главного здания. Вдоль фасада шли окна с белыми рамами и резные балконы.

– Здесь всего семь студий. Четыре нижних предназначены для родственников постояльцев, если они приезжают на несколько дней, и для пожилых людей, которые хотят познакомиться с нашим заведением, прежде чем поселиться здесь. А в трех студиях на втором этаже проживает персонал. Пойдем, я покажу тебе твою студию.

– Две из них уже заняты? – спросила я, поднимаясь по лестнице.

– Да, в одной живет Марин, в другой – Грег. Марин – это наша санитарка, она переехала сюда, когда рассталась со своим парнем. Марин – забавная, любит пошутить, хотя, между нами говоря, я нахожу ее немного развязной. А Грег – аниматор, он живет здесь, потому что в его квартире ремонт. Грег – красавец, но есть в нем кое-что, что мешает нам всем за ним приударить. Когда увидишь его, сама поймешь. Вот твой новый дом!

Изабелль открыла белую дверь и устремилась внутрь помещения. Детальный осмотр не занял у нас много времени, потому что студия состояла из темной ванной комнаты, оборудованной для людей с ограниченными возможностями, и спальни-салона, залитой светом. Судя по обстановке, тот, кто ею занимался, давным-давно отошел в лучший из миров. Здесь стоял доисторический буфет, древний телевизор, круглый стол, покрытый скатеркой, и двухместный диван с велюровой обивкой горчичного цвета. У стены примостилась маленькая кроватка. Довершали картину моего нового жилища бордовые шторы под велюр с претензией на роскошь. Мне хотелось заплакать, но совсем не от радости.

– А сейчас гвоздь программы! – вскликнула Изабелль, открывая балконную дверь. – Ты только посмотри, какой вид! Дух захватывает!

На десятки метров передо мной расстилался парк дома престарелых. Среди деревьев вилась тропинка, вымощенная белым булыжником, дальше – огород и заросли кустарника. Кое-где виднелись скамейки. Трава казалась неестественно зеленой, какой она бывает только в Стране Басков. За изгородью, служившей границей парка, шел пустырь, а ниже – безбрежный океан до самого горизонта.

– Ну, что скажешь? Правда, великолепно? – не скрывая гордости за свой край, спросила Изабелль.

– Да, это действительно очень красиво, – искренне ответила я, только сейчас осознав, как мне не хватало океанского простора в Париже.

– А что я тебе говорила? Это рай на земле. Не буду тебе мешать, устраивайся. Если понадоблюсь, ты знаешь, где меня найти.

Поглощенная своими мыслями, я даже не слышала, как захлопнулась входная дверь. Вид действительно потрясающий, с этим не поспоришь, но считать раем последнее прибежище людей, где они живут в ожидании смерти, мне кажется, мягко говоря, слишком оптимистичным. В сотый раз я спросила себя, зачем я сюда приехала и что собираюсь здесь делать. Как будто я этого не знала…

Все рухнуло в субботу вечером, когда умер мой отец.

Я сняла трубку и услышала тишину. Это всегда плохой признак, когда тишина выступает в роли собеседника в телефонном разговоре.

– Мама?

– …

– Мама, у тебя все в порядке?

У меня задрожали губы, как будто они первыми осознали всю глубину трагедии. Марк поставил телевизор на паузу. Я положила трубку. Одно из двух: или телефон матери не ловил сеть, или она случайно нажала на мой номер. Наверное, так и было. Но все равно я должна ей перезвонить и убедиться, что у нее все хорошо.

Когда она сняла трубку, в ее голосе слышались слезы.

– Девочка моя, у твоего отца был сердечный приступ.

– Как он сейчас себя чувствует? Ему лучше?

– …

– Мама, не молчи, скажи: ему лучше?! – прокричала я.

– Он умер, моя девочка, он умер…

И она начала сбивчиво рассказывать, что произошло, но до меня доходили лишь обрывки фраз. Кухня, собирались ужинать, жаркое, он упал, «скорая помощь», массаж сердца, все безрезультатно, сожаления…

Шли нескончаемые минуты, а мы продолжали плакать. Я сжимала телефон в руке, но больше всего мне хотелось сейчас сжать в объятиях свою мать. Потом я повесила трубку и сказала Марку, своему будущему мужу, что он может смотреть фильм дальше. Я легла на диван и положила голову ему на живот, как будто ничего не случилось. Каждая частичка моего тела отказывалась верить в реальность происходящего.

И только когда я зашла в ванную и увидела свой помертвелый от ужаса взгляд, реальность обрушилась на меня со всей силой. Мой отец умер, его больше нет, его больше никогда не будет. Он не ущипнет меня за щеку и не назовет «Жужу», не будет ворчать по поводу моих поздних возвращений, не сядет в зеленое кресло почитать свой любимый журнал, не поведет меня к алтарю, не откусит кусочек от багета, прежде чем сесть за стол, не оставит своих туфель перед входной дверью… Мы с ним не будем подшучивать над стряпней мамы, я не скорчу смешную рожицу, дотронувшись щекой до его щетины, и я никому уже не скажу «папа». Один из самых больших моих страхов стал реальностью. Моя жизнь рухнула, и ничего уже не будет как прежде.

Зеркало отражало обезумевшее от горя лицо. Животный крик вырвался из моего горла, затем второй, третий, и еще много, много других. Я вопила без остановки, стоя на коленях в маленькой ванной, пока не сорвала дыхание.

В голове крутилась одна мысль: поскорее встретиться со своими, прижаться к груди матери, быть рядом с ней. Но я была в Париже, а они – в Биаррице, и мне нужно было дождаться утра, чтобы сесть в поезд. В эту ночь я впервые узнала, что такое настоящее горе.

Иногда я на несколько секунд отключалась и забывала, что произошло, но реальность снова и снова грубо вторгалась в мою жизнь. Мой отец умер. Я представляла себе, как наслаждаюсь жизнью, лежа не песчаном пляже, но волна со всей яростью обрушивается на меня.

В следующие месяцы череда тягостных событий – сначала отец, потом мой парень, затем бабушка – накатила на меня такой же яростной волной, и я до сих пор не понимаю, почему не утопилась. Но неделю назад для меня мелькнул свет надежды: дом престарелых в Биаррице срочно искал квалифицированного психолога на время отпуска по беременности их сотрудницы. Возможно проживание. Перспектива работать со стариками привлекала меня так же мало, как объятья с пауками, но речь шла о выживании.

Холодный ветер пробирал до костей. В последний раз я окинула взглядом свое новое пристанище и пошла к машине за чемоданами. Вдруг луч солнца пронзил облака и коснулся океана. Как утопающий, который цепляется за соломинку, я увидела в этом хороший знак и указание свыше, что я сделала правильный выбор. Но я недолго утешалась надеждой – из парка донесся крик Изабелль:

– Полетт, вы опять забыли надеть памперс!

Психолог укладывала свои вещи в небольшую коробку, когда я вошла в ее кабинет. Она протянула мне навстречу руку и свой живот.

– А, ты, наверное, Джулия! А я – Леа, рада знакомству!

– Мне тоже очень приятно. Могу я чем-то помочь?

– Спасибо, я уже заканчиваю, – сказала она, складывая книги в стопку. – Анн-Мари тебе объяснила, почему я уезжаю?

– Меня наняли на время отпуска по беременности. Полагаю, что ты беременна.

– Всего четыре месяца, но у меня бывают схватки, поэтому я должна насколько возможно избегать стрессов. Мой гинеколог прописала мне длительный отпуск. У тебя есть дети?

– Нет.

– А мы пытались забеременеть целых два года, и вот теперь, когда это произошло, я не собираюсь терять ребенка из-за работы. Честно говоря, вроде бы и делать здесь особенно нечего, но устаешь как собака. Ты раньше где работала?

– В клинике эстетической хирургии в Париже.

– Гениально! Ты, наверное, на халяву много чего себе переделала?

– Только операцию по смене пола.

Она выдержала паузу, старясь сдержать ухмылку.

– Да ну?

Надо же! Она приняла всерьез мою шутку. Я решила воздержаться от описания операции по удалению пениса, чтобы, не дай бог, не вызвать у нее схватки.

– Я пошутила. Я действительно могла бесплатно сделать себе кучу операций, но я столько всего насмотрелась, что ни за какие деньги не легла бы под нож хирурга.

– Меня это не удивляет… Здесь приблизительно то же самое. Когда целый день общаешься со стариками, рано или поздно появляется желание умереть молодой. Ну, ладно, поболтали, пора за работу!

Мы подошли к письменному столу, и я открыла блокнот.

– Все личные дела постояльцев находятся в компьютере, – объясняла Леа, кликнув мышкой на несколько иконок. – Сюда мы заносим информацию, собранную за день, но в принципе у меня мало работы в кабинете. Как минимум раз в неделю я провожу беседы с каждым из пансионеров. Мы беседуем у них в студиях, поскольку их легче разговорить в привычной обстановке. Ты уже работала с пожилыми людьми?

– По окончании учебы я проходила стажировку в гериатрической клинике, но это было так давно, что и не вспомнить.

– Это не совсем то. У нас есть свои особенности, ты потом поймешь, о чем речь. Нашим старикам кажется, будто мы ничего не делаем для них, поэтому они не всегда готовы откровенничать. Я довольствуюсь тем, что спрашиваю, какое у них сегодня настроение. Обычно они чувствуют себя более или менее сносно. Если что-то не так, я прописываю им антидепрессанты. И не нужно себя корить за это: с учетом их возраста мы мало что можем сделать.

Хорош психолог! Судя по всему, она с ними не церемонится.

– Неужели? А мне кажется, что старики как никто нуждаются в том, чтобы излить душу.

– Посмотрим. Может быть, у тебя получится лучше, чем у меня, хотя я сомневаюсь. С ними ох как непросто. Я тебе больше скажу: я безумно рада, что ухожу в досрочный отпуск. И если ты продержишься до моего возвращения, с твоей стороны это будет подвиг. Пойдем, я тебя быстренько представлю им и поеду домой.

Леа, в буквальном смысле, как на крыльях полетела в общий зал. Я едва поспевала за ней. И я ее понимаю: будь моя воля, я бы тоже во всю прыть помчалась к выходу. Ее мрачный прогноз уничтожил последние следы энтузиазма в моей душе. У меня оставалась слабая надежда, что обитатели дома престарелых окажутся очаровательными и любезными людьми и помогут мне изменить отношение к старости. Но не стоило себя обманывать: этому не бывать.

Я не люблю пожилых людей. Вернее, я даже не знаю, люблю я их или нет, – просто они меня пугают. Они уже на «ты» со смертью, а мне бы хотелось как можно дольше оставаться с ней на «вы». Всю жизнь я так старательно избегала любого упоминания о смерти, что в школе даже невзлюбила историю, потому что в ней идет речь о давно умерших людях. И что греха таить: все старики на одно лицо, как младенцы или абрикосовые пудели. У всех одни и те же волосы – будь они свои или синтетические, – те же согбенные спины, дрожащие руки, очки и одни и те же нотки сожаления в голосе.

– Мы пришли! – сообщила Леа.

Двустворчатая дверь была закрыта, Леа нажала на ручку и толкнула ее. Я крепче прижала к груди блокнот, как последнюю преграду между мной и стариками, и проследовала за ней в общий зал.

Напротив двери полукругом сидели около двадцати постояльцев с морщинистыми, как печеные яблоки, лицами. Увидев меня, они хором воскликнули:

– Добро пожаловать, Джулия-я-я!

Изобразив самую профессиональную из всех возможных улыбок психолога, я наклеила ее на лицо. Неужели я когда-нибудь научусь отличать их друг от друга?

Леа умчалась домой, вручив мне ключи от своего кабинета и произнеся нараспев «до свидания». Она так быстро уехала, что ее спешка внушила мне некоторое беспокойство. Отныне психологом дома престарелых «Тамариск» буду я.

Видимо, в моих глазах мелькал такой ужас, что высокий брюнет – ручаюсь, он не относился к числу постояльцев – подошел ко мне, широко улыбаясь.

– Привет! Я Грег, аниматор. Ну, что, первый шаг всегда труден?

– Я просто немного растерялась, но это пройдет, спасибо!

– Не волнуйся, ты справишься. Представляю, какую мрачную картину нарисовала тебе Леа, ведь она – воплощение пессимизма. Пойдем, добавим ярких красок в ее мазню!

Он взял меня под руку и потащил к постояльцам, которые сидели молча, не сводя с меня глаз.

Грег представил меня. Каждому я пожала руку, стараясь запомнить их имена, но быстро отказалась от этой идеи. В памяти удержалось только пять: Люсьенна, дама с черной сумочкой, которая утром ждала сына на скамейке, Леон, который даже не соизволил оторвать взгляд от своего смартфона, Мэрилин с шарфом «Мисс Бабушка-2004», Луиза, сжимавшая мою руку немного дольше остальных, и Густав. Он спросил: «Собираетесь примирить нас со старостью? Спасибо, Ливия», – и громко расхохотался в ответ на мое замечание, что меня зовут Джулия. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что это всего лишь игра слов[3]. Этот же Густав, когда я пожимала руку последнему обитателю дома престарелых, вдруг принялся хлопать в ладоши и скандировать: «Речь…