Убить мажора (антисоциальный роман)

— Поправь, если совру… — прервал Могилевский; кажется, Конфуций сказал: «Прежде чем решиться на месть, выройте две могилы»? — Произнеся это, Могилевский Вениамин Степанович, вопросительно взглянул на собеседника. — Я прав? Это же он сказал? Конфуций? Его слова?

— Да, Конфуций… — согласился Марьянинов, но тут же запротестовал. — Но, нет… Это неправильно! Это он сказал сперва, и все это запомнили… Но истинная философская суть сказанных им слов крылась в другом! В сказанном позже…

— В чем же? Что же он сказал потом? — так же хитро посмотрел на Сергея Губернатор.

— Потом… — Марьянинов, шумно выдохнул, — Конфуций сказал: «Процветание будет найдено в справедливости!»

Часть первая

— Ты, когда-нибудь представлял или думал о том, чтобы кому-нибудь отомстить? Предположим, убить… Самому судить собственного обидчика? — спросил Сергей Могилевского.

— Чё? — не понял Артур.

— Кто-нибудь, когда-либо наносил тебе обиду, что бы ты задумал убить человека? Отомстить ему; судить его собственноручно? — повторил Сергей вопрос.

Могилевский Артур, двадцати восьми лет отроду, был сыном областного чиновника, работал там же, где и отец, в областном Правительстве. Имел свою собственную пышную квартиру, спортивный кабриолет BMW-320i c эксклюзивным «M-Sport» пакетом, и всевозможные вредные привычки.

Сейчас, он лежал на соседнем с Сергеем мягком диванчике тихого Чил-Аута. Задрав левую ногу на стоящий в ногах низкий столик, Могилевский едва заметно подергивал ступней, пяткой туфли касаясь стоящей на столе пепельницы.

Чил-Аут был пуст. Кроме Артура и Сергея в нем никого не было. Могилевский покачивал ногой, а Сергей смотрел Могилевскому на ногу. Из-за высоких подушек-подлокотников Сергею было видно только нижнюю часть ноги собеседника, туфлю и задравшуюся штанину.

«Нервничает, что ли? — мелькнуло в голове Сергея. — Нет. Вряд ли, это нервное, — подумал Сергей, глядя на туфлю стоимостью семьсот пятьдесят долларов. — Полторы тысячи долларов за пару, — мгновенно проделал Сергей несложный арифметический расчет в уме. — Круто! Нет… Точно, не нервное… Скорее остатки энергии и ритма в упругих мышцах, насаждаемой прежде музыкой… сумасшедшей музыкой с танцпола…

Сергей молчал. Могилевский, продолжал покачивать ногой и, в конце концов, Сергей понял, что это покачивание ступней — движение в такт музыки, незаметно просачивающейся с Танц-пола сквозь стены «мягкой зоны», едва слышимыми стуками низких частот и вибраций.

— Вообще-то, — начал Артур, — сейчас модно говорить — «замстить», понял? — сказал Артур и звонко щелкнул пальцами, но на вопрос Сергея так и не ответил.

— Замстить? — переспросил Сергей.

— Да, замстить, — важно повторил Артур. — А еще, говорят: «на галстуке», а не «при галстуке»…

— Хм… На галстуке? — усмехнулся Сергей. — Нормально! Это из той оперы, про «поребрик»?

— А, чё такое поребрик? — спросил Артур.

— Поребрик… — сказал Сергей, с нежной улыбкой на лице, вспомнив о покойной старушке. — Моя бабушка говорила, что это бордюр. — А в действительности, оказалось, что это смешное слово означает вид орнаментальной кирпичной кладки — ряд кирпичей уложенных под углом к наружной поверхности стены… Она говорила: что в Питере до сих пор так говорят, когда говорят про бордюр.

— Круто!

— Да, круто, — улыбнулся Сергей. — Ладно, пусть будет замстить… — согласился он, возвращаясь к своему вопросу, — ты, когда-нибудь, думал об этом? — снова спросил Сергей, усаживаясь так, чтобы можно было видеть глаза Артура.

— Ну… не знаю. Никогда не думал… думал, я об этом или нет, — лениво соображая, ответил Могилевский, пьяно поблескивая глазками в мягком, интимном свете сумрачного пространства. Могилевский смотрел на стену, напротив, на которой висели фотографии полуобнаженных топ-моделей. Обнаженные женские тела с картинок, Артур всегда называл — «мечтой». Все остальные, двигающиеся в пределах клубного пространства, стоящие на автобусных остановках, притворно и безмятежно прогуливающиеся по бульварам, тротуарам и в парках, он называл — «жертвами» или «мясом». Фотографии на стене Чил-Аута Могилевский рассматривал с особым живым интересом. А Сергей, стесняясь смотреть на них, хитро посматривал на Артура. Сергей видел эти фотографии прежде, фотографии этой же серии висели в туалете клуба, над писсуарами… Освобождая организм от всевозможного алкоголя, который, как известно, обладает естественным мочегонным эффектом и заставляет организм вырабатывать мочи куда больше, чем в норме, встречаться с этими обнаженными красавицами приходилось очень часто у писсуара, удерживая в момент свидания член в руках.

Красавиц никогда не меняли на других. Поэтому смелое интерьерное предположение Сергея (возникшее на первом свидании), что через определенный интервал времени на привычном месте, у неизменного писсуара, как под часами, можно будет встретить новую умопомрачительную незнакомку, не подтвердилось. Со слов Артура, картинки не обновлялись с момента открытия ночного клуба. Поэтому наблюдать свою привычную спутницу, можно было настолько часто, насколько одна из мочеиспускательных функций, к сожалению не вывод спермы при половом акте, отравляла веселое и безмятежное времяпрепровождение.

При всем новаторстве в области интерьерного боди-арт-дизайна, туалет не приобретал большего эротизма, чем мог нести в себе по природе технического совершенства. Но бесспорно, он отличался, скажем, сравнивая его с каким-нибудь туалетом высшего учебного заведения или туалетом какого-нибудь городского кинотеатра. Все здесь выглядело фундаментально, нежели там, где на перегородках из ДСП появлялись кропотливо выцарапанные рисунки женских и мужских тел, женских и мужских гениталий, уродливых человечков с внешностью половых органов и надписями низконравственного характера, вроде: «89 993 421 987 — сосу хуй» или более политиканских: «Всех пидорасов в Гондурас!» Сергей не знал, почему и для чего фотографии девушек висели именно в туалете. Эротично распластанные в мужской ретирадной комнате ночного клуба фотомодели нисколько не возбуждали и не радовали, поскольку то блаженство, какое доставляла процедура отвода лишней жидкости из организма в тот момент, не могло соперничать даже с самой сильной волной полового возбуждения. Но сейчас, Могилевский смотрел на стену так, словно представлял себя не только в романтической поездке с одной из этих обаятельных фото-девушек где-нибудь на Мартинике, казалось, Артур представлял себя прямо в ней. Неожиданно, продолжая блаженно пялиться на понравившуюся фотографию, Артур задумчиво добавил:

— …не знаю… в смысле не помню… может быть, и думал…

— А мне почему-то кажется, что хотя бы раз, но абсолютно каждый человек… каждый… на миг, да задумывался об этом… — обрадовался Сергей долгожданному ответу, — о мести!

— О мести… — задумчиво произнес Могилевский, продолжая мечтать о Карибах.

— Ну, да… — сказал Сергей, поднимая глаза на полуголых фотомоделей. — О мести… Но, о мести не какими-то бытовыми, дурашливо-драчливыми способами и методами, вроде… подложить канцелярскую кнопку на стул, приклеить к полу личного шкафчика рабочую обувь, сжечь свежую прессу во враждебном почтовом ящике, засунуть спичку в личинку замка… ну, или что-то подобное. Я говорю о мести жестокой, пусть даже и не кровавой, но с лишением другого человека… а яснее выражаясь, — врага, жизни… Врага, я подчеркиваю!

— Убить, что ли? — сообразил Могилевский.

— Слушай, ты такой тугодум, сегодня! Ты что, уже набухался в дымину?.. Да, убить!.. Лишить жизни!.. Я говорю о мести — холодной и расчетливой… с холодным сердцем и расчетливым умом!

— Чёрт, — чертыхнулся Артур, — твоя тема кайф ломает! Чё, ты, грузишься этим?

— Да так… — успокоился Сергей, — фильм один посмотрел… — соврал он.

— А-а… — словно угасая, простонал Могилевский.

— А-а… — смело и беззлобно передразнил Сергей Могилевского, перед которым, в действительности, робел и которого стеснялся; если бы не текила. — Ты вообще меня слушаешь, а?

— Да-а… да… — простонал Могилевский, прикрывая глаза. — Месть… блюдо, которое подают холодным.

— Ты и так уже холодный! — буркнул недовольный Сергей. — Еще мне кажется, рассматривать месть в аспекте блюда, однозначно нельзя. — Предположил Сергей. — Холодным оно подается… или горячим, ведь многие склонны думать, что оно вредно. Но попробовать задумываются все…

— По случаю! — вставил Артур. — По случаю задумываются… по случаю — пробуют.

— По случаю… — повторил Сергей, — наверное… — По случаю или не по случаю — сейчас не важно; важно то, что делают это совсем не с тем, чтобы разобраться, вроде: «Да-а! Холодные закуски… совсем не то же самое, что еда всухомятку!» Кажется, как и во все времена, месть обладает большой властью над людьми… она, как любовь, способна на безрассудство, заставляющее людей совершать немыслимые необдуманные поступки, за которые… подчас бывает, как минимум, стыдно.

— Я бы сейчас… какой-нибудь крошке… «замстил» бы! По полной! — блаженно заулыбался Могилевский.

— Тьфу, на тебя! — сплюнул Сергей, поняв, что его собеседник, «тот самый VIP-клиент», как назвала Могилевского девушка-менеджер, что-то объясняя охране на «фэйс-контроле» клуба, абсолютно его не слышит.

— Ты, живешь в жестоком мире, дружок!

— Я бесконечно это слышу! — отреагировал Сергей на слова собеседника. — «Мир жесток, парень… Привыкай!» — с киношной харизмой обыграл Сергей слова Артура. — Последний раз я это слышал это, когда лежал на бетонном полу школы, с разбитым лицом…

— Да, мир жесток… — простонал Могилевский, прикрывая глаза. — Мир беспощаден…

— Сейчас все жестокое: мир, жизнь, война, общество, устои. Жестокое время, жестокая страна… жестокие люди, а я говорю тебе о таком антисоциальном явлении, как месть и самосуд… Как мне кажется, именно по причине не работоспособности и излишней снисходительности судебной власти, люди, идут вершить свой собственный суд, при этом являясь для сограждан героями! Люди перестали верить, что суд может вынести справедливое наказание. — Сергей намеренно дразнил Артура.

Полгода назад, Артур Могилевский избежал уголовного наказания, в отношение его было заведено уголовное дело за нарушение правил безопасности дорожного движения, управление транспортным средством, повлекшее гибель нескольких лиц. Но сейчас Артур лежал на диване и спокойно рассуждал о мести, рассуждал с каким-то глубочайшим равнодушием, видимо, уже позабыв об аварии, и о том, что в тоже период сам подвергся мести со стороны родственников погибших людей, а может быть, сознательно скрывал данный случай. Правда, для Могилевского тогда все прошло без последствий и какого-либо урона. Месть была неуклюжая, нерасчетливая… так, от отчаяния.

— В нашем обществе месть не принята, — совершенно не смущаясь, сказал Могилевский, на лице которого не дрогнул ни единый мускул. — Не принято говорить о ней открыто… а желание отомстить, стараются подавить… Хотя я таков: решил мстить — действуй, а слабó — забудь! А как поступать в неприятных ситуациях — мстить, или прощать, каждый решает сам. Читал в одном модном журнале, что иногда желание отомстить становится тем стимулирующим фактором, который заставляет людей совершать неплохие, а хорошие, правильные поступки: добиваться успеха, становиться «Тhe best» ом», завоёвывать удачное место под солнцем.

От слов Могилевского Сергею стало не по себе. Сергей вспомнил обстоятельства трагедии, нечаянным свидетелем которой он оказался больше года назад, и теперь никак не мог взять в толк, что должно было произойти с женщиной, которую постигла страшная участь — остаться живой в аварии и наблюдать за тем, как поведет себя правосудие. Та самая «живая», о которых косвенно шла речь, еще до решения суда успела совершить несколько неудачных попыток покончить с собой, и неизвестно, что сделает после… Правосудие не свершилось… Так что, как знать?.. Живет она со своим горем дальше или добивается успеха в стремлении убить себя…

«Несет какой-то бред, — подумал Сергей. — Ни о каком успехе не может быть и речи! — Сергей незаметно сунул руку в карман брюк и нащупал шприц. Осторожно посмотрел на Могилевского. — А что делать, если ты оказался ни с чем в результате чьей-то успешной мести, и кто-то удобно занял твое «теплое» положение под солнцем, в обществе; стал тобой? Стал лучшим, добившись твоего большего, к чему ты стремился или, не дай Бог, конечно, чем ты прежде обладал? Просто какой-то шекспировский вопрос! — задумался Сергей. — Все-таки — нет. Только месть! — решил он. — Месть врагу… месть неприятелю… бритоголовому монстру, с грудой играющих мышц, сбившему тебя с ног в дверях супермаркета; лощеному чиновнику-бюрократу, который за бестолковыми бумажонками, душно пахнущими от разных рук парфюмом, не видит в тебе живого человека! Приятель-морпех говорил: «Это на войне все понятно: смерть врагу — это не крайняя мера — суровый суд для него… месть — это логичный исход, как ответ на его враждебные намерения…» Здесь же враг внутренний… Он не уродлив, и не страшен, он не кровожаден, и не явен. Но, он — бездушен и бессердечен».

Могилевский засыпал, как это обычно бывало, побежденный алкоголем. Пожалуй, перебрать спиртным, являлось его привычной целью при посещении ночных клубов. Но, на самом деле, как выяснил Сергей спустя какое-то время, целей посещения ночных клубов у Артура Могилевского было — три. Первая цель, преследуемая Артуром, была засветиться на публике. Пожалуй, избираемые способы достижения именно этой цели можно было охарактеризовать перефразированным девизом программы «Маргинум», который бесконечное количество раз за эфир выкрикивал ее экспрессивный ведущий Глеб Трезвых: «Разборки. Драки. Расследования». Вторая — закадрить и трахнуть, конечно же, по взаимному согласию какую-нибудь девочку-нимфетку, физически обязательно переросшую возраст набоковской Лолиты и желательно принадлежащую к современным гетерам великосветского общества. Ну и третья — расслабиться алкоголем, повысив стрессоустойчивые свойства организма, при этом пробудив в себе глубоко затаенные способности Спайдермена или, как минимум, Бэтмена. И если в современной стрелковой практике все цели разделялись на: неподвижные и движущиеся, появляющиеся и невидимые. То, все три цели Артура были именно — подвижные. Причем, цель номер два — затащить в постель какую-нибудь неглупую фигуристую малолетку, со способностями куртизанки, практически, всегда была первостепенной задачей — первоочередной целью, которая иной раз скрывалась за внезапно появляющейся и движущейся вперед целью номер один — «засветиться», появляющейся и начинающей движение следом за целью номер три. И хотя, у Артура было кредо, относительно целей номер два и три, говорящее об их категорическом не пересечении друг с другом, это было скорее формальностью. К тому же ни одна из целей, не при каких обстоятельствах не становилась — неподвижной.

Впрочем, что касается женского внимания, Артур вряд ли мог жаловаться. При желании, а чаще уже без него, в его постели гостили напросившиеся старые «знакомки», к которым Артур не испытывал ни животного влечения, ни всеобъемлющей страсти. Что в свою очередь, нельзя было с полной уверенностью сказать о голых гостьях, которых Артур с удивлением и чаще некоторым отвращением обнаруживал по утрам в своей постели. В свете последних событий, Артур напивался до чертиков намеренно, и его многочисленные подружки, так казалось Сергею, начинали прозревать, усматривая истинный смысл его поведения, после чего уже не видели смысла разыгрывать женские страсти вокруг алкотрупа. К тому же, многие были неспособны таскать его на себе. Все чаще и чаще рядом с Артуром оставался Сергей, которому и приходилось лелеять и везти пьяное, смердящее алкоголем тело Могилевского домой. Сергею это нисколько не нравилось, просто он ждал подходящего случая, думая, что для исполнения своего справедливого плана, посещение ночного клуба, и все сопутствующее, что следует за посещением такого заведения — есть благоприятные условия для задуманного. И только поэтому Сергей «нянчился» с Артуром.

Из-за скудности опыта в таких щепетильных делах как это, и малой фантазии, Сергей просто напросто не видел других путей реализации суда возмездия. И именно по этому, он считал эти условия подходящими, а это время — удачным. Время, когда Могилевский засыпал в беспамятстве.

Сергей был начеку. Сергей был в засаде. Сергей выжидал подходящий момент. Разволновавшись, он еще раз нащупал стержень шприца в кармане брюк.

Мягкая дверь Чил-Аута отворилась и вместе со стремительно ворвавшимся, гомонящим шумом Гавана-бара — ритмичной музыкой, чьим-то не скромным смехом и громкими птичьими голосами, внутрь протиснулись две пары. Сергей приподнялся. Кажется, это были две высокие, стройные барышни и два парня. Они шли прямо на Сергея. Тот, что шел первым, был сухощавого телосложения и короткой стрижкой, с пронзительным взглядом и приподнятыми боксерскими плечами. Второй, рыхлый, с пивным животиком, торчащим из-под короткой рубахи, модной стрижкой «Аля-Дима Билан» и крупным неуклюжим задом, из которого произрастали икс-образные ножки. Между парнями шли дамы. Второй, что в общей колонне шел четвертым, вел себя бесцеремонно, и казалось, намеренно разговаривал демонстративно громко. Громкоголосый пухляк грузно и игриво, всем телом, повисал на плечах хрупкой блондинки в серебристом глубоко-декольтированном платье, изображая усталость или сильное опьянение. Или и то, и другое, вместе.

Девушка повернулась, и пискляво и противно возмутилась, затягивая слова на ударных гласных:

— Во-ова, перестань дура-ачиться! Мне же тяжело-о!

— Я готов полжизни провисеть на твоем плече… у твоей груди… пардон, у твоего сердца! — низко приклоняясь, и целуя куда-то в ложбинку между грудок, признался толстый ухажер.

— Это я должна-а висеть… на твоем плече, дура-ак! И почему полжи-изни?

— Всю жизнь… Всю! — поправился Вовочка, осознав свой промах, и виновато поглядывая на возмутившуюся бестию. Сергей сразу же окрестил молодого человека по имени Владимир именно этой формой собственного имени, как только оно было озвученное его пассией: Во-ова.

Довольно быстро поковырявшись в памяти, словно в плодородной земле, Сергей выскреб из нее, а вернее было бы сказать память выплюнула еще теплый, живой и ароматный копролит — в виде допотопного и пошлого анекдота про Вовочку:

— Сегодня, дети, мы будем писать диктант.

— Марь Иванна, я не могу!

— Почему же, Вовочка? — недоумевала учительница.

— А я сегодня сексуально утомлённый!

— А ты, Вовочка, другой рукой пиши…

«Эх, договоришься ты сегодня, Вован, договоришься! Останешься сексуально бодрый!» — подумал Сергей, испытывая при этом искреннее сочувствие.

— Ты — свинья неблагодарная! — замахнулась девушка и дважды, вдогонку, шлепнула его по плечу клатчем.

Сергей с интересом, замаскированным под безразличие смотрел на вошедших людей, но встретившись глазами с блондинкой смущенно отвернулся к Могилевскому, который дремал:

— Артур… Артур, поехали отсюда!.. Артур! — позвал Сергей. Сергей поднялся и потрепал за плечо Могилевского. В ответ Могилевский простонал, обиженно растер потревоженное плечо и отвернулся на другой бок. — Артур… скотина пьяная! Вставай! Бросить бы тебя здесь!.. — раздосадованный, Сергей вернулся на место, лег. Заломив обе руки за голову, Сергей уставился в темно-звездный бархатный потолок, представленный лилово-черным небом, по которому медленно двигались голографические небесные светила: Луна… Сатурн… Меркурий… какие-то холодные планеты, красный Марс… и множество других близких и далеких иллюзорных звезд, которые представляли собой какие-то зодиакальные созвездия или одинокие тоскливые звездочки. Затем снова проплывала Луна, Сатурн, Меркурий… Снова большие и малые звезды…

Лежать было приятно. Неудоб…