Тысяча ключей Мерлина

Глава 1

Я лежал в своей кровати и смотрел на часы, которые показывали шесть утра, и умолял их про себя, чтобы цифры на электронном табло сменялись не так часто и дали мне возможность полежать в кровати и смачно потягиваться, прежде чем мне придётся встать и отправиться в университет. Я любил свой университет, но не так давно начавшийся третий курс успел меня вымотать. Хотя, возможно, подработка в баре по ночам меня выматывала? Маме выписали новые более дорогие лекарства, и вариантов не работать попросту нет, а ее пенсии как не хватало на лекарства, так и не хватает. С мыслью о маме я заставил себя подняться и выйти из своей комнаты.

Мы жиле не богато, можно сказать, что даже бедно. Ремонта наша квартира не видела со времен, когда в ней еще проживал мой отец, а учитывая, что я никогда его не видел в осознанном возрасте, а мне уже девятнадцать, выходит так, что ремонта не было всю мою жизнь — я улыбнулся.

Дверь со скрипом закрылась, и сидевшая на кухне, которая находилась в конце коридора, мама услышала и, улыбаясь, повернулась.

— Доброе утро, сынок, — произнесла она.

— Доброе, — ответил я и направился в ванную комнату.

Зайдя в ванную, я вновь услышал журчание воды из неисправного унитаза. Я несколько раз пробовал его починить, но никак не получалось, он каждый раз вновь начинал журчать, а иногда издавать звуки, больше похожие на рев какого-то животного. Я так хотел его поменять, но денег на это не было, и я, как и все остальное, отложил эту мечту на полку. Знаете, такую полку, которая находится на самом верху книжного шкафа, на которую можно забраться, если только забраться по пятиметровой лестнице. Это говорит лишь о том, что эта мечта была куда менее важная, чем сотни других, например, заменить радиатор отопления в спальне мамы, чтобы она не мерзла зимой и не одевалась в тысячу одежд, или хотя бы купить обогреватель.

Задумавшись о своих мечтах, я ударился ногой об унитаз, отчего я скорчился и в небольшой комнате дернулся к ноге и в тот же миг ударился лбом об раковину. Откинувшись назад, я, чуть не упав в ванну, успел схватиться за ее край и едва устоял, чтобы не перевалиться в нее, ведь уже не впервые меня наказывает сантехника, когда я мечтаю о ее замене.

Потирая лоб и ногу, я разделся и осторожно залез в ванну и включил воду, сначала услышал звуки ада, которые издавала душевая лейка, прежде чем из нее полилась вода.

Закончив мыться, я вылез из ванны и, обтершись, надел свежие трусы, которые прихватил из своей комнаты. Вытирая голову, я вышел из ванной и медленно направился на кухню, где все еще сидела мама.

Зайдя на кухню, я, закинув полотенце на шею, присел за стол, где мама перебирала свои таблетки, аккуратно раскладывая их в таблетницу на неделю вперед.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я, наблюдая за тем, как она тщательно отбирает каждую таблетку и, осматривая ее внимательно, чтобы ничего не перепутать, кладет в пустое углубление таблетницы.

— Да ничего, сынок. Все также там сям болит, но жить можно, — произнесла мама, посмотрев на меня. — Ты ешь давай, тебе сегодня на учебу с утра.

Забота в ее словах с одной стороны ласкала слух, но в тоже время давала нехилую такую пощечину, ведь это я о ней должен заботиться, а не она обо мне. Особенно учитывая, что мой папаша, после того как мама попала в аварию, сбежал, кстати, виноват в той аварии был именно он. Не захотел он жить с женщиной, у которой костей было переломано больше, чем их было на самом деле, которая на всю жизнь оставалась инвалидом с постоянно беспокоящими ее болями.

От этой мысли я нахмурил брови и слегка скривил рот от злобы, но в тот же миг перестал это делать, чтобы мама не заметила. Она знала, что я часто злюсь на отца и часто его вспоминаю, а точнее, что он нас бросил, поэтому я старался не показывать этой злости, чтобы лишний раз не подавать виду и не расстраивать маму. Она и так всю жизнь винила себя за все, что происходит с ней и том, как мы живем с ней сейчас. Лишнего расстройства я не хочу ей причинять.

Пошарив глазами по столу, я заметил два сделанных мамой бутерброда и кружку еще горячего чая. Схватив бутерброд, я жадно принялся его уминать, запивая обжигающим язык чаем.

— Не спеши, а то подавишься! — строго сказала мама, посмотрев на меня.

Я сбавил обороты, наслаждаясь бутербродом с маслом и колбасой, которая не частый гость в нашем доме.

Краем глаза я заметил, что уголки рта мамы нервно ходят. Я понял, что она что-то хочет сказать, но не может собраться с мыслями. Я не первый раз это видел, поэтому сразу понял, что вопрос связан с деньгами. Вспомнив, что она вчера ходила к врачу, я понял, что он, видимо, выписал новых лекарств, и именно об этом она хочет поговорить.

— Как вчера к врачу сходила? — спросил я, пытаясь зайти издалека, чтобы избежать неловкости с ее стороны.

— Да как! Как обычно, выписал очередных лекарств, — смущенно и слегка нервно ответила мама.

— Дорогие? — осторожно поинтересовался я.

— А когда были дешевые? — смущаясь, ответила она.

— Все нормально, Топор обещал сегодня дать зарплату за эту неделю наперед. Купим все, что там написал этот врач, главное, чтобы они помогали, — с улыбкой, дабы успокоить маму, ответил я и приобнял ее свободной левой рукой.

Сразу заметил, как с ее плеч словно спал тяжелый груз, и она немного расслабилась и улыбнулась, но продолжала чувствовать себя неловко, что было очень заметно.

— Сынок, ты прости, что со мной… — начала тут говорить мама, как я ее тут же остановил, перебив.

— Все нормально, ты, главное, не переживай. Денег я достану, хватит нам и на лекарства, и на все остальное, — произнес я, еще раз приобняв ее левой рукой. — И помнишь, я обещал купить обогреватель? Так вот, думаю, за эти выходные точно получится заработать на чаевых. Должны прийти толпы студентов первогодок на свои посвящения, я в них не очень верю, но Топор говорит, что в эти дни они неплохо зарабатывают.

— Обогреватель было бы славно. Зима уже близится, да и сейчас уже не жарко, — мечтательно ответила мама.

Доев бутерброды и залив их половиной кружки оставшегося горячего чая, я встал из-за стола, еще раз обнял маму и побежал в свою комнату собираться.

Запрыгнув в джинсы, я схватил черный рюкзак и, накидав туда тетрадей и уложив старенький, но еще вполне рабочий ноутбук, закинул его на плечо поверх куртки, выбежал из комнаты. Кинув взгляд на маму, я ей еще раз помахал, затем вышел из квартиры.

Закрыв за собой дверь, я увидел, что под дверью лежало письмо, вероятно, которое только что выпало из двери. Я удивился, ведь давно не видел, чтобы кто-то оставлял письма в дверной щели. Да и вообще, кому нам с мамой писать? Подняв письмо, я его осмотрел, но не увидел ни имени, ни адреса отправителя, а лишь адресата. Удивительно, но письмо было адресовано мне.

Пожав плечами, я закинул его в рюкзак и побежал в университет, чтобы не опоздать.

Выйдя из метро и устремив взор на университет, я окинул величественное здание сталинской эпохи. Мне всегда казалось, что это здание придает всем, кто в нем учится, особый статус. Иногда у меня возникает чувство, когда я выхожу вечером из него, что мне словно в кровь закачали интеллигентской, аристократической крови, так и хотелось выпить чая, откинув мизинец в сторону. Если меня кто-то спросит, где рождается интеллигенция в нашей стране, я без раздумья отвечу — «МГУ».

Пока я стоял и всматривался в величие этого здания, как вдруг в спину почувствовал толчок. Я обернулся и, забыв о том, о чем сейчас размышлял, хотел без раздумья обматерить того, кто это сделал, но этот порыв быстро утих, увидев своего университетского друга — Павла Оленева.

Паша был кем-то похожим на меня. Я имею в виду в том смысле, что он также, как и я, учился на бюджетном месте, и его семья была не особо богатая, в отличие от большинства наших одногруппников. Однако он все равно был лучше меня одет, и родители ему давали достаточно денег, чтобы хорошо обедать не только в столовой, но и в кафешках, в отличие от меня, который не обедал и терпел до вечера, чтобы поесть чего-нибудь списанного в баре или то, что разрешит съесть Топор бесплатно.

— Здорово! — радостно выкрикнул Паша, протянув руку.

— Привет. Ты чего такой бодрый и радостный? Ты на энергетиках? — с подозрением спросил я.

— Да неважно! Главное — сегодня пятница! А, значит, мы сегодня нажремся! И поэтому, друг мой, сегодня нам нужно найти девчонок на вечер, — похлопав меня по плечу, произнес Паша.

— Странная у тебя логика. Обычно девчонок ищут в барах вечером, а не днем на парах, не говоря о том, что мы и так там всех знаем. А еще самое главное завтра у нас тоже пары, если ты не забыл, и твоим планам чилить всю ночь не суждено сбыться, если ты, конечно, не собрался завтра забить на учебу, — произнес я и направился в сторону университета.

— Господи, почему ты такой душный? — расстроенно спросил Паша. — Вот умеешь ты обломать кайф.

— Я просто смотрю реалистично. А еще хочу тебе заметить, что девчонки в нашей группе и на потоке с нами никуда не пойдут.

— Это еще почему?

— А ты как это представляешь? Она будет ехать на своем Порше, а ты будешь по тротуару на самокате ехать до бара?

— Брат, время, когда мужчина должен был ухаживать за девушкой и везде за нее платить, уже прошло. Если у нее есть деньги, а у меня смазливое лицо, то почему бы ей не подвезти меня до бара и не заплатить за меня? Я позволю ей быть «самостоятельной» и «современной» женщиной! — с улыбкой, чуть ли не смеясь, ответил Паша.

На самом деле в его словах было что-то. И учитывая, что он действительно смазливый, и девчонки часто обращали на него внимание, он действительно мог бы проворачивать такую схему. Однако обычно девчонки из университета прекрасно знали его материальное состояние, и ему не удавалось провернуть ничего такого. Хотя с его слов такой прием у него несколько раз получался, но я, конечно, этого проверить не мог, отчего оставалось верить ему на слово.

— Да в общем это и не столь важно. У меня сегодня смена в баре, поэтому никуда все равно не пойду, — ответил я, подходя к лестнице в здание университета.

— Да забей ты на работу разок! Чего Топор тебя там не подменит на вечер?

— Паш, он, конечно, может и подменит, но сейчас у меня нет такой роскоши как уклоняться от работы. Мне нужны деньги, — сухо ответил я, войдя в здание.

Вслед за мной прошел и Паша. Разделавшись с придирчивым охранником, мы вошли в большой холл университета, после чего, оглядевшись, мы устремились к лекционной аудитории.

— И, кстати, отсутствие лишних денег и времени останавливает меня, чтобы с кем-то знакомиться. Я как ты не могу за счет девушки ходить на свидание. Максимум, что я могу предложить, это выпить чаю с бутербродами в старенькой хрущевке вместе с моей мамой. Это едва ли можно назвать заманчивым предложением, — произнес я, улыбнувшись Паше.

Паша внимательно слушал, словно взвешивал мои слова и пытался для меня найти какой-то вариант. Но, видимо, ничего не придумал, потому что он ничего не сказал и лишь молча шел вместе со мной, пока мы не зашли в огромную аудиторию, где еще почти никого не было, кроме нескольких студентов, которые так же, как и мы, пришли с запасом времени.

Поднявшись на середину аудитории, мы стали проходить к самому центру. Я всегда садился на самое удобное место по моему мнению, чтобы было достаточно близко, чтобы слышать преподавателя, но и достаточно далеко, чтобы он не услышал ни меня, ни Пашу. А Паша садился, по всей видимости, рядом исключительно из-за меня. Потому что до нашего знакомства он старался сидеть на самом верху и как можно дальше от лектора, чтобы ни он его, ни наоборот не было видно.

Просидев минуту молча, Паша не выдержал, выпалив:

— Ладно, черт с ним! Если Магомед не идет к горе, значит, гора придет к нему!

— Это ты о чем? — спросил я, но смутно догадывался, что он мне ответит.

— Я притащу кого-нибудь в бар, где ты работаешь! — с улыбкой ответил Паша.

Господи, как я надеялся, что он этого не скажет, но Паша явно не умел сдаваться и старался находить выход из любой ситуации.

— Как скажешь, — равнодушно ответил я в надежде, что мое безразличие заставит его передумать притаскиваться в бар. Но кого я обманываю, он при любом моем ответе сделал бы это, раз уже вбил себе это в голову.

Паша продолжал что-то болтать мне на ухо, но я его не слушал, ведь в аудиторию зашла она, и мой взгляд словно примагнитился к ней. Это была шикарная девушка стройная, высокая в белоснежной блузке, из которой вот-вот выпрыгнет ее грудь, черной, максимально короткой юбке и черных туфлях на высоком тонком каблуке. На ее плече висела небольшая черная сумочка, в которой едва ли может уместиться телефон, а в руках она держала серебристый ноутбук последней модели с покусанным светящимся фруктом. Откуда я знал, что он последней модели? О, я часто смотрел на него в интернет-магазине и мысленно мечтал его купить, чтобы все обзавидовались в университете и не думали, что я бедный как церковная мышь. Все это, конечно, придавало ей невероятную сексуальность, отчего каждый студент, находящийся в аудитории, не мог оторвать от нее взгляд, в ответ на что она смотрела на всех словно в статичной маске надменности, но мне казалось, что на меня она смотрела с еще большей, чем на остальных. Однако, что больше всего меня притягивало в ней, так это ее глаза. Большие голубые, словно два озера, глядя в которые, я словно растворялся и уже больше ничего не видел.

В моменте, когда она подходила к своему первому ряду, где она сидела специально, чтобы лектор не сводил с нее взгляд и обязательно поставил зачет автоматом, что происходило уже не первый раз, она подняла глаза и посмотрела на меня обжигающим и одновременно надменным взглядом, словно говоря, чтобы я даже не смел пялиться на нее.

Обжегшись об ее взгляд, я быстро отвел его на Пашу. Он в этот момент поймал мой взгляд, словно у загнанного щенка, которого шпыняет весь двор, и тут же посмотрел вниз на Алину и стоявшую рядом с ней подругу Вику. Улыбнувшись, Паша махнул Вике рукой, посмотрев на нее сальным взглядом. Девушка, заметив Пашу, закатила глаза и рукой показала, чтобы тот отвернулся и даже не смел на нее смотреть.

Паша посмотрел на меня с широко расплывающейся улыбкой, произнес:

— Понятно на кого ты там смотрел и вообще не слушал, что я тебе тут, распинаясь, говорю.

— О чем ты? — невозмутимо спросил я, пытаясь дать понять, что не понимаю, о чем он говорит.

— Ой, да ладно. Добровольская. Думаешь, я не вижу, как ты на нее украдкой смотришь и практически пускаешь слюни.

— Это неправда! — возмутившись, ответил я.

Паша ехидно закатил глаза, после чего, пытаясь показать все свое равнодушие, сказал:

— Забудь про Добровольскую, это не твоя лига. У нее отец владелец ювелирной фабрики и сети ювелирных магазинов по всей стране! Это даже не моя лига, хотя, надо признаться, если бы я хотел, то смог бы ее уломать на свидание, но мне она просто не нравится. А вот Вика — это, конечно, да, ее я точно уломаю рано или поздно.

— Я, конечно, ничего не хочу сказать, но мне кажется, она уже дала тебе отворот-поворот, — произнес я с улыбкой.

— Это просто наши с ней игры. Рано или поздно эта крепость падет!

— Ну удачи.

— Удача тут не нужна! Это выверенная тактика! — уверенно произнес Паша. — А вот тебе точно нужно забыть про Добровольскую, пока она не пожаловалось охраннику, который переломает ноги, или того хуже отцу, который похоронит тебя заживо.

Я кивнул головой, согласившись с Пашей, однако каждый раз, когда я смотрю в ее глаза, я вижу совершенно другого человека, не того, которым она появляется в университете. Может, я ошибаюсь, и просто хочу верить, что она милая, добрая, заботливая, честная, ласковая девушка, и Паша прав, что мне не стоит строить иллюзий на ее счет.

Выбросив эти мысли из головы, я сосредоточился на доске, тем более в это мгновение в аудитории появился лектор.

Когда занятия закончились, я поспешил домой, чтобы оставить вещи и успеть переодеться и как можно быстрее отправиться в бар и не опоздать. Сегодня мне точно нельзя опаздывать, особенно если учесть, что Топор обещал дать денег за всю неделю работы авансом. Паша остался в университете, пытаясь хоть кого-нибудь склеить на вечер.

Вернувшись домой, я, проходя мимо почтового ящика, заметил торчавшие счета. Достав их, я в мгновение развернул. Красный штемпель на каждом счете с информацией о подаче в суд, если счета не будут оплачены, меня уже давно не пугали, но вот растущие цифры в них меня пугали с каждым разом все больше и больше. Покачав головой, я решил, что после обогревателя нужно все-таки оплатить немного счетов, хотя бы за электричество, чтобы они не отключили его, а то обогреватель без него будет бесполезный.

Свернув счета, я закинул их в рюкзак, чтобы мама не увидела и лишний раз не расстраивалась, стресс только ухудшит ее здоровье.

Поднявшись на свой этаж, я со скрипом открыл дверь, и на кухне в конце коридора все также, как и утром сидела мама. От скрипа двери она развернулась, с улыбкой смотря на меня. Я закрыл дверь и, закинув в комнату рюкзак, прошел к ней, обняв с улыбкой.

— Как ты тут? Чем занималась? — с улыбкой присел я за стол рядом с ней.

Она с трудом встала со стула и медленно направилась к холодильнику, морща брови, скрывая боль, которую ей причиняла ходьба. Я тут же хотел подорваться со стула и направиться к ней, чтобы сделать то, что она хотела и усадить ее обратно на стул. Но не стал этого делать, а, лишь скрывая свое переживание, смотрел с натянутой улыбкой на нее. Она не любила, когда я делал за нее что-либо. Она часто меня просила о чем-либо, но очень не любила, когда я сам пытался что-то сделать за нее, на что она уже настроилась, отчего ругала временами меня. Я ее понимал, она хочет чувствовать, что еще на что-то способна и может приносить пользу, и оттого старался не останавливать ее, когда она с уверенностью и целеустремленностью что-то делала, даже не смотря на боль.

Достав из холодильника несколько кусочков хлеба, она закрыла его и взяла уже подготовленную стоявшую на кухонной тумбе тарелку, положив на край кусочки хлеба, после чего сделала еще несколько тяжелых для нее шагов, подошла к кастрюле, стоявшей на плите. Открыв крышку, она взяла половник, который был уже в кастрюле, и пыталась зачерпнуть суп дрожащей рукой, который расплескивался из него.

Я не выдержал и, подорвавшись с места, подбежал к ней, взял ее за руку с половником покрепче, чтобы она не дрожала, и вместе с ней зачерпнул суп и налил в тарелку, которую она подготовила. Повторив процесс еще раз, я забрал из ее рук тарелку, поставил ее на стол, а затем проводил ее до стула, усадив на него. Сев рядом с ней и тарелкой, я посмотрел на маму, после чего произнес:

— Спасибо за суп. Ты молодец! Без дела не сидела.

Мама улыбнулась, и я заметил в уголке глаза маленькую скупую слезу. Но это была не слеза грусти или печали, а слеза гордости, слеза радости, что она приносит пользу.

Быстрыми движениями я опустошил всю тарелку, работая ложкой словно лопатой, закидывая топливо в рот. Вытерев рот рукой, я встал из-за стола и, поцеловав маму в лоб, произнес:

— Спасибо, очень вкусно. Не скучай, я побежал на работу.

Убежав в свою комнату, я переоделся и, выложив университетские принадлежности, быстро скидал униформу бармена и сменную обувь в рюкзак. Застегнув его, я закинул на плечо и вышел из комнаты.

Мама стояла уже возле входной двери, с улыбкой провожая на работу. Я порой удивляюсь, как она так быстро передвигается, ведь я крайне быстро переоделся, а ей каждый шаг дается тяжело, еще и сопровождаемый невероятной болью. Подойдя к ней, я поцеловал ее в лоб, после чего уже хотел выйти, но, вспомнив, протянув руку, произнес:

— Чуть не забыл — рецепт! Я, когда закончу работать, забегу в аптеку и куплю все, что нужно.

Просунув руку в карман длинного синего халата, она вытащила свернутый рецепт. Протянув его, она хотела что-то сказать, но, видимо, поняв, что слов не находится, промолчала и виновато улыбнулась.

Взяв рецепт, я вновь ее поцеловал и выбежал из квартиры, закрыв за собой дверь. Выбежав из дома, я посмотрел на часы в своем старом пошарпанном телефоне с разбитым экраном, но еще вполне функционирующем. Часы показывали пять вечера, а значит, что у меня есть минут сорок, чтобы добраться до работы и подготовиться к работе до открытия, которое Топор делал обычно в шесть вечера.

Добежав до ближайшей станции метро, я на удивление быстро спустился и забежал в вагон. Через сорок минут, как я и планировал, я уже был на пороге бара, который был почти в центре Москвы в полуподвальном помещении в одной из старых сталинок.

Открыв дверь бара, я заметил стоявшего за стойкой натиравшего бокалы Анатолия Ивановича Бровкина, которого я, да и остальные сотрудники бара называли Топор. Барная стойка была в пяти метрах от входной двери и располагалась в углу. Вероятно, Топор специально сделал ее таким образом, чтобы бармены могли увидеть гостей сразу, как только они зашли, и приветствовать их в заведении, а может для того, чтобы всякие забулдыги и бродяги не прошмыгнули в туалет, дверь которого была слева между входом и барной стойкой.

В баре было несколько телевизоров, по ним показывали музыкальные клипы различных рок-групп, да и в целом в зале всегда играла рок-музыка. Учитывая этот факт, в баре едва ли можно было встретить приличных людей, да и цены были в среднем ниже, чем в заведениях в округе, отчего бар наводняли в основном студенты и любители рок-музыки в кожаных косухах, все забитые татуировками с ног до головы.

— Я не опоздал? — с улыбкой спросил я, глядя на Топора, прекрасно понимая, что у меня в запасе еще двадцать минут.

— Как раз вовремя. Переодевайся и принимайся за работу, а то я уже задрался вытирать эти чертовы стаканы! — произнес Топор, явно взбешенный протиркой стаканов.

Топор был весьма своеобразным. С одной стороны, он был вроде большого ребенка, который любил дурачиться со своими дружками, выпивать и стараться ничего не делать даже в своем баре, с другой стороны он был недобайкером, ходившим в брутальной косухе с кучей нашивок как у байкеров, но при этом он никогда не то что не имел мотоцикла, он даже не умел на нем ездить. Вероятно, именно поэтому он и заставлял весь персонал называть его брутальной кличкой Топор, которой его называют его друзья «байкеры». Честно говоря, я думаю, что это он сам себе придумал эту кличку, я бы даже и не удивился. И этому человеку было пятьдесят семь лет. Хотел бы я быть таким беззаботным и в тоже время увлеченным в его возрасте. Мне нравилось в нем одно качество, которое я хотел бы поиметь себе, он никогда не считал денег, ни на что не копил, ну если это не что-то крупное, конечно, вроде квартиры или дома. Насколько я знал, бар приносил неплохие деньги, отчего он покупал все, что ему взбредало в голову. Однажды он даже купил енота и держал его в баре в клетке, но кто-то из посетителей это увидел и ему, вероятно, не понравилось, потому что вскоре появились какие-то зоозащитники и заставили отдать его в приют для животных, иначе они грозились подать на него в суд за издевательство над животными. Он тогда сильно расстроился и обиделся словно большой ребенок, но енота отдал.

— Уже бегу! — выкрикнул я, забежав в подсобку, где я кинул рюкзак и начал быстро переодеваться.

Выйдя из подсобки, я тут же ударился ногой о кегу с пивом, которая почему-то стояла сразу на входе за барную стойку.

— Черт возьми! Что она тут делает? — вскрикнул я, морщась от боли, потирая ногу.

— Привезли новую партию пива. Остальное, кстати, перед входом стоит. Надо бы забрать и закинуть в подсобку, — улыбнувшись, произнес Топор, усевшись за стол, с которого открывается вид на бар и на входную дверь одновременно с бокалом пива.

— На входе? — с удивлением спросил я.

— Ага.

— А ты не думал, что его могут украсть? — с удивлением спросил я, выходя из-за барной стойки, направляясь ко входу.

— Кега тяжелая, вряд ли ее кто-то утащит. Я вон и то не смог даже до подсобки дотащить, — произнес Топор, смотря словно сквозь барную стойку на кегу, о которую я ударился.

Выйдя на улицу, я ухватился за ручки кеги, принялся заносить ее вовнутрь.

— А почему они вообще там оказались? Доставка же обычно заносит их прямо в подсобку? — произнес я, затаскивая кегу в подсобку, после чего вышел и оттащил ту, о которую ударился ногой, под кран с пивом, приготовив ее для смены, после того как закончится установленная.

— Да хрен их знает, — непринуждённо ответил Топор, сделав глоток пива.

Вынырнув из-под барной стойки, я посмотрел на него строгим взглядом, после чего произнес:

— Уверен, что не знаешь?

— Ну не знаю, может, они обиделись, когда я их обматерил за то, что они опоздали с доставкой на пять минут.

— Ну ясно тогда, — произнес я, закатив глаза и направившись за следующей.

— Ой, ты еще скажи, что я в чем-то не прав! — возмущенно произнес Топор.

— Да нет, конечно, — максимально серьезно ответил я, перетаскивая очередную кегу в подсобку.

— Не ври! Я же видел, как ты закатывал глаза! — слегка раздраженно сказал Топор.

— Ну хорошо, я считаю, что не надо грубить людям, которые тебе помогают.

— Ну кеги ведь в подсобке, верно? — спросил Топор, глядя, как я затаскивал последнюю кегу в подсобку.

— С тобой и не поспоришь, — выдавив улыбку сквозь напряженное лицо от тяжести кеги, сказал я.

— А вот и не надо со мной спорить! — произнес Топор, сделав глоток пива, после чего, отрыгнув, добавил, — никому!

Отдышавшись после «легкой» кардиотренировки, я принялся натирать бокалы, а в тоже время в бар начали заходить гости.

Через час зал бара был заполнен людьми, за каждым столиком сидело много народа, от которого в баре стоял гул разговоров, который порой был даже громче, чем музыка. Девчонки-официантки относили килограммы картошки фри, жареных куриных ног, крылышек, бедрышек и прочих частей жареных животных и изделий из них типа колбасок из помещения кухни, дверь в которую была по другую сторону от барной стойки напротив входной двери.

Наливая очередной бокал пива, я поднял глаза, и мое сердце вмиг сжалось, и в груди растекалось какое-то теплое чувство и одновременно заполняло мой мозг волнением. За столиком, где час назад сидел Топор, я увидел Вику, Алину и еще несколько их подруг, вероятно, не из университета, потому что я их не видел раньше.

Вика и Алина сверлили меня взглядом и с издевкой улыбались. После чего они позвали официантку и, делая заказ, указывали куда-то в сторону бара. Я старался делать вид, что я их не знаю, но делал огромные усилия, чтобы не пялиться на Алину.

Когда Катя — девушка официантка подошла ко мне, она, указывая на самую верхнюю полка с алкоголем, которая была за моей спиной, произнесла:

— Заказали вон тот самый дорогой виски, пять порций.

Я развернулся и удручающе посмотрел наверх. Полка была на самом верху почти под трехметровым потолком. Там стоял самый дорогой алкоголь, который никто за мою недолгую тут работу не заказывал.

Обернувшись, я увидел, как Вика, Алина и остальные заливались от смеха, внимательно смотря на меня. Я понял, что вечер будет не из легких, они пришли поиздеваться надо мной.

Выдохнув, я поднял с пола деревянную лестницу, лежавшую возле полок с алкоголем, и, уперев ее на одну из полок, полез на самый верх за бутылкой, на которую указала Катя.

Весь оставшийся вечер и ночь они гоняли меня по бару как муху между оконных рам, заказывали сложные коктейли, даже те, которых не было в меню, уговаривая Топора своим кокетством и вызывающим видом. Вика то и дело спускала лямку лифчика, демонстрируя голое плечо, отчего он не мог им ни в чем отказать.

Достаточно набравшись, под утро они, наконец-то, ушли из бара в сопровождении охранников Алины, которые сидели весь вечер за столиком рядом, слившись с местными завсегдатаями, и следили, чтобы никто к ним не приставал. Однако их маскировка рассыпалась почти сразу, когда через полчаса их нахождения к ним начали приставать мужики.

Закрыв бар в шесть утра, мы с девчонками официантками еще полчаса убирали зал, после чего они пошли домой, а я задержался, начав разговор с Топором по поводу аванса. Топор достаточно набрался к утру, но оставался в сознании и все-таки выплатил мне аванс, как и договаривались. Аванс я попросил именно под утро, зная, что, когда он выпьет, он становится добрым.

Усталый, но в тоже время радостный я вышел из бара и направился в ближайшую работающую аптеку с нетерпением потратить свежеотслюнявленные Топором купюры.

Купив лекарства для мамы, я довольный прыгнул в метро и удовлетворенным ехал в сторону дома, хотя я прекрасно понимал, что сегодня мне придется еще идти в университет, но меня успокаивало, что мне нужно было не к первой паре, отчего у меня было несколько часов для сна.

Когда я подошел к дому, я заметил стоявшую возле моего подъезда машину скорой помощи. Что-то в моей груди сжалось, но не так как при виде Алины, а совсем по-другому. Стало тревожно, очень тревожно. Я гнал от себя плохие мысли, но быстро поднимался на свой этаж.

Поднявшись, я увидел распахнутую дверь своей квартиры. Что-то внутри меня упало, разбившись вдребезги. Я забежал в квартиру и, кинув рюкзак возле двери, увидел, как двое санитаров тащили носилки, на которых была мама, а рядом с носилками шла женщина — врач.

— Что с ней? — выкрикнул я, срывая голос, глядя на врача.

В голове моей помутнело, и я отрывками слышал, что женщина говорила, что что-то произошло с сердцем, и ее срочно нужно везти в больницу, иначе она может умереть.

Врач постоянно поглядывала на часы, держа маму за руку, видимо, измеряя ее пульс. В промежутке между этим она выпалила фразу, которую я четко расслышал:

— Вы ее родственник?

— Да, сын, — произнес я, после чего спросил, — я могу поехать с вами? Я не могу оставить ее одну, у нее кроме меня никого нет.

Врач посмотрела мне в глаза и, выдохнув, сжалившись, произнесла:

— Поехали…

Схватив рюкзак, я вышел вслед за врачами и, закрыв дверь, последовал за ними в машину скорой помощи.

Затащив носилки в машину, один санитар сел к водителю, а второй вместе с врачом сели с обеих сторон от носилок, где лежала мама. Они стали ее подключать к каким-то аппаратам и делали какие-то уколы. Я не мог на это смотреть, поэтому опустил голову, устремив взгляд на пол, коря себя за то, что не смог заработать денег, чтобы начать лечить ее как можно раньше. Терзаясь мыслями, что было бы, если бы я все сделал по-другому, я в какой-то момент понял, что мне нужно перестать себя во всем винить и отвлечься. Я не помогу ей, если уйду в какую-нибудь депрессию или еще хуже, сам чем-нибудь заболею, доведя себя мучениями.

Открыв рюкзак проверить на месте ли лекарства, я неожиданно обнаружил конверт, который вытащил из двери еще утром.

Открыв конверт, я достал из него ключ, по всей видимости, от двери и письмо.

Положив ключ в рюкзак, я открыл письмо и принялся его читать.

«Дорогой Андрей!

Пишет тебе твой дед Петр Семенович Осипов. Вероятно, ты меня не знаешь, а если и знаешь, то слышал явно не очень хорошее. Самое первое, что я хочу тебе сказать, это — прошу, чтобы ты меня простил за то, что меня не было в твоей жизни. Ты должен знать, что я бросил твоего отца и его маму, твою бабушку, в том же возрасте, что и он тебя, но у меня была веская причина, о которой я не мог сказать никому, дабы сохранить вам, да и себе жизнь. Видимо, твой отец взял с меня пример и покинул вас, за что я тоже прошу прощения. Сейчас я тебе могу открыть тайну, всю свою жизнь я был одним из хранителей ключей Мерлина, отчего и пришлось покинуть семью.»

Читая письмо, я не понимал, что за тарабарщину нес в нем дед про магию, какие-то «карманы» и Мерлина. Наверное, он совсем выжил из ума, оттого, наверное, бабушка с ним и не жила, пока смерть не пришла за ней.

Однако, дочитав письмо до конца, грудь вновь сжалась, осознав, что дед, вероятно, умер, если верить письму. Хоть я никогда его не видел и слышал только плохое и оттого подсознательно ненавидел его, все же мне стало его жалко. В тоже время меня сразу посетила мысль, как письмо оказалось в нашей двери? Достав из рюкзака странный старинный ключ, который явно был выкован очень давно, а узоры на нем завораживали и заставляли внимательно разглядывать, чем я и занимался, пока машина скорой помощи не остановилась, и ее задняя дверь не открылась санитаром, который успел выйти и оббежать машину.