Уайклифф и охота на диких гусей

Глава 1

В четверг вечером пошел дождичек. За окном было ненастно. Трое мужчин расположились в старых кожаных креслах, дымок из их трубок медленно всплывал к потолку. На высокой каминной полке четко отщелкивал секунды будильник: тик-так… Майор пил виски, двое других, помоложе, держали стаканы с белым вином. В комнате было чисто и тепло, только как-то пустовато, словно в фермерской кухне. Кроме трех кресел, тут стоял квадратный стол и четыре гнутых стульчика; на полу жиденький половичок и рядом с камином – тренога с глиняным горшком для углей. На стене напротив камина громоздились ряды полок, в беспорядке забитых книгами. У некоторых были оторваны корешки, что придавало этим книжкам полную анонимность.

Зайчик Лэйн протянул руку за бутылкой, которую он поставил у себя за спиной, подальше от каминного огня, чтобы вино подольше оставалось холодным.

– Тебе налить, Джозеф?

Зайчиком Лэйна называли из-за заячьей губы, которую он безуспешно пытался замаскировать толстыми черными усами; говорил он с легким присвистом.

Рыжий Джозеф протянул ему свой стакан:

– Да, спасибо.

Зайчик сам делал вино, в основном из собственного винограда, который выращивал возле теплицы за кухней.

– Как ты, майор?

Майор откинулся в своем кресле, вытянул скрещенные ноги к огню. Это был крепкий, массивный мужчина, с коротко стриженным седым ежиком, что только подчеркивало тевтонскую угловатость его черепа. Он глянул на свой стакан с виски и скрипучим голосом произнес:

– Нормально.

Его серые, слегка навыкате глаза чуть-чуть косили, отчего направление взгляда казалось непонятным.

Камин озарял комнату оранжевым сиянием, кое-где на раскаленных углях плясали язычки пламени. Майор отхлебнул из стакана и вздохнул. Рыжеволосый Джозеф заново раскурил погасшую трубку. Будильник продолжал настойчиво постукивать. Было двадцать минут девятого.

– Как у тебя дела идут, Джозеф? – спросил Зайчик Лэйн.

Джозеф ответил не сразу. Он попыхивал трубкой и раздумывал. Наконец он проронил:

– Не знаю… – и после долгой паузы добавил: – Я просто ожидаю. – Он сделал резкий раздраженный жест рукой, отчего старое кресло испуганно скрипнуло. – Господи, зачем я с ним только связался?!

– Ага, вот как». – протянул майор, переведя взгляд на Джозефа. Тот неотрывно смотрел на огонь.

– Это больше. же может продолжаться, – пробормотал Джозеф. – Так или сяк, но всему ведь приходит конец…

В комнате повисло молчание. Прошла минут пять. Казалось, что им после каждой реплики требовалось восстанавливать затраченные на слова силы. Зайчик встал, взял щипцами несколько кусков угля из горшка и аккуратно положил их в огонь, затем вернулся © свое кресло. Первым заговорил майор:

– Как вы смотрите на то, чтобы сыграть? Без единого слова все трое поднялись и со своими стаканами пересели на дачные стульчики у стола. Усевшись, они вскрыли коробку с домино. Рассыпали, разложили по столу костяшки, разобрали их и некоторое время молча всматривались каждый в свою добычу. Во время игры они тоже почти не разговаривали. Время от времени Зайчик вставал, чтобы подбросить угля в камин или долить всем в стаканы. Потом в игре возник долгий перерыв, пока он откупоривал новую бутылку вина. Майор продолжал потягивать виски, почти не доливая в стакан воды, и по мере того, как за окном смеркалось, движения его становились все более медленными и напряженными, хотя не менее точными, а глаза полностью потеряли всякое выражение. В комнате звучал только перестук костяшек домино, тиканье будильника и иногда – потрескивание пламени в камине.

В двадцать минут одиннадцатого, когда они закончили очередную партию, майор поднялся и, старательно выговаривая слова, произнес:

– Мне пора идти. Спокойной вам ночи. Джозеф тоже встал:

– Я пойду с тобой, майор.

Зайчик проводил их до двери. Снаружи все еще шел дождь. У вешалки при входе майор с некоторым трудом натянул на себя шинель и вышел на крыльцо с непокрытой головой. Джозеф надел свой плащ и твидовую шляпу. Они вполголоса попрощались с хозяином и удалились вместе. Джозеф рядом с огромной фигурой майора казался карликом.

Дом Зайчика Лэйна и его мастерская составляли часть квартала, застроенного домами с террасами. Эти двое вышли из квартала и двинулись вниз по склону холма к Бир-стрит, плохо освещенной торговой улочке, которая в этот час была абсолютно пустынна. Джозеф остановился перед дверью антикварного магазина и ступил в боковую дверь.

– Спокойной ночи, майор, – обронил он, полуобернувшись.

– Спокойной ночи, Джозеф!

Майор прошел по улице дальше, а затем повернул на Догс-Лег-Лейн, ведущей к Гаррисон-Драйв.

Гетти Ллойд Паркин, сестра майора, сидела в своей маленькой комнате, расположенной между большой гостиной и кухней. Они уже давненько не использовали большую гостиную – с самой смерти их отца. Ее комната была на одной стороне коридора а комната Гэвина – на другой.

Комната Гетти выглядела затхлой конуркой старой девы, отчаянно пытающейся прожить на скромную пенсию. Два стареньких кресла износились до такой степени, что рисунок на обивке невозможно было разобрать, ковер кое-где прохудился, а занавеси провисали в тех местах, где петельки сорвались с крючков на карнизе. Гетти сидела в кресле и читала, рядом с нею стояла старомодная масляная печь с красным освещенным окошком и решетчатым верхом, откуда поднимался горячий и влажный пахучий воздух.

Гетти напоминала брата – почти такая же высокая и широкоплечая, только сухопарая. Глаза серые, волосы седые, а лицо, казалось, напрочь утратило естественный цвет. Читая, она время от времени протягивала руку, вытаскивала из бумажного пакетика дешевые леденцы и аккуратно совала в рот.

Где-то в глубине дома часы пробили одиннадцать, и тотчас же ее острый слух уловил другой звук позади дома. Открылась и захлопнулась дверь. Через несколько секунд в коридоре раздались шаги, дверь отворилась и на пороге возникла громадная фигура брата. Его седые волосы потемнели от дождя, на грубом сукне шинели блестели круглые капельки воды, с мокрых брюк на пол стекали струйки.

Он стоял в дверях, молча и без выражения глядя на свою сестру.

Гетти, не поднимая глаз от книги, проронила:

– В кастрюле на кухне есть суп, если хочешь – разогрей.

Майор развернулся и прикрыл за собой дверь; Женщина слышала, как он шаркает по холлу, потом шумно стягивает шинель. А затем тяжелые шаги заскрипели по лестнице, ведущей в спальню – он отправился спать. Прошло два дня. Субботним вечером Джозеф Клемент сидел за своим рабочим столом у окна, на втором этаже, откуда открывался вид на внутренний дворик его дома и магазина и на такие же соседние дворики вдоль Бир-стрит. За окном серела свинцовая завеса дождя, бесконечного, ровного и спокойного. В комнате Джозефа, казалось, стояла особая атмосфера монастырской кельи, логова отшельника. Это была спальня, совмещенная с рабочим кабинетом; дело не в том что в доме не хватало места, просто Джозеф проводил почти все время, сгорбясь над альбомами марок, каталогами, книгами по английской старинной мебели, или копался в черновиках своей рукописи по истории филателии.

Желтый свет от голой лампочки падал на его рыжую голову, на кучку марок, запаянных по отдельности в полиэтиленовые пакетики: коллекция гватемальских марок ранних выпусков, присланная ему из Центральной Америки знакомым филателистом. Джозеф взял лупу и склонился над марками. Но настоящий азарт собирателя все не приходил, поскольку ему пока не удалось наглухо отгородиться в этой маленькой комнатке от навалившихся проблем, которые неотступно преследовали его. Но он терпел, напряженно вглядываясь в марки, зная, что очень скоро забудет обо всем и погрузится в этот увлекательный мир целиком. Сама обстановка этого крошечного монастыря всегда действовала на него как успокоительное лекарство, и вот-вот он снова ощутит то странное удовлетворение, которое с некоторых пор стало частью его жизни.

Сейчас его занимали две погашенные марки 1881 года – они не были особенно ценными, но зато заполняли определенный пробел в его коллекции. И еще тремя другими, из мемориальной коллекции Центральноамериканской Выставки 1897 года; одна из этих марок несла на себе не замеченный никем ранее дефект в портрете Барриоса.

Постепенно его дыхание стало спокойным, размеренным, пальцы перебирали марки с наработанной годами сноровкой, а часы на столе тихонько отсчитывали секунды и минуты… За окном медленно темнело, и вот уже зажглись окна в соседних домах. Было четверть восьмого.

В коридоре послышался звонок, кто-то топтался у боковой двери дома. Джозеф издал длинный вздох, отодвинул стул и поднялся. Передвигался он тяжело, неуклюже, словно грузный дряхлый старец, хотя ему было всего сорок пять и, несмотря на крепкое телосложение, он вовсе не выглядел полным. Он вышел в коридор, спустился по лестнице и открыл боковую дверь.

Там, съежась под дождем, стоял человек в макинтоше и с кожаной сумкой в руке.

– Я Уоддингтон, пришел повидаться с Дэйвом Клементом. Он меня ждет.

Мужчина сделал осторожный шаг вперед, и Джозеф неохотно отступил в сторону.

– Вы бы лучше прошли через магазин, – пробурчал Джозеф. Он хлопотливо закрыл дверь и отворил другую, ведущую в темное пространство торгового зала. – Сюда!

Не зажигая света, Джозеф уверенно прокладывал путь сквозь бесформенные груды антикварных предметов, но только когда он дошел до противоположной стены, где была дверь конторы, и наконец включил свет, Уоддингтон смог последовать за ним.

Он вышел в освещенный магазин, моргая сослепу, словно разбуженная сова. Уоддингтон был длинный, сутулый и бледный, будто вырос в подземелье. И тем не менее он следил за собой, что было видно из того, как тщательно подбриты края его бакенбардов, переходящие в усы. Войдя, он оглядел контору с некоторым подозрением:

– А где Дэйв?

– Его нет дома, но я жду его с минуты на минуту.

А Давид Клемент в это время стоял голый под душем. Он разительно отличался от брата – тщедушный темноволосый, с тонкими, почти женственными чертами. Ему было слегка за тридцать, а его девушке, что лежала в постели, еще не хватало до этой цифры нескольких лет.

– Что это сегодня за спешка такая? – девица спустила голые ноги с кровати, глядя на него и поглаживая свои груди.

– Уодди должен прийти часов в восемь.

– Уодди? А чего ему надо?

Клемент потянулся за полотенцем.

– Не знаю наверняка, но догадываюсь.

– Он может устроить неприятности?

– Только на свою голову. Он ублюдок, вот он кто.

– Но ты ведь не позволишь, чтобы они тебя отговорили?

– Вот уж нет! – он вытерся, вышел из ванной и встал перед нею: – Я уже говорил тебе, Mo, я решился, и ни они, и никто не сможет мне помешать теперь.

– А когда?

– Ну, через месяц. Или полтора. Зачем особенно спешить, верно? Мне надо сделать еще пару вещей – толкнуть «Манну» для начала. Я уже поместил объявление в «Лодочном обозрении». Газета выйдет через неделю, и я уверен, сразу посыплется масса предложений. Такие яхты, как «Манна», в это время года отлетают, как горячие пирожки.

Но девушка все еще глядела озабоченно.

– Слушай, а Уодди придет сам по себе, или его послали?

Клемент пожал плечами.

– Наверно, это проделки Чоки. Чоки – порядочное дерьмо, но он всегда четко просчитывает, что и где ему светит, прежде чем возьмется за что-нибудь.

Клемент натянул трусы и взял свою рубашку. Девушка встала и пошла в душ. Она надела купальную шапочку и подоткнула под нее свои длинные темные волосы.

– Завтра мы увидимся?

– Знаешь, Mo, я думал провести весь день на яхте – подготовить ее к продаже.

– Возьми меня, я хочу поехать с тобой.

– Брось, ты же работаешь в ночную смену. Тебе надо побольше спать, чтобы оставаться такой же классной девчонкой.

Она помолчала, открывая краны душа и регулируя температуру воды.

– Дело, наверно, не в яхте… Ты нашел какую-нибудь девку!

– Слушай, не говори глупостей, Mo!

– Тогда возьми меня с собой, я же тебя прошу!

– Ладно, посмотрим.

Клемент стоял уже одетый перед зеркалом и причесывался.

– Я спешу. Мне совсем не хочется, чтобы этот болтун Уодди долго трепался с моим братишкой Джозефом.

Клемент вышел из спальни, прошагал через гостиную к малюсенькому холлу, где на вешалке висел его мокрый макинтош. Он натянул плащ и, уже в спешке, захлопнул за собой дверь квартиры.

На Годолфин-стрит дождь лил не переставая. Держась поближе к карнизам домов, он быстро прошел по улице до конца, затем свернул влево на Бир-стрит, где на узкой пустынной мостовой тускло поблескивали в свете фонарей многочисленные лужи. Признак жизни подавал лишь ярко освещенный ресторанчик напротив антикварной лавки.

Сквозь витрину лавки Клемент разглядел слабый свет в задних помещениях конторы. Он вошел в дом через боковую дверь и бесшумно прокрался через магазин, так чтобы оказаться у дверей конторы раньше, чем Джозеф или Уоддингтон заметят его появление. Эти двое сидели по разные стороны стола, а между ними на большом листе промокательной бумаги лежали шесть пресс-папье.

– Хэлло, Уодди! – сказал Дэвид. – Принес на продажу что-то интересненькое, а?

Воскресенье. После двух недель промозглой, дождливой непогоды казалось совершенно справедливым, что весна наконец началась. Воздух был чист и свеж, и гладкая поверхность воды в устье реки слепила глаза солнечными бликами. Скоро супруги Уайклиффы, если позволит погода, перестанут принимать у себя друзей и займутся садом – своими обожаемыми камелиями, магнолиями, азалиями и рододендронами. Они будут перекусывать наскоро прямо на свежем воздухе, а потом трудиться вновь до позднего вечера и укладываться спать до смерти уставшими, но с приятным чувством выполненного долга и достигнутого согласия с природой.

Вблизи, с этой стороны реки, других домов не было, так что они обладали свободой вести по-настоящему частную жизнь; частная жизнь – вот единственная твердая валюта в мире, на которую имеет смысл обменивать всякую другую. Двадцать соток заросшей кустами и деревьями земли способны дать человеку весь спектр ощущений – от чувства вины до мании собственного величия: а это уже зависит от того, сумеют ли Уайклиффы справиться с нашествием на их участок крыс-леммингов или предпочтут обойтись без насилия над живыми существами. Сам Уайклифф иногда испытывал угрызения совести из-за смерти маленьких зверьков, что являлось отголоском его социал-демократических убеждений, однако его жена Хелен была сделана из более прочного материала…

Половина восьмого утра. Они вставали всегда рано, даже по воскресеньям, Хелен не уставала трудиться по целым дням. Пощипывая свой поджаренный хлеб с мармеладом (низкокалорийный завтрак с черным кофе, как рекомендуют диетологи), она внимательно читала журнал по садоводству.

– Слушай, – сказал Уайклифф. – Я пройдусь вдоль берега, возьму газеты, что ли.

Поход за газетами был его обычным маршрутом по воскресеньям.

Да, все больше и больше становилось таких вещей, которые они делали по привычке, по традиции, и домашняя жизнь начинала застывать, с того самого момента, как выросли дети. Чарльзу Уайклиффу было сорок девять – возраст, как ни крути. Теперь остается только скатываться потихоньку вниз… Дети оперились и – почти в буквальном смысле – вылетели из гнезда. Сын Дэвид мотался по всему миру в качестве сотрудника одного полугосударственного агентства, которое передавало блага научного знания в страны «третьего мира» – Непал, Эквадор, Лесото, – и время от времени возвращался в Европу на совещания и конференции. Дочь Рут тоже не сидела на месте. Она следовала за своим шефом повсюду в его деловых командировках – по Европе и в США; дважды она побывала в Токио и один раз – в Персидском заливе. А ведь им – близнецам, сыну и дочери – было всего только по двадцать пять; в этом возрасте сам Уайклифф лишь впервые выехал за рубеж, пересек Ла-Манш, ощущая себя слегка в роли капитана Кука или Христофора Колумба и всерьез гадая, сможет ли он привыкнуть к правостороннему движению.

Так вот, теперь они с Хелен остались одни. Нет, им нравилось их положение, но возникали вопросы… Вопросы… К чему было это все? Куда надо стремиться дальше? И зачем мы делали все это?… Наверно, впервые стало ясно, что все это – не игра, не репетиция, а самая настоящая жизнь, причем ее завершающая часть. В известном смысле Уайклифф был удовлетворен в своих профессиональных амбициях – он взобрался по служебной лестнице настолько высоко, насколько хотел – даже выше того, как ему иногда казалось. Хотя административный офис и секретарша перед дверью его кабинета – это было не совсем то, чего он добивался.

Люди, которые знали его давно, считали, что он сделал хорошую карьеру. Сын фермера-арендатора из захолустного Хертфордшира, начинавший стажером-полицейским в девятнадцать лет, он превратился теперь в старшего суперинтенданта и начальника криминального отдела, отвечающего за два графства. И все-таки в нем ныла какая-то смутная тоска; в глубине души он ощущал, что его жизнь не сложилась. К чему ведет его повседневное существование? К чему? К хорошей пенсии, модной мебели в доме… К бездумной череде похожих друг на друга дней…

– Посмотри там в магазине, нет ли у них хорошего уксуса из белого вина, а то у меня весь кончился – сказала Хелен ему вдогонку.

Деревенька Сент-Джуллиот лежала в миле от Уотч-Хауса, где жили Уайклиффы, поближе к городу. Уайклифф вышел через садовую калитку, пересек аллею и побрел по пляжу. В этом месте до противоположного берега устья реки было всего несколько сот метров, и через эту узкую горловину проходили все корабли – в оживленный порт и обратно.

Прошло примерно полчаса с момента наивысшей точки отлива. Сборщики устриц внимательно ворошили илистую прибрежную гальку, а чуть ниже по устью реки расселась стайка чаек с черными спинками, с неиссякающим оптимизмом ждущая ветра с моря, который пригонит рыбу.

Это близкое соседство с природой уже стало для Уайклиффа чем-то само собой разумеющимся, и ему приходилось время от времени напоминать себе, как это здорово – жить в таком прекрасном уголке и в то же время всего в каких-то двадцати минутах езды от места работы…

Теперь он шел вдоль верхней линии прилива, где спутанные узлы водорослей соседствовали с рваными пластиковыми пакетами и отдельными пятнами нефти. Да, загрязнение моря беспокоило его, только он старался не думать об этом, ведь он все равно ничего не мог с этим поделать. Ближе к деревне, где длинные языки частных садиков при коттеджах. Доходили до самого берега, располагались выстроенные в ряд лодки, которые оттащили на достаточное расстояние от линии прилива. В море болталось на волнах несколько прогулочных яхт, а ведь еще не сезон; через месяц яхт станет намного больше. А за Сент-Джуллиотом, выше по течению, раскинулся на холмах город – когда-то, во времена Второй мировой, он был разрушен бомбежками; теперь-то он давно уже восстановлен, окутан не гарью от взрывов, а промышленным смогом, и словно спрашивает с неясной тоской: «Что же дальше?»

За деревней начиналась набережная, которая в незапамятные времена использовалась как пристань для судов. В нескольких метрах от этой набережной на прибрежной гальке что-то поблескивало… Подойдя поближе, Уайклифф понял, что это револьвер… Наверное, табельное оружие офицера времен последней войны, тридцать восьмого калибра. Уайклифф осторожно поднял оружие и понюхал. Недавно из револьвера, похоже, стреляли. В барабане осталось несколько патронов, поставлен на предохранитель…

В последние годы Уайклифф часто страдал от того, что высокий пост не дает ему заниматься самыми ранними стадиями расследования. Приходится выходить на сцену лишь когда дело уже наполовину сделано. Но только не на этот раз. Сейчас Уайклифф отчетливо представил себе заголовки в завтрашних газетах: «Старший суперинтендант нашел пистолет на пляже».

С помощью нитки, выуженной из кармана, Уайклифф осторожно снял пистолет с предохранителя. Хотя оружие лежало ниже линии прилива, оно явно не успело побывать в воде. Так-так. Высокий прилив стоял в час ночи, и еще примерно через час вода дошла до того уровня, где лежал револьвер. Значит, оружие выбросили после двух часов ночи – а сейчас восемь утра…

Уайклифф относился к пистолетам очень серьезно, даже для полицейского. Его всегда мучила мысль, что человек может лишиться жизни только потому, что какой-нибудь кретин впадет в истерику, испугаетс…