Убийство в доме свиданий

11. «ПО ЗАСЛУГАМ ВАШИМ ВОЗДАСТСЯ ВАМ!»

Степан Андреевич мерил комнату своим широким гвардейским шагом и говорил, а Катя в это время сидела у стола, положив ногу на ногу и покорно сложив на коленях руки.

— Милая, добрая Катенька! Давай же думать, думать и вспоминать! Кто там был у Мережковских в тот вечер? Кто из дам мог, в твоём представлении, явиться страшной фурией, убивающей женщин?

Катя отрицательно помотала головой:

— Нет, я знаю далеко не всех, кто присутствовал у Зинаиды Николаевны. Но, положим, расспросив хотя бы у Танечки Арсеньевой обо всех присутствовавших особах, узнав их имена, что получил бы ты? Снять как-то незаметно отпечатки пальцев, подкупить прислугу — ну, вынесут стакан, тарелку. Ох, до чего же гадко, мерзко!

Она поморщилась, а Выжигин, остановившись и выбросив вперед руку, прокричал:

— Да, гадко и мерзко, но убивать людей, пусть даже ничтожных, отвратительных —. еще более мерзкое дело. Ладно, вижу, этот вариант придется оставить. И все же… все же как интересно! Этот автор записки на самом деле фурия или нет? — Он поднес к глазам записку: — «Вы, посетитель грязных притонов!» Ведь так мог написать и человек, знающий от кого-то о характере моего нынешнего расследования. Или это фурия, увидевшая меня в борделе на Шлиссельбургском, а потом, у Зинаиды, вспомнившая о встрече. А если это пишет человек, просто не допускающий мысли, что современный мужчина способен обойтись без публичного дома? Ах, как по-разному можно толковать эту фразу!

— Эту фразу, но не ту, последнюю, где говорится о необходимости уничтожать насельниц борделей, презревших благородное дворянское звание. Это убийца писала!

Так сказала Катя, а Выжигин вдруг проговорил с сияющим от внезапно посетившей его мысли лицом и ударил ладонью по лбу:

— Катенька! А вдруг это сама Зинка Гиппиус проституток убивала, а потом мне подбросила записку! Вспомни все ее бредовые и злые идеи о вреде жалости! И ведь с ее характером, с ее страстью ко всяким маскарадам и переодеваниям все это учинить!

Катя сильно испугалась, замахала руками:

— Да Бог с тобой, Степа! Что касается ее идей, так это она дурит, бравирует, желает фраппировать публику. Как раз такие-то люди все свое зло, недоумие в игре или на листе бумаги выложат — тем дело и кончится. Да и ей ли убивать? Она при виде зарезанной курицы в обморок упадет. Но вот послушай, Степан, какой у меня план явился…

Она замолчала, точно и сама засомневалась в необходимости излагать его.

— Ну, говори, говори! — нервно потребовал Выжигин, чувствуя, что Катя собралась сообщить ему сейчас не о чем-то пустячном, явившемся за минуту до ее фразы, а о давно обдуманной идее.

— У тебя прямая возможность есть, поймать ту страшную женщину, ведь ее теперь не остановишь… Нужна еще одна благородная, о которой тебе следует сообщить тому генералу… Розенкрейцеру, что ли?

— Розеншпигелю, — быстро поправил Выжигин, у которого замерло сердце от внезапного прозрения, но он потребовал: — Продолжай!

Катя помолчала. Выжигин видел, как быстро-быстро билась жилка на ее тонкой белой шейке, а щеки стали пунцовыми.

— Степа, — наконец сказала она, — я ведь вижу, как необходимо тебе поймать ту убийцу. Это для тебя даже больше, чем исполнение служебного долга. Я помогу тебе, я на время стану… проституткой, той самой, благородной. Обо мне ты и объявишь генералу, и будем ждать…

Выжигин с горящими, как у сумасшедшего, глазами подошел к Кате, опустился на колени, чтобы лучше видеть ее лицо, взял ее руки в свои ладони, зашептал:

— План ваш превосходен, Катенька Урюпи-на, курсистка и богатая невеста, да только неужто ты думала, что я соглашусь обрядить тебя в похабный наряд шлюхи и пустить тебя, точно карасика, чтобы щуку поймать? Ошибаешься, девочка! Я другую найду!

— Никого ты не найдешь, — со спокойной улыбкой возразила Катя. — . Кого ты попросишь? Актрису? Проститутку какую-нибудь? Но ведь им весь план нужно будет до последней черточки раскрыть, а кто из женщин рисковать станет? Чего ради? А я ради тебя уж постараюсь. Или не знаешь ты, что я в кружке драматическом играла, когда в гимназии училась?

И Катя, подбоченившись и вскинув голову, вдруг развратно прищурила глаза, скривила губы в плотской усмешке, призывно повела бровями да вдобавок ко всему ловко цокнула языком, сказав с гадкой гундосиной уличной проститутки:

— Ну че, милай гусарик, прогуляемся по прошпекту, а?

Выжигин смотрел на свою возлюбленную с диким изумлением — перед ним была не Катя, а чужая продажная женщина.

— Да откуда это в тебе? — только и прошептал он.

— Это скрывается в глубинах души каждой женщины, — возвращая себе обычный облик и ударяя Выжигина по носу пальчиком, с улыбкой смущения за свой спектакль ответила Катя. — Но вернемся к делу. Вначале ты идешь к своему Розенбауму…

— К Розеншпигелю, — улыбнулся Степан Андреевич.

— Ну, пусть. Итак, идешь к нему и говоришь…

— Господин полковник, — произнес Выжи-гин, сидя в кабинете затерявшегося за своим необъятным столом Розеншпигеля, — мне крайне неловко вспоминать о тех словах, что были произнесены мною во время предыдущего визита к вам. Я имею в виду свои подозрения в отношении той благородной особы, что она-де могла каким-то вредным образом повлиять на психику несчастных обитательниц борделей.

Полковник согласно закивал:

— Да, молодой человек. Старость заставляет нас быть более осмотрительными, а я — старик, да еще и врач, так уж поверьте моему взгляду на людей. Но не буду делать вам выговор. Я рад узнать, что послужило причиной вашего нового визита ко мне. Неужели одно желание выказать сожаление по поводу того высказывания?

— О, далеко не только это, — стараясь говорить в тон полковнику, сказал Выжигин. — Я, осознав свою вину, стремлюсь загладить ее не только словами, но и делом. Представляете, я посредством справочной службы своего ведомства узнал, что в публичный дом на Мещанской улице совсем недавно поступила восемнадцатилетняя особа дворянского звания, Чоглокова Анастасия Васильевна, получившая в борделе прозвище Жужу. Это создание, я уверен, еще не совсем погрязло в омуте разврата. Вот кому стоит помочь! Не сочтете ли вы, господин полковник, возможным известить ту самую особу-благодетельницу о новом предмете ее благородной миссии?

Выжигин, так не любивший притворяться, внутренне содрогнулся, произнося последние слова. Но полковник, слушавший его с подчеркнутым вниманием, ничего, конечно, не заметил и с обаятельной улыбкой, какая возможна только на лицах детей, не достигших отрочества, и стариков, сказал:

— Господин Выжигин, ваш порыв достоин самой высшей похвалы. Господи, при вашей-то суетной работа в сыскной полиции еще находить досуг для спасения заблудших душ?

— Полагаю, мой поступок не выходит за пределы обычной деятельности нашего отделения, — изобразил на лице скромность Выжигин. — Только, господин полковник, у меня к вам огромная просьба, — он замедлился, а потом сказал: — Мне бы очень не хотелось, чтобы мой скромный вклад в дело спасения заблудших, как вы изволили выразиться, душ становился достоянием гласности. Сыскная полиция вообще работает скрытно, потаенно. Если вы не сообщите той самой особе, что сведения о Чог-локовой предоставил вам именно я, Выжигин, то я буду вам весьма признателен.

— Ну, это уж как хотите, молодой человек! Скромность украшает всякого, поверьте. Прошу вас, продиктуйте мне еще раз, где расположен публичный дом и как зовут ту несчастную девицу. Я запишу…

Отстраненный от ведения дела полицейский надзиратель Выжигин и заикнуться не мог о своем плане в отделении. Трусоватый Замысловский отверг бы его напрочь, а поэтому действовать на свой страх и риск Выжигин решил уже в тот самый день, когда побывал у Розеншпигеля. Времени было мало, и весь план в деталях еще не был разработан, и довести его до совершенства требовалось на месте, и на «место», то есть в публичный дом на Мещанской, Выжигин пошел уже с Катей, одетой в короткую енотовую шубку, так как резко похолодало, и на голове ее красовалась маленькая шапочка-таблетка из чернобурки. Густая вуаль до половины прикрывала ее лицо.

Разыскали вход с заднего двора, попали в грязное служебное помещение, где их сразу остановил грозный окрик ломового извозчика, привезшего в заведение какие-то продукты.

— А ну, куды прешь?! — гаркнул возница-грузчик. — Али не знаешь, что заведение особое здесь?!

— Не шуми, дядя. Мы тоже люди особые, в сыскной полиции служим, — показал удостоверение Выжигин. — И поведай-ка нам тихонько, как пройти к хозяйке дома. Знаешь, где она живет?

— Тута лесенка черная есть, — присмирел извозчик. — На третий этаж подыметесь, так на пуговку звонка и жмите. Там еёная квартира, Ванды Ивановны. Копеек за справку не кинешь, господин хороший?

Выжигин сунул в грязный кулак извозчика гривенник, и они с Катей стали подниматься.

— Что, страшно? — спросил он на уровне второго этажа, поворачиваясь к девушке. — Хочешь, повернем назад?

Катя посмотрела на Выжигина с изумлением и ничего не сказала, и он все понял.

Владелица заведения оказалась бойкой чистенькой старушкой с совсем по-старушечьи гладко зачесанными назад волосами. Когда она узнала, что пришедшие к ней люди имеют отношение к сыскной полиции, она ничуть не смутилась и только спросила:

— Знать желаю, что вас заставило меня побеспокоить.

— Чтобы изловить опасного злодея, убивающего женщин в домах публичных, должны мы с этой молодой особой, — Выжигин указал на Катю, занять одну из спален» лучше всего на первом этаже, напротив зала. Чистое белье, обычная одежда проститутки, только в чистом виде, еда дня на два нам тоже необходима. Кроме того, я потребую от вас хранить все это в строжайшей тайне.

На морщинистом лице Ванды Ивановны не отразились ни интерес, ни испуг, ни раздражение.

— Представьте мне сию ж минуту от полицмейстера документ, дозволяющий вам вход в заведение мое, а также проживание в нем.

Выжигин снова вынул удостоверение, развернул и показал:

— Вот, читайте! Видите? Все мне должны оказывать содействие! Не ясно, что ли?

Старушка усмехнулась хитро и тонко:

— В чем же содействие-с? Может, в свидании красивого мужчины с барышней? На то номера имеются! Вам, может, еще шампанского доставить в спальню, покуда вы убийцу станете ловить? У меня, сударь, заведение доходное, и я доходов лишаться не хочу. Спальню вам освобожу — убыток, белье, одежду дам — расход, еда — опять одна докука мне. Нет-с, подайте вначале от полицмейстера бумагу, а то я сейчас по телефону свяжусь с ближайшей полицейской частью да и спрошу: по какому такому праву можно честную гражданку в расход вводить?

Выжигин понял, что все может разрушить жадность этой скверной бабы. Он-то рассчитывал попугать закрытием заведения, но этот номер здесь не проходил. То же самое поняла и Катя. Чуть покрутив на пальце кольцо с брильянтом в окружении изумрудов, стоившее, она знала, не меньше тысячи рублей, она сняла его и подала хозяйке:

— Возьмите, это дорогой перстень…

Хозяйка схватила перстень и стала крутить его перед глазами, перед носом, точно по запаху пытаясь определить его цену. Выжигин, у которого бешенство уже было готово выплеснуться наружу, сказал:

— Говорят вам, берите. Нет — мы уйдем в другое заведение, а завтра к вам к тому же придет полиция, чтобы проверить, по всем ли нормам вы содержите заведение. Боюсь, что недостатков найдется уйма, вас закроют, и тогда вы на самом деле войдете в расход. Итак, вы отдаете перстень?

И он протянул к старушке руку.

— Нет, сударь, погодите. К чему спешка? — гадко улыбалась вся переполненная радостью хозяйка. — Все устроим, как требуется. Пойдемте вниз, сами выберете спальню, какую вам с вашей барышней угодно. — Она даже умудрилась подмигнуть Кате. — Белье наилучшее, одежду новую вам дам. Винца тоже можно доставить, отдыхайте. Знамо дело — полиция!

— И вот еще! — наставительно поднял вверх палец Выжигин. — Вы никому и словом не обмолвитесь, что мы из полиции, но пусть женщины узнают, что вы приняли в заведение новенькую, Чоглокову Анастасию Васильевну, по прозвищу Жужу. Запомнили?

— Чего ж не запомнить? Чулкова Настасья! — закивала старушка.

— Да не Чулкова, а Чоглокова, дура ты этакая! — вспылил Выжигин. — Запомни, да и всем передай! Да про Жужу не забудь!

— Ну, не забуду, не забуду, — бормотала хозяйка. — Строгий-то вы какой, батюшка, точно Бог Саваоф…

Спальня Выжигину понравилась. Располагалась она в коридоре как раз напротив зала, где девицы принимали гостей. Через приоткрытую дверь Степан Андреевич мог наблюдать за входной дверью, за посетителями, но он совершенно не надеялся на то, что сумеет распознать фурию в костюме мужчины, всегда особенном. Только сама убийца могла дать ему возможность узнать ее, начав разыскивать проститутку Чоглокову Анастасию, или иначе — Жужу. Выжигин договорился с хозяйкой, что проститутки или служители борделя, уже знавшие о появлении в публичном доме новенькой под таким именем, должны были постучаться в спальню и вызвать Катю. Ему показываться в зале было никак нельзя — фурия знала его в лицо. Знала она и Катю, но, одетая в короткое муслиновое платье канареечного цвета, с размалеванным до неузнаваемости лицом, со всклокоченными волосами, Катя была не похожа на себя совсем и иной раз, взглянув на свое отражение в зеркале, начинала смеяться и спрашивать у Выжигина:

— Нет, Степа, ты, пожалуйста, ответь: что сказали бы мои пап£ и мамй, появись они внезапно здесь? Боюсь, я сама бы стала убийцей отца и матереубийцей!

А он сидел на кровати и смотрел на Катю, которую, как ни странно, любил в этом ужасном обличье еще сильнее. Какая-то глубоко запрятанная, немного звериная часть природы мужского тела Выжигина не могла забыть то, какой страстной была уличная проститутка Оля, доставившая в тот жуткий для его совести час неизъяснимое наслаждение Выжигину. И теперь его холодная, строгая Катя как бы становилась немного и той обольстительной Ольгой, и ему хотелось наброситься на Катю, и только опасение, что она поймет, какая сила наполняет его в эту минуту, удерживала Степана Андреевича.

Посетители уже собирались, из зала неслись развязные выкрики, хохот, бренчание скверного рояля, звон бокалов и бутылок. Сквозь приоткрытую дверь Выжигин смотрел в зал, но видел лишь мелькающие лица, платья проституток, пиджаки, поддевки. Было слышно, как кто-то вопил, требуя привести медведя, тогда бы он показал сцену из медвежьей охоты под Брянском. Почему именно под Брянском, Выжиғин не понял. Он поглядывал на Катю, раскрашенную, как писанка, и за румянами угадывал ее бледность, усталость.

«Еще одного такого дня и ночи она не вынесет, и тогда все затевалось напрасно», — подумал Выжигин. Вдруг кто-то сильно стукнул в дверь прямо над его ухом. В проем между дверью и косяком хрипло и требовательно проговорили:

— К Жуже посетитель! Просил побыстрее!

Выжигин и Катя соединились взглядами, и тотчас эта связь распалась, и он только кивнул, успел стиснуть ей запястье и быстро направился в угол комнаты, где была натянута занавеска, якобы закрывающая собой висящие платья. Катя не возвращалась необычайно долго, минут десять, показавшиеся Выжигину годом. Наконец стукнула дверь, скрипнула задвижка, и Выжигин услышал незнакомый голос, до тошноты омерзительный:

— Ну че, соколик, ты как больше любишь: при свете или впотьмах? Мне в потемках лучше — я еще не привычная, потому как недавно тут. А пиво-то сейчас откроешь или опосля?

С трудом до Выжигина дошло, что это говорит Катя. «Да неужели правда, что во всех женщинах прячется шлюха?» — подумал он со страхом, но вот он услышал и голос посетителя:

— Анастасия Васильевна, прошу вас не беспокоиться. Я к вам совсем за другим делом пришла.

. — Как пришла? — с пьянинкой в голосе спросила Катя. — И за каким таким еще делом в приличное заведение ходят? Так со светом…

— А пришла я к тебе, Настасьюшка, вот почему: свободу тебе дать хочу, вывести тебя желаю из этого поганого, блудного места. Знаешь ли ты, дворяночка, чт предала ты сословие свое, на котором вс Расеюшка держалась да и теперь держится. Ты же с падалью стакнулась и падали уподооилась, растоптала себя и не только себя унизила, а звание, породу свою. Так что давай, дочка моя, уйдем отсюда сию же минуточку, потому что через полгода начнешь ты гнить здесь от неизлечимой хво-робушки да и сгинешь в больнице, где поганых больных лечат. Я же тебя освобожу сейчас, одну лишь секундочку, даже мгновеньице одно тебе потерпеть придется, чтобы не терпеть потом долгое время. И никто не избавит тебя — только сыра земля. Ну, сделай, доченька, Настенька, что я тебе велю. Вот револьвер, ляжешь ты сейчас на свою блудную постельку, подушкой головку принакроешь, а дуло-то в рот и вложишь. Нажмешь на крючок вот этот, а если сил тебе не хватит, помогу тебе, как матушка твоя. И избавишься через мгновение, и Христос тебя к себе возьмет, потому что не будешь ты самоубийцею — я тебя на это направила. А блудниц Христос всегда прощал — люди только их не прощают. Ну, давай, голубушка, ложись, а я, как ты освободишься, это платье сниму, ибо непристойно женщине в мужском платье ходить, да твое и надену, и выйду я в нем, будто это ты из дома выходишь, тенью твоею. Тем самым еще большее освобождение телу твоему принесу! Давай же, давай!

Выжигин наблюдал за говорившей через маленькую дырку в занавеске. Он видел округлое красивое лицо, копну кудрявых волос, видел погоны юнкера на мундире, он слышал эту страшную и такую притягательную речь, текшую как патока, как елей, и осознавал, как трудно было тем убитым женщинам отказаться от такого способа освобождения. А еще он видел проницательные глаза говорившей, неподвижно смотревшие на Катю, стоявшую как завороженная.

Вдруг страх за Катю обжег Степана Андреевича: «Да она же выполнит ее приказ! Она убьет себя!» И он отбросил занавеску, но добежать до женщины в юнкерском мундире не успел. Он лишь успел увидеть ее глаза, в которых не было страха или удивления, а было лишь одно презрение. Мгновения хватило, чтобы поднять небольшой короткоствольный пистолет на уровень виска. Блеснула вспышка, раздался хлопок, и спасительница-палач дворянок, опозоривших себя, резко качнувшись влево, упала на пол.

Почти мгновенно ударом крепкого плеча кто-то отворил дверь, и сразу с десяток рож появились в дверном проеме. На этих лицах Выжигин не увидал ни сожаления, ни хотя бы страха — одно лишь подлое любопытство.

Князь Сомский опустил кусочек сухаря, который готовился по особому рецепту из белого хлеба самой лучшей выпечки, в сливки. Теперь требовалось подержать сухарь в сливках ровно столько, чтобы он пропитался ими на одну треть толщины, ни больше и ни меньше. Только после того, как операция была завершена, Петр Петрович, поднося сухарь ко рту, сказал:

— Нет, милый кузен, и не пытайтесь меня убеждать в том, что в деле с вашей фурией есть что-то всеобщее, типическое, то, что вам потом могло бы помочь в работе сыщика. Академик Бехтерев, будь эта несчастная дама его пациенткой, навсегда излечил бы ее от пристрастия избавлять несчастных блудниц от рабства греха. Душами Шарко излечил бы. А еще, знаете ли, контрастный, так называемый шотландский душ истеричкам помогает.

Выжигину, занимавшемуся извлечением мякоти из-под панциря большого лангуста, — «физиологическое» высказывание Сомского показалось несколько утрированно-циничным и даже глуповатым.

— Хорошо, — сказал Степан Андреевич, — пусть госпожа Н., говоря грубо, сумасшедшая, но всякий бред имеет свою содержательную сторону, и причина его часто не объясняется лишь заболеванием мозга. Здорово ли общество, в котором жила Н.?

Сомский воздел в назидательном жесте свой длинный алебастровый палец:

— А вот это дельный вопрос, но, увы, другой вопрос. Наше общество больно с давних пор, а после революции — уж просто так расхворалось! Одни эти спектакли у Гиппиус чего стоят, а ведь наша госпожа Н. — из этого круга. Только принадлежностью к нему я и могу объяснить эти переодевания. Признаться, я так и не понял, зачем она надевала платье проститутки? Уйти, как ее тень, — что за бред, ей-богу! Но речь ее вы передали очень эмоционально. Даже у меня мурашки по спине забегали. Ах, снова вспомнишь умницу Бехтерева, но ведь его стараний для излечения всего нашего полупомешанного общества не хватит. Так что ждите новых интересных дел, мой милый кузен!

И Сомский погрузил в сливки очередной сухарик.