Убийство в доме свиданий

10. СЛЕДЫ НА СТЕКЛЕ

Какая-то ноющая, свербящая душу тоска заполняла все существо Выжигина, покуда он добирался на извозчике домой. Пошел сильный косой дождь, и даже поднятый кожаный навес пролетки не спасал Степана Андреевича от него. Совершенно мокрый он поднимался по лестнице к своей квартире, отпер входную дверь, вошел в коридор и, когда пытался открыть замок своей комнаты, понял, что дверь отворена Забыл ли Выжигин запереть ее или кто-то проник в его жилище, он не знал, да это не слишком и занимало его. Войдя в комнату, сразу почувствовал знакомый аромат, от которого Степан Андреевич пошатнулся, его рука с трудом нащупала выключатель, а когда лампочка загорелась, он увидел Катю, которая сидела на кровати, так и не сняв шляпки, только бросив рядом с собой пальто и зонтик. Она виновато смотрела на него, а потом сказала:

— Твоя хозяйка открыла мне — она любит тебя. А папй и мамй я сказала, что иду к Зине Мельцер заниматься спиритизмом.

Выжигин, так и не снявший пальто, оглушенный нежданным появлением любимой девушки, пристально глядя ей в глаза, промолвил:

— Паггё и мам, не поверят тебе. Разве они не знают, что ты, дарвинистка, не веришь в эту чепуху?

— Ну и пусть не верят. Главное, я у тебя. Подойди ко мне же наконец, Стивг — и она протянула к нему свои тонкие руки с длинными пальцами, украшенными дорогими перстнями. — И откуда на тебе это ужасное пальто? Разве ты уже не носишь шинель?

Он промолчал, сел рядом с Катей и стал неотрывно смотреть в ее лучистые глаза, держа ее холодные руки в своих ладонях.

— В полку я бол ьше не служу. Как ни хлопотали за меня, восстановиться в звании так и не удалось.

— Но где же ты служишь? — с непосредственностью маленькой девочки спросила Катя — Акцизным? В какой-нибудь конторе писарем?

Выжигин понял, что настал момент, которого он так боялся. От того, как Катя восприняла бы его сообщение о службе в полиции, зависела его судьба.

— Я служу в сыскной полиции, — с бешено колотящимся сердцем сообщил Выжигин.

Прелестные зеленые глаза Кати стали совершенно круглыми от изумления, но ни испуга, ни сочувствия Выжигин в них не разглядел.

— Стив, ты — сыщик?! Ты — Ник Паркер, Нат Пинкертон? Но ведь это жутко интересно! Ты ловишь бандитов и убийц, тебе приходится рисковать? Тебя могут отравить, подстрелить?! Я просто восхищена вами, Степан Андреевич! Вы только поменяли одну опасную стезю на Другую, ваше дело полезно обществу! Но мне показалось, что ты стыдишься своей службы? — с испугом попыталась Катя заглянуть поглубже в глаза сидевшего перед ней любимого человека.

— Нет, теперь не стыжусь и даже думаю, что могу быть полезным сыскной полиции. Но твои пап£ и мамй, узнав о столь резких переменах в моей жизни, никогда не согласятся выдать тебя за человека такой… недворянской профессии. Одно дело — преображенец, хоть и бедный, а тут — сыщик, ищейка, легавый, как нас называют уголовники, и вдобавок ко всему — по-прежнему бедный!

— Ну во-первых, — горячо заговорила Катя, — мои родители уверены, что ты как был представителем старинного дворянского рода, так им и остался, а во-вторых, мой папй каким-то образом узнал, что ты являешься единственным наследником князя Сомского, так какая же бедность? Да я уверена, что ты и в полицию-то пошел ради юношеской страсти рисковать, кому-то быть полезным. Ты поиграешь в Ната Пинкертона год-другой, и тебе это надоест, как надоело в раннем детстве, ты сам рассказывал, играть в героев Купера. Так ведь?

Катя даже потрясла руки Выжигина, добиваясь от него положительного ответа, но Степан Андреевич, помолчав, сказал:

— Нет, Катя, я из полиции не уйду. Я понял, что я ей очень лужен. Только, может быть, не будем говорить об этом в такой счастливый для меня день?

— Почему же он счастливый только для тебя? — прошептала Катя, зачем-то закрывая глаза. — А для меня он разве не счастливый?

И Выжигин, чувствуя, как его накрывает волна сладкой неги, так же тихо прошептал:

— Тебе не кажется, что эта лампочка горит слишком ярко?

И он едва расслышал слетевшее с еле шевельнувшихся алых губок Кати:

— Да, она светит до безобразия ярко!

…Часа через три, прижимаясь щекой к широкой груди Выжигина, Катя, гладя его по обнаженному плечу, вдруг капризно спросила:

— Но ведь признайся, ты вернулся сегодня ночью от какой-то дамы? Я хорошо помню запах женщины, исходивший от тебя!

Выжигину в несколько мгновений припомнились картины ужасного притона, то, как лили водку между ног визжавшей от удовольствия дворянки-проститутки, вспомнилось ее мертвое лицо с остекленевшими, уставившимися в потолок глазами, пену на губах. Рассказать обо всем этом строгой, холодной Кате показалось ему кощунством перед любимой, оскорблением, но врать он просто не умел, а поэтому так ответил ей:

— Ты права, я возвратился домой из публичного дома.

— Неужели? Ты?! — не испуганно или с огорчением, а с каким-то веселым удивлением спросила Катя, быстро приподнимаясь на локоть. — И ты на самом деле испытывал в этом потребность? t j — He потребность, а необходимость, — сказал Выжигин и принялся подробно рассказывать Кате об убийствах в публичных домах, потому что он инстинктивно тянулся к советчице-женщине, способной слиться в воображении как с убийцей проституток, так и с жертвами.

Выслушав рассказ Выжигина серьезно, не перебивая, Катя сказала с мрачными нотками в голосе:

— Я знаю, кто их убивал. Нет, не персону эту назвать могу, а просто уверена, что их не жестокий, а очень… милосердный, жалостливый человек убивал, желая освободить…

— Мне в общем-то безразличен характер убийцы. Мне во что бы то ни стало нужно найти эту странную страшную женщину. Это — вопрос чести и, если хочешь, моих представлений о милосердии. Когда убивают человека, убийца всегда должен нести наказание — банальная справедливость, правило весов, где зло обязательно уравновешивается воздаянием. Еще неделю назад я сам относился к проституткам с презрением и мне не было их жаль, но я быстро переменился…

— Ах, эти проститутки! — с досадой сказала Катя. — Признаться, я не понимаю, что же ими руководит? Жадность к деньгам или похоть? Представь, от вокзала сегодня, нет, вчера утром мы с пап£ и мам, ехали на двух извозчиках. Па-пй сидел со мной, и я слышала, как он расспрашивал молодого парня, правившего пролеткой. Пап£ мой, ты знаешь, любит поговорить с народом, так вот до меня доносилось: <А правда, что деревенские девушки или женщины с легкостью могут отдаться рубля за три?» — спрашивал отец, а наш возница так ему отвечал: «Почему же только девушки? И замужние тоже. У нас в деревне, в Новгородской губернии, всякая за три рубля отдастся. Вот и мою бы жену кто взять захотел…»[3] Ты понимаешь, Стив?! Простые мужики столь неревнивы, что им безразлично, верна ли жена или нет, а вот три рубля в дом придут благодаря такой работе, так хозяину радость будет. Вот ведь это же ужасно, Стив, а? Представь меня продающуюся, ну пусть не за три рубля, а за десять, за сто! Ведь ты бы меня застрелил из револьвера, правда?!

— Правда истинная, — на самом деле представил Выжигин Катю, продающей себя за деньги, и именно в этот момент он вдруг ощутил себя на месте женщины, убивающей проституток-дворянок. Получалось, что и ею и им руководила одна и та же ненависть к продажной любви.

Утром Выжигин на извозчике доставил Катю к парадному ее дома, спрыгнув на землю, подал руку.

— Когда я вас увижу вновь? — не выпуская из своей руки ее узкую руку в лиловой лайковой перчатке, спросил с улыбкой Выжигин.

— Пойдем сегодня к Мережковским. У Зинаиды Николаевны, я слышала, сегодня представление. Играется какая-то страшная драма ее сочинения. Пойдем, я так соскучилась за границей по всем этим лохматым поэтам. Ну, идем?

— Обязательно пойдем. — Выжигин видел, как умоляют его зеленые лучистые глаза. — Ведь я когда-то тоже был принят на вечерах у Мережковских. В шесть я заеду за тобой.

И он поцеловал ей руку, даже через кожу перчатки ощутив ее тепло и нежность.

Приехав в отделение сыскной долиции и заглянув в кабинет начальника, он увидал За-мысловского сидящим за своим столом. Сидел од, не сняв шинель, как-то боком, и с распущенными от раздражения бакенбардами был похож на маленького земного Юпитера Громовержца.

— А, Выжигин! — мрачно встретил начальник отделения вошедшего Степана Андреевича. — Как ни жаль, но все ваши дурные предзнаменования сбылись! Отравилась или отравлена еще одна проститутка, в заведении на Шлиссельбургском. Уже сделали вскрытие — калий циан.

— И мужская одежда, конечно, имела место в ее спальне? — чуть скривив в улыбке губы, спросил Выжигин. — Можете не трудиться продолжать, господин начальник. Я был в спальне убитой Натальи Срезневской, дворянки по происхождению, еще до того, как туда пришли полицейские.

И Выжигин подробно поведал о своих похождениях на Шлиссельбургском, не забыв описать характер заведения и самой жертвы, Срезневской. Выслушав Выжигина, Замыслов-ский постучал карандашом по бронзовому бокалу письменного прибора и строго сказал:

— В общем, Степан Андреевич, я был бы должен вас наказать. Разве вы не были отстранены от ведения дела?

— Я был в заведении и действовал там как частное лицо. Даже Срезневской не открыл свое инкогнито. Сожалею лишь о том, что какая-то ненужная деликатность не позволила мне ворваться в спальню. Я бы арестовал преступницу, при ней бы нашли яд, наверняка, револьвер. Отпечатки пальцев у нас имелись. Чего не достаточно для суда?

— Да, теперь для суда не достаточно лишь одного — наличия подозреваемого, — веско заметил Замысловский. — Так вы обзванивали вчера паспортные отделы?

— Именно один из них и направил меня по нужному адресу. Правда, допросы чинов паспортной службы ничего не дадут.

— Конечно, не дадут, — сказал Замысловский и принялся рыться в своих бумагах — Но есть еще один путь найти того, кто вольно или невольно мог вручить преступнице нужные сведения о проститутках-дворянках Вы видите, Выжигин, я теперь полностью разделяю вашу точку зрения!

Начальник отделения наконец выудил из вороха бумаг один лист и протянул его Выжи-гину:

— Взгляните! Это медицинская карта публичной женщины, где в первой графе указывается номер желтого билета проститутки, проживающей в борделе, ее имя, фамилия и, заметьте, звание. Время поступления в публичный дом, адрес борделя, а также дата отсылки женщины в больницу, ну это уж в случае заболевания шлюхи сифилисом. То есть, как поняли, в этом листе свои заметки врач должен делать, который проституток проверяет на предмет заболевания, а потом и дает распоряжение отправить больную куда подальше, чтобы не заражала она нас, грешных, постыдной прилипчивой болезнью.

И Замысловский совсем по-фатовски захохотал, а Выжигин, рассматривая врученный ему лист, уже думал: «Так, значит, врачи тоже знали, кто из проституток в дворянском звании состоит. Но ведь не под присмотром же одного врача все эти сотни полторы, а то и больше публичных домов, в которых около трех тысяч зарегистрированных проституток находится. Куда-то поступают все эти листы для отчета. «Фурия» — дворянка тоже, она, возможно, водит дружбу с важными чинами, не с докториш-ками бордельными. Вот этот-то высокий чин и мог стать информатором ее!»

— Скажите, господин начальник, — отдавая Замысловскому бланк, сказал Выжигин, — а председатель врачебно-полицейского комитета мог иметь у себя все эти сведения?

— Безусловно! — кивнул начальник важно. — Этот комитет и создавался, чтобы направить свою деятельность к возможному ограничению любострастных болезней, для медико-полицейского надзора за проституцией, для наблюдения за гигиеной домов терпимости. — Выжигин невольно вспомнил «гигиеническое состояние» борделя на Шлиссельбургском. — Ну, а председатель, конечно, все-все должен знать в этой области! Да только что вы хотите сказать, Степан Андреич? — вдруг сильно испугался За-мысловский. — Вы что, председателя, полковника Розеншпигеля, заподозрили? Да вы не знаете разве, что он в дополнение к своей должности еще и помощник градоначальника?

— Нет, не знаю, но я, впрочем, и не пытался заподозрить господина полковника. Да и в чем заподозрить? В пособничестве? В разглашении сведений? Разве эти сведения засекречены? Они представляют собой государственную или служебную тайну?

— Нет, конечно, — смягчился Замыслов-ский, — но не пытайтесь и помышлять о допросе председателя врачебно-полицейского комитета. Когда я договорюсь о возвращении вам права вести дело, займитесь врачами, осматривавшими проституток. — Потом Замысловский пожал плечами и сказал: — Хотя, не знаю, стоит ли вообще этим заниматься. Скажите, есть в наших публичных домах еще проститутки из дворянок?

— Нет, Срезневская была последней.

— Вот и хорошо, вот и прекрасно! — потер ладонь о ладонь начальник. — Значит, и наша сумасшедшая мадам-убийца — я теперь допускаю, что это была женщина, — успокоится, и публичные девки не будут отправляться на тот свет так часто, как это было в последнее время. Ну, Степан Андреич, мне пора ехать к полицмейстеру…

— Мне понадобится ваш телефонный аппарат. Разрешите мне остаться здесь? — спросил Выжигин.

— Ради Бога, оставайтесь, только не забудьте запереть дверь, а ключ отдать дежурному. Счастливо оставаться, ночной посетитель блудилищ!

И Замысловский, беззаботно рассмеявшись, ушел, а Выжигин тотчас подошел к аппарату и попросил телефонистку соединить его с квартирой князя Сомского. Когда аппарат отсигналил звонком о налаженной связи, Выжигин снял трубку и заговорил:

— Ваше сиятельство, вас тревожит Степан Выжигин. Ради истины, которой вы так дорожите, не могли бы представить своего кузена, меня то есть, одному должностному лицу? Нет, не министру двора и не министру внутренних дел. Всего-навсего полковнику Розеншпигелю, председателю врачебно-полицейского комитета. Вы с ним не знакомы? Это нужно для раскрытия тайны блудниц. Хорошо, я перезвоню вам через два часа.

И Выжигин, повесив трубку, а потом сняв пальто, стал терпеливо ждать, когда истекут два часа. Он не был уверен в том, что Сомский сможет устроить ему встречу с полковником Розеншпигелем, а Розеншпигель, если и окажется тем самым информатором, станет объясняться с ним и рассказывать о лицах, которых он снабдил сведениями. Но иного пути после смерти последней падшей дворянки у Выжиги — на уже не было.

…Степана Андреевича провели в приемную полковника Розеншпигеля и заставили сесть на один из дубовых стульев, поставленных вдоль стен, где уже сидели, дожидаясь очереди, несколько посетителей. Но уже минут через пять тяжелая резная дверь кабинета полковник ка отворилась, тихо вышел секретарь в мундире чина медицинской службы и негромко произнес:

— Господина Выжигина просят войти.

За огромным столом сидел чистенький беленький старичок с длинной, сильно поредевшей бородой, с заостренными выпирающими скулами. При появлении Выжигина он тем не менее поднялся и протянул Степану Андреевичу руку:

— Рад приветствовать родича моего давнего знакомого, князя Петра Петровича. Да мы еще с вами к тому же по одному департаменту проходим — сослуживцы почти, — очень тихо и добро улыбался Розеншпигель. — Так чем могу быть полезен? Вы только сядьте в это кресло, напротив.

Выжигин уселся. На него смотрели добрые и умные глаза обрусевшего немца, которого уж никак нельзя было заподозрить в сговоре с убийцей. Но Выжигин так же знал, что, если он расскажет этому старику о женщине, бродящей по публичным домам в мужской одежде и убивающей проституток, Розеншпигель отнесется к его словам как к неумному розыгрышу.

— Господин полковник, — начал Выжигин, — за последнюю неделю в публичных домах Петербурга при невыясненных еще обстоятельствах умерли четыре женщины, проститутки. Вам ни о чем не говорят фамилии и имена, которые я сейчас назову?

И В>гжигин перечислил по именам все четыре жертвы. Розеншпигель сразу же кивнул:

— Да, да, я слышал о них, правда не об их смертях. Они же — дворянкиг Я даже предоставил о них сведения одной особе! Как-то — это было в сентябре или чуть раньше? — я, находясь в одном обществе, был втянут в разговор о падших женщинах. Вы ведь знаете, что эта тема горячо обсуждается сейчас в печати, особенно после Первого Всероссийского женского съезда, который в январе состоялся. Я говорил о проститутках с большим сочувствием, некоторые дамы даже плакали, а потом ко мне подо-шла одна особа и спросила: «А нет ли среди публичных женщин лиц дворянского происхождения? Я бы хотела им помочь, оказать посильную помощь материальную и нравственную, возможно, попытаться совлечь их с этого пути, увести из публичного дома». Я, конечно, обещал предоставить ей такие сведения, та дама мне звонила, и я назвал ей имена тех четырех. Она даже оставила мне свой телефон, чтобы я обязательно известил ее, если в беде окажутся другие дворянки. Я был тронут ее заботой и обещал! И, оказывается, эти женщины умерли? Но какая связь между их смертью и порывом благотворительности?

Выжигину срочно пришлось искать ответ, и он нашелся:

— Я подозреваю, что та дама могла каким-то образом вредно повлиять на их психику, ведь умершие проститутки были самоубийцами.

Старик всплеснул руками, и рот его стал круглым от удивления.

— Господи, да как же вы могли подумать такое? Чтобы женщина, чьи мысли — я это видел, чувствовал, — были направлены только на избавление этих несчастных созданий от физических и нравственных мук» могла как-то, хоть и Помимо своей воли, стать причиной смерти женщин, ради которых пеклась? Да я вам как врач скажу — такое невозможно, немыслимо! Психологически те продажные женщины должны были быть настроены только благожелательно по отношению к их благодетельнице. Нет, здесь кроется какое-то недоразумение, и связь, на которую вы намекаете, очень эфемерна, неправдоподобна, а поэтому ее просто не существует!

Полковник медицинской службы Розен-шпигель заключил свои слова гримасой явного неудовлетворения, мелькнувшей на его высохшем лице лишь на пару секунд, а Выжигин собрал все силы, чтобы задать главный вопрос, на который, впрочем, он не ожидал получить ответа:

— Господин полковник, а я бы мог надеяться получить от вас номер телефона той… добросердечной дамы?

— Никак нет, господин Выжигин! — довольно резво для своего возраста поднялся с места Розеншпигель. — Во-первых, я дал обещание не предавать огласке благородных намерений этой особы, о чем она меня просила лично. Во-вторых, ваши… с позволения сказать, домыслы представляются мне несколько надуманными, а поэтому их развитие я бы посчитал несколько вредным для нашего и без того — взбудораженного недавними событиями общества. Лучше уж скрытое от глаз людских добро, чем откровенное зло!

Выжигин плохо понял, о каком зле говорит Розеншпигель — не о заслуженном и законном воздаянии ли? Ему вдруг припомнились высказывания Сомского о казни, чинимой сейчас властями, соскучившимися по жестким способам борьбы со злом, но острое чувство разочарования от беседы с полковником, знавшим убийцу, но невольно пытающимся скрытнее имя, заставили Выжигина, перейти от размышлений к делу, и он сказал:

— Если в каком-нибудь петербургском борделе вдруг объявится еще одна проститутка дворянского происхождения, вы снова сообщите об этом той особе?

— Безусловно! — решительно сказал Ро-зеншпиг, ль и протянул Степану Андреевичу руку, давая этим знак, что аудиенция закончена.

Выжигин пожал холодную сухую руку, резко кивнул головой и вышел, унося с собой чувство сильного раздражения на слабоумного старика, не желавшего волновать взбудораженное общество. Беседа с Розеншпигелем, похоже, закрывала дорогу к поимке убийцы навсегда, но Выжигин каким-то очень дальним уголком сознания догадывался, что именно полковник вручит ему последний шанс к поимке той, что потеряла подвязку в коридоре борделя, запятнав ее вначале кровью жертвы.

Выжигин и Катя подъехали к так назыбаймо-му дому Мурузи на углу Литейного проспекта и Пантелеймоновской к семи часам. В квартире Мережковских, можно сказать Олимпе литературной жизни Петербурга, Выжигин пару раз бывал — тогда он еще служил в полку и появлялся здесь в мундире. Теперь он, переменивший платье и род занятий, несколько смущался, оказавшись перед дверью салона, где полновластной хозяйкой была Зинаида Николаевна Гиппиус, в замужестве Мережковская, признанный мэтр литературы, остроумный критик да и вообще пронзительно-ядовитая преумнейшая женщина.

Раздевшись в просторной прихожей, Выжигин и Катя прошли в гостиную, где в небрежно-аристократических позах литературных львов, меценатов, просто ценителей всего прекрасного и нового, что есть в искусстве, уже сидели на низких удобных диванах и в креслах человек двадцать обоего пола. Иные нарочито громко смеялись, другие, сопровождая слова изящными жестами, о чем-то мило беседовали. Зинаида Николаевна, голова которой была украшена бархатным беретом с ярким петушиным пером, сразу двинулась в сторону Выжи-гина и Кати. В ее руках поблескивала лорнетка с двойными стеклами, которой так всегда боялся Выжигин. Смотря в лорнетку на человека, Гиппиус, казалось, пыталась просверлить в его теле отверстия, сквозь которые Зинаида Николаевна, подозревал Выжигин, высматривала что-то сокровенное, не всегда просящееся наружу. Она поцеловала в щеку Катю, которую давно знала и любила (как утверждала, хотя Выжигин сильно подозревал, что Зинаида Николаевна никого, кроме самой себя, любить не в силах). А Степану Андреевичу она подала свою довольно широкую для женщины руку, а после того как он нагнулся для поцелуя, сказала:

— А в наряде Марса вы выглядели, не знаю почему, менее мужественно. Разве это не странно?

— Не странно, сударыня, — тотчас ответил Выжигин. — Мундир обычно заслоняет истинные качества мужчины, а форма цивильная лишь подчеркивает их.

— Над этим стоит поразмышлять, поразмышлять! — нараспев сказала Гиппиус, наводя на Выжигина лорнет, словно пытаясь понять, как мог этот молодой мужчина, ни в чем ещё не проявивший себя, ответить так лаконично и умно.

Между тем, предложив гостям занимать любые свободные места, Зинаида Николаевна выплыла на середину просторной гостиной и немного в нос заговорила:

— Друзья мои! Сегодня я хочу представить вам молодое дарование, господина Мурашова Петра Сергеича, пишущего пьесы и стихи. Встречайте, дамы и господа!

И тотчас распахнулась дверь, и в гостиной появился очень молодой человек, волосатый, взъерошенный, очень бледный и очень нервный, Было видно, что он с раннего детства очень недоволен то ли самим собой, то ли окружающей его действительностью, потому что на лице его была изображена надсадная боль вперемешку с раздражением. Мурашов поклонился так низко, что едва не достал до пола своими длинными волосами, а Гиппиус уже декламировала:

Так дот, друзья, и наш сегодняшний спектакль по пьеса господина Мурашова, мысли которого я разделяю, называется коротко и страшно — <Падаль». Он о падшей женщине, и вы увидите все ступени ее падения. Вы знаете, что я проповедую идею о губительности человеческой жалости. Порой, я уверена, нужно даже причинить страдание человеку, что непременно приведет к росту его души. Жаль, что с героиней нашей драмы все случилось совсем наоборот.

И все услышали, как Гиппиус тяжко вздохнула. Выжигин сидел со сведенными от напряжения мышцами. «Зачем я пришел сюда, не узнав вначале, чем здесь будут занимать гостей? И что за бред несла хозяйка! Причинять страдания людям ради добра? И снова история о падших Как противно!» Катя, казалось, прекрасно понимала, что переживает сейчас ее возлюбленный, а поэтому коснулась его руки своей ладонью. А тут уже грянул рояль, из-под черного крыла поднятой крышки понеслись звуки нервные, импульсивные, изломанные. Тут Выжигин увидел перед собой горничную, обходившую гостей с подносом, на котором стояли бокалы с шампанским.

— А водки нет? — очень тихо спросил у горничной Выжигин, понимая, как поможет она ему сейчас, чтобы не видеть и не слышать всего происходящего.

— В нашем доме не заведено-с, — ответила горничная, и Выжигин буквально сорвал с подноса бокал и разом осушил его, а потом взял и второй, поставив опустошенный на поднос. Он не заметил при этом наведенного на него лорнета Зинаиды Николаевны.

А. действо началось. Всего актеров было два — Она, и Он. Он почему-то во фраке, а Она — в легкой тунике с перехваченными на затылке волосами. Она танцевала босиком, и Выжигин догадался, что это сделано вовсе не для танца, ставшего модным после представлений Дункан, а чтобы подчеркнуть беззащитность девушки. Девушка между тем очень быстро стала любовницей молодого человека, который вскоре после этого покинул обесчещенную, сильно горевавшую по случаю потери девства Тут появился все тот же актер, но уже в другом костюме, изображая иного мужчину, который оказался не менее похотливым, чем первый. Она опять оказалась брошенной, драма достигла своего апогея, и на пути женйгины вновь встал мужчина. На удивление падшей, он оказался совершенной противоположностью первых двух и решил ее спасти, то есть совершить доброе деянце, очень вредное, по мысли Зинаиды Николаевны и господина Мурашова. В конце концов, совершенно запутавшись, женщина превратилась в проститутку, и Выжигин, совершенно опустошенный, подавленный, даже отвернулся, когда женщина, изображая рьяную шлюху, стала отплясывать посреди гостиной что-то откровенно бесстыдное, а потом рухнула на пол, раскинув руки и ноги, изображая, видно, ту самую бодлеровскую падаль. Гости рукоплескали.

Почти каждый из присутствующих нашел нужным подойти к злому драматургу, к актерам и сказать им что-то лестное и поощрительное. Выжигин и Катя сидели на своих местах. Нет, Катя, будь она без Степана Андреевича, подошла бы к автору и исполнителям тоже, но теперь она не могла встать с дивана, зная, как осудил бы ее за это Выжигин. Вдруг он поднялся по-военному резко и громко заговорил:

— Извините, господа! Лично я совершенно не разделяю вашего восторга! Я нахожу пьесу отвратительной по своей сути, по своей главной идее!

Все остолбенело уставились на человека, позволившего произнести столь крамольные, неприличные слова. Автор же идеи, Зинаида Николаевна, сделав по направлению к Выжи-гину два шага, уставилась на него в лорнет.

— Чем же, сударь, вам идея негожа?

Да тем, что вы попытку помощи оступившейся женщине представили как злодеяние! У вас все перевернуто, сударыня! Падших нужно, нужно спасать, а наше общество начинает утешать себя разными хитроумными лжеучениями социологов и психологов, утверждающих, что природу падших переделать невозможно, то есть они сами виноваты в своем падении! А я бы с батареей трехдюймовок разрушил все притоны, выведя перед этим оттуда всех проституток, в два дня спас бы пусть не каждую, но уж половину их — это точно!

И он снова сел на диван, обессиленный и негодующий на все это общество и на самого себя. Гиппиус вновь сквозь стекла посмотрела на Выжигина, и те, кто знал цену ее взгляду, сказали бы — столь презрительно Зинаида Николаевна не смотрела никогда в жизни. Потом она уже не обращала на бунтовщика никакого внимания.

— Сударь, вам записка, — вновь остановилась перед Выжигиным горничная. В руках — поднос, на нем — сложенный лист бумаги.

— Кто передал? — встрепенулся Выжигин, протягивая руку к подносу.

— Не знаю. Зинаида Николаевна сказала мне, что для вас на столе оставлена записка. Ну я ее и взяла да вам подала.

Выжигин развернул листок. Четким, уверенным почерком карандашом на нем было выведено:

«И вы, посетитель грязных притонов, еще можете говорить об их уничтожении? Нет, нужно уничтожать не притоны, а тех, кто стал их насельницами, презрев благородное дворянское звание! И я буду их уничтожать!»

Выжигин, у которого сильно закружилась голова, машинально подал записку Кате:

— Прочти. Это она писала. Она видела, запомнила меня вчера на Шлиссельбургском. Она здесь, среди гостей!

Не давая Кате дочитать записку до конца, Выжигин сорвался с места, подошел к Гиппиус:

— Сударыня, не уделите ли мне минуту внимания?

Зинаида Николаевна в это время разговаривала с каким-то господином, и просьба Выжи-гииа выглядела грубостью, однако, возможно, взволнованный вид мужчины заставил Гиппиус подчиниться ему.

— Да, господин артиллерист, вы снова хотите наговорить мне кучу дерзостей? — почти не разжимая губ, спросила хозяйка дома, когда они отошли в сторону.

— Сударыня, ради Бога, скажите, кто мог писать эту записку? — показал Выжигин Гиппиус листок бумаги.

Зинаида Николаевна взглянула, прочла, тонко улыбнулась и вернула записку:

— Право, почерк мне незнаком.

— Но здесь указана моя фамилия! Кто мог после моей речи интересоваться тем, как меня зовут?

— И об этом я не могу вам сказать, — холодно произнесла женщина. — Многих, видимо, могло интересовать это — вы выказали свою оригинальность, поздравляю.

Гиппиус сделала движение, собираясь уйти, и Выжигин понял, что она ни за что не расскажет ему о той, кто убивает проституток. Ему припомнился полковник-медик, тоже пожелавший скрыть имя фурии, и вдруг Выжигину страшно захотелось разорвать этот порочный круг. Мысль шальная, дерзкая осветила его сознание, и он быстрыми шагами пошел туда, где, как думал, должна была находиться кухня. Вскоре он нашел ее — большую, чистую, благоухающую. Две кухарки и посудомойка хлопотали здесь.

— Я из полиции! — сказал Выжигин, вытаскивая удостоверение. — Покажите, где стоят бокалы, в которые гостям наливали шампанское!

Женщины испуганно уставились на Выжи-гина, так и замерев кто с тарелкой, кто с ложками в руках.

— Здесь они, — пролепетала одна из работниц.

— Не мыли еще? — почти прорычал Выжигин, подбегая к подносу, который был принесен на кухню горничной, после того как вино было выпито.

— Не поспели… — виновато пролепетала посудомойка, думая, что совершила большую оплошность.

Плоскую коробочку с графитовой пудрой Выжигин носил в кармане пиджака всегда — так, на всякий случай, как, впрочем, и револьвер. Небольшая кисточка из верблюжьей шерсти лежала в особом отделении коробочки, и он, держа каждый бокал за ножку, принялся посыпать их пудрой графита, желая узнать наверняка, была ли фурия в этом салоне, или записка — это чья-то злая шутка, ни о чем не говорящая, просто устроенная кем-то в отместку за его резкую речь. Он не был уверен в том, что убийца пила вино. Возможно, она так и стояла еще со своим бокалом в гостиной, но Выжигин знал наверняка: если отпечатки ее пальцев находились сейчас на одном из этих бокалов, он обязательно узнает их, а потом потребует закрыть все двери и оставаться гостям на местах. Вызвать полицейских по телефону, снять отпечатки пальцев со всех присутствующих стало бы следующим шагом Выжигина.

Знакомый холодный голос раздался за спиной Выжигина совершенно неожиданно:

— А, так вы не только артиллерист и противник новых эстетических идей,' а еще и полицейский, сыщик? — говорила Зинаида Николаевна со змеиной ненавистью и злорадством. — Поздравляю! Сменить мундир гвардейца на одежду мышиного цвета в наше время — весьма благоразумно!

Выжигин видел, с какой безграничной ненавистью смотрит на него эта красивая сорокалетняя женщина и известный литератор, и ему почему-то стало страшно и стыдно — он предал свое сословие и в эту минуту расплачивался за измену.

— Да, полицейский! — желая казаться спокойным, сказал он, продолжая держать в руке бокал. — Я ищу убийцу проституток и сейчас провожу следственные действия! Определяю отпечатки пальцев!

— Убийца проституток? В моем доме? В моем салоне? Да вы спятили, милостивый государь! — прошептала Гиппиус. — Вы пьяны! Я видела, как жадно вы глотали вино! Вы — в белой горячке! Вас сейчас же отсюда под белы руки выведут! Вон из моего дома!! — совсем уж громко прокричала она, а потом одним движением руки смахнула на пол все бокалы, упавшие на пол с хрустальным, как и им и положено, звоном.

Выжигин, понимая, что не имеет никакого смысла задерживать всю аристократическую, известную всему городу компанию на основании одной лишь записки с неясным смыслом, прошел в гостиную, убрав вначале в карман ненужную уже коробочку с графитовой пудрой и кисточкой, взял Катю за руку и повел ее в прихожую. Девушка смотрела на него растерянными глазами. В них виделась вина за то, что она зазвала Выжигина на этот глупый вечер. А уже на улице Выжигин, зачем-то глядя на собор его старого Преображенского полка, собор, в котором еще светились оконца, сказал:

— Я теперь совершенный изгой, но знаешь, как близко я находился сегодня от поставленной цели? — Он вдруг потряс кулаком и выговорил зло и некрасиво, не стесняясь Кати: — Но я поймаю эту бешеную суку!