Убийство в доме свиданий

2. УШЕЛ В ОКНО И СОВЕРШЕННО ГОЛЫЙ!

Доехать от Караванной до Глазовской, что под углом отходила от Суворовской улицы и где размещался полицейский участок, Выжи-гин сумел за четверть часа. Вошел в помещение отделения сыскной полиции, устроенное в стороне от других служб полицейского дома, дабы подчеркнуть особое положение всех их четырех отрядов: расследовавших убийства, грабежи и кражи, мошенничество и аферы всех мастей, а также четвертого отряда, «летучего», дежурившего обычно на вокзалах, в театрах и в прочих местах, где собиралась публика. Выжигин был полицейским надзирателем первого отряда, занимавшегося поисками убийц.

— Вас, сударь, днем с огнем не сыщешь! — строго и очень сухо заметил помощник начальника, едва Выжигин появился в отделении. — Врач уже готов, фотограф, городовой Остапов, данный вам в помощники. Извольте отправиться сейчас же на Екатеринославскую в нумер шестой. Убийство проститутки…

— Транспорт? — коротко спросил Выжигин.

— Здесь хоть и два шага ходьбы, но не своих же лошадей запрягать? — пожал плечами помощник. — Возьмете легковых извозчиков. Или забыли, что имеете право на бесплатный проезд? — И, уже смягчившись, молвил: — Поезжайте, батюшка. Ваше первое дело. Грех в такое срамное место вас посылать, но все заняты. Вообще, — приблизил губы к уху Выжигина, — это общей, а не сыскной полиции дело, но убийство какое-то странное, да и хозяйка заведения Афендик Амалия Генриховна с приставом в свойстве. Он-то мне сюда и звонил. Великодушно прошу, Степан Андреич, расследование проведите аккуратно, никого не задевая. Ах, с этими публичными домами одна морока! — ударил он себя ладонями по вискам. — Закрыть бы их, к чертовой матери, да не разрешат. Ну, поезжайте!

Выжигин ехал в публичный дом, где была убита падшая женщина, на которую новоиспеченному сыщику было наплевать, с камнем на сердце. Он пошел на эту службу без особого желания, зная, что хорошее общество презирает полицейских, презирает особенно после революции, отнявшей у него погоны, карьеру, любимый полк. Ехал в публичный дом, а эти заведения он ненавидел еще со времен своей кадетской юности. Как-то раз однокашники, подвыпив, уговорили его поехать <к дамам». Все было нарядно, шумно, пьяно, была постель, было теплое и полное тело «дамы», а потом, уже на улице, Выжигина стало рвать, рвало нескончаемо, тяжело, будто выворачивались внутренности. Товарищи смеялись над ним, и Вы-жигину удалось сделать вид, что тошнит его только потому, что он сегодня слишком много выпил, но на самом деле его корчило другое — близость с женщиной, словно вобравшей в себя плоть сотен, может быть, тысяч мужчин, которые были в ее спальне до него.

— Приехали! — вывел Выжигина из оцепенения звонкий голос его помощника-наставника Остапова. — Вот она — Афендик!

Выжигин, доставая из кармана служебное удостоверение, пошел ко входу первым, раскрыл книжечку, на ходу сунул ее в лицо застывшего у входа швейцара:

— Сыскная полиция! Куда идти?

— На третий этаж пожалте, по лестнице прямо! — уже не ревел, а миролюбиво ворковал вышибала.

Вдруг Выжигин будто невольно повернул голову в сторону — рядом с вешалкой в деревянной рамке висел какой-то печатный лист. Степан Андреевич, сам не зная зачем, подошел к нему и стал читать. Это были правила содержания публичных домов. Все дышало в этих правилах казенной, деловой благопристойностью, бумажной, а поэтому фальшивой. Говорилось, например, что бордель может содержать лишь женщина от тридцати до шестидесяти лет, и ее дети да и вообще родственники не имеют права жить при нем. Хозяйка обязана была всемерно заботиться о здоровье женщин, и все они, не моложе восемнадцати лет, должны проживать в помещении, соразмерном их числу. Оказывалось, кровати требовалось отделять одну от другой легкими перегородками, а в случае отсутствия оных — ширмами. Хозяйка сама, не дожидаясь медицинского осмотра, каждый день проверяет тело женщин и их белье, а заболевших отправляет я больницу. Требовалось соблюдать личную гигиену, обязательно моясь холодной водой после каждого мужчины, а женщин, имеющих месячные очищения, к занятию промыслом не допускать. Также нельзя было доводить женщин неумеренным употреблением до изнурения, а посещение публичными женщинами бани предписывалось два раза в неделю. Выжигин изучал инструкцию, заворожившую его, покуда Остапов не тронул его за рукав:

— Степан Андреевич, пора нам…

Стали подниматься на третий этаж. Хозяйка, беспокоясь о доходах, и не подумала очистить свое заведение от посетителей, поэтому Выжи-гину и его помощникам то и дело попадались парочки, идущие то вверх, то вниз.

— Это здесь, идите сюда! — позвал чей-то голос, и Выжигин с Остаповым, полицейским фотографом и врачом пошли по узкому коридору, где рядом с одной из комнат стояла целая толпа народу, мужчины в форме, женщины. Прибытия сыщиков ждали: околоточный надзиратель, вызванный сразу, как только горничная Даша нашла проститутку Иоланту мертвой, дворник, зачем-то вызванный тоже, сама хозяйка заведения, Амалия Генриховна Афен-дик, похожая на классную даму из женской гимназии, а вовсе не на владелицу борделя.

— Это ужасно! — с сильным немецким акцентом, ломая руки, сразу сказала она. — Получится огласка, да? В мое заведение перестанут ходить, да? — заглядывала она в глаза Выжиги-ну, а тот, вспомнив предписание инструкции, требующее от хозяйки заведения каждый день проводить осмотр тел и белья проституток, отвел взгляд от ее ученого лица.

Он прошел в комнату, бòльшую часть которой занимала широкая кровать с резной спинкой. На стене в изголовье — скверная литография «Леды с лебедем» Рубенса, шифоньер со всякими безделушками, подаренными посетителями и купленными на собственные деньги, — пестрое убожество, способное доставить радость только недорогой проститутке или мелкой лавочнице. Сама убитая лежала на постели навзничь, и ее тело было прикрыто простыней.

— Снимите простыню, — приказал Выжи-гин, и его приказ тотчас исполнил Остапов, сделав это очень легко, одним движением.

Убитая была совсем нагой, и Выжигин услышал рыдания, раздавшиеся за его спиной, — кто-то из товарок женщины, вновь увидев мертвую подругу, не смог сдержать чувств. Его почему-то раздражил этот плач, показавшийся притворным.

— Пусть посторонние уйдут! — бросил он через плечо. — Приведите того, кто первый увидел тело.

Послышалось шушуканье, чьи-то скорые шаги, а он продолжил осмотр убитой. Женщина лежала на спине в своей холодной нагой доступности, и тело ее, уже успевшее пожелтеть, напоминало хорошо полированную кость мамонта. Из-под ее правой груди торчала рукоять кинжала, похожего на испанский стилет времен Изабеллы и Фердинанда, а может быть, и подделка под старинное оружие. Крови вытекло немного, струйка, уже потемневшая, змейкой скользнула от раны по коже и растеклась небольшой лужицей по простыне. Наконец явилась горничная Даша.

— Ага, да-да, — согласно закивала она, становясь рядом с Выжигмным и трясясь, глядя на убитую пристально и жадно.

— Что <да-да>? — не понял Выжигин, а Остапов через плечо негромко сказал ему:

— Эта девка, горничная, что везде комнаты убирает, первая убитую нашла.

— Ага, да-да! — все бормотала Даша, так и не пришедшая в себя от пережитого ужаса.

— Здесь вое так и осталось, как было? — как можно мягче спросил Выжигин у девушки. — Ничего не трогали?

— Ага, да-да, — кивала Даша. — Иоланточка так и лежала на спине, окно открыто было, а мужчины не было, да-да, ага.

Выжигин кинул взгляд на раскрытое окно. Подошел к нему. Рамы, двойные кстати, уже были заклеены и замазаны на зиму. Посмотрел вниз — внизу блестела брусчатка проезжей части улицы, катился экипаж с ярко горевшими огнями.

— Окно открыл не иначе как убийца, ваше благородие, — подсказал Остапов, носивший должностное звание городовой сыска. Плотный невысокий малый из деревенских, он начал в Питере с извозчика, потом стал негласным осведомителем сыскного отделения, постовым городовым, и вот теперь он был чином сыска. Подчиняясь Выжигину, он тем не менее считал себя в полиции куда более тертым калачом, чем его начальник, а поэтому мог давать советы.

— А зачем же он его открыл? — спросил Степан Андреевич, двигая туда-сюда раму.

— Как зачем, господин надзиратель! — расплылась от удивления конопатая простецкая рожа Остапова. — Он ведь в окно ушел, а вещички свои так на стульчике и оставил — извольте поглядеть, все, даже подштанники.

Выжигин не осмотрел еще и половины вещей, представлявших интерес для следствия. Он шагнул к стулу, на который была небрежно брошена мужская одежда — так раздеваются только впопыхах. Вицмундир с петлицами и погонами Министерства путей сообщения, брюки, сорочка, галстук. Да, получалось, что мужчина только для того и открывал окно, чтобы убежать после убийства таким необычным способом. Кальсоны и нижняя рубашка свидетельствовали о том, что уходил он с места преступления совершенно голым.

— А ну-ка, Остапов, подойдите к окну.

Выжигин растворил окно пошире. Посмотрел снова вниз, налево, направо, даже вверх — над окном нависал карниз здания.

— Выгляните и представьте хорошенько — мог бы мужчина, пусть и сильный, ловкий, выбраться отсюда?

Городовой со знанием дела повертел головой, высунувшись наружу.

— Ну, я вам вот что скажу, — снова заулыбался он, возвратившись в комнату, — если сильно захотеть, та выбраться еще как можно. Тренированный человек и за карниз руками ухватиться может, на подоконник встав, до трубы вон той водосточной прыгнет, а дотянется, если шею сломать не захочет. Да только ума не приложу, за каким лядом энто вершить? Ну, убил ты шлюшку, будь она неладна, так и иди спокойно через главные двери. А в окно, зачем, да еще нагишом? Псих он, наверное, был, ваше благородие. Оттого и женщину красивую убил, а потом со страху голым да и убежал. Поймаем мы его сегодня же ночью!

Фотограф между тем начал свою работу, и комната скоро наполнилась дымом сгоревшего магния. Выжигин, и сам склонявшийся к тому, что убийство проститутки — дело рук какого-то психопата, решил все-таки провести расследование по всей формой вызвал госпожу Афендик, которая сразу стала клясться, что в ее приличном и дорогом заведении такие безобразия раньше никогда не случались, но Выжигин прервал ее излияния, попросив привести тех, кто мог видеть господина, прошедшего с убитой Иолантой в спальню.

— Да, да, я пошлю вам Биби и Жульетту, они даже беседовали с тем господином, пока не появилась Иоланта, то есть Елена Зарызина по паспорту, который находится сейчас в паспортном столе второго участка Александро-Невской части! А у горничной Даши вы ничего не спрашивайте — она и знать того не может!

Пришли одалиска и «Помпадур», Биби и Жульетга. Выжигин показал им одежду того, кто, по всей видимости, убежал в окно. Спрашивал поочередно, как велела инструкция, и оказалось, что и мундир, и галстук, и все прочее, исключая белье, конечно, они удостоверяют как принадлежавшие «этому проклятому татарину», и Степану Андреевичу сразу захотелось узнать, как выглядел и как вел себя тот человек. По одной он уводил проституток в соседнюю пустующую спальню, и Биби сразу сказала ему:

— Вначале он мне понравился, такой душка, такой апельцин, ну просто как вы, господин сыщик, но потом разонравился — со мной он пойти не захотел, да и вообще вел себя не как мужик. Знаете, — придвинула она свое размалеванное лицо к лицу сидевшего напротив нее Выжигина, — я поняла, что женщины ему совсем были не нужны! Ото всех от вас, как от кобелей, дух такой особенный исходит, котда вы хотите — я этот дух за версту учуять могу, а от него — не-а! Хоть бы ну вот настолечко! — и показала на свой ноготь.

— Разве он и Иоланту не желал? Он ведь ждал ее? — осторожно спросил Степан Андреевич.

— Ждал? Ее?! — ударила себя по ляжкам Биби и рассмеялась. — Да я сразу догадалась, что он ее раньше никогда и не видел! Если б Филька, буфетчик наш, альбом с карточками ему не принес, так и не вышел бы он к ней навстречу. Не знаю, зачем она ему понадобилась. Некого больше зарезать было? Но мужичок он был будьте-нате — апельцин с сиропом!

Потом пришла Жульетта с вываливающейся из декольте грудью. Она сразу разрыдалась густым смоляным басом, а проревевшись сказала:

— Знала бы, на какое дело тот чучмек к нам пришел, увела бы его к себе — я б его сама титьками задушила! И зачем Господь Бог таких красивых мордастеньких дусек убивцами делает!

Выжигин задал женщине несколько вопросов, уточняя детали внешности предполагаемого убийцы, снова услышал, что мужчина вел себя как человек, Иоланту-Ленку не знавший, а поэтому все выглядело странным — ждет Иоланту, отвергает всех прочих женщин, а на самом деле предмет своего вожделения и в глаза не видел. Под конец Жульетта зло обозвала все мужское племя злодеями, кобелями и вонючками, снова разрыдалась и с разрешения Выжиги-наушла.

Когда Степан Андреевич вернулся в спальню, где все еще лежала убитая, полицейский врач, сгорбленный старичок, привыкший к мертвым, как к собственным пальцам, которыми он каждый день ковырялся в раздавленных, простреленных, разрубленных, искореженных телах, подал ему орудие убийства — это на самом деле был старинный стилет. Очень узкое четырехгранное жало клинка с клеймом города Толедо, рукоять удобная, обвитая крученой проволокой с маленьким перекрестьем-гардой. С такими кинжалами выходили на улицу Мадрида или Севильи дамы, не боявшиеся встретиться с наглым наг сильником, громилой. Кинжал этот совершенно не подходил ко всей этой обстановке пошлой спальни проститутки, «Леде с лебедем», оставленным на стуле кальсонам убийцы.

Выжигин, тщательно осмотрев кинжал, понял, что провести дактилоскопический анализ не удастся, и уложил стилет в бумажный пакет.

— Еще и для этой штучки пакетик раскройте, Степан Андреич! — вошел в спальню Остапов и Протянул ему какую-то круглую, сшитую в одном месте ленту.

— Что это? Где вы нашли? — не понял Выжигин, но все же принял из рук городового вещицу и стал рассматривать ее.

— А в коридоре и нашли-с, — хмыкнул Остапов. — Валялись…

— Да что это? — едва на рассердился Выжигин, которого уже тошнило от всей этой нездоровой обстановки публичного дома, от необходимости ковыряться в обстоятельствах смерти какой-то проститутки.

— Как, не знаете? — удивился Остапов. — Подвязка, для чулок-с, с резиною внутри.

— Да что нам за прок с этой подвязки?

— Для следствия во всем прок быть может. Валялась в коридоре, а я у горничной, у Дашки этой, уже спросить успел — говорит, что Иоланты, Ленки то есть, подвязка. А почему она в коридоре оказалась, она не знает. Приобщите к следствию.

Выжигин с вызовом взглянул на помощника:

— Вы уж не учите меня. Сам знаю, что приобщать к следствию, а что нет.

Остапов погасил в глазах блеск веселости и собственной значимости, вежливо сказал:

— Извольте сами посмотреть-с — на подвязочке пятнышки крови.

— Да мало ли отчего кровь взяться может? — не хотел принимать Выжигин советов помощника.

— Даша-то, горничная, сказала, что у них все белье стирается тщательно. От естественных причин запачкаться подвязка не могла. А уж как она в коридор попала — Бог знает. Только Даша твердо говорит — Ленкина подвязка.

— Хорошо, приобщим… — .недовольно ответил Выжигин, который принялся за изучение содержимого карманов вицмундира того, кто на короткое время стал любовником, а потом и убийцей проститутки.

То, что выудил Выжигин из карманов одежды пропавшего господина, было важной находкой — визитные карточки, согласно которым посетитель публичного дома значился неким Арханосом Иваном Трофимычем, надворным советником и служащим конторы по обеспечению краской подвижного состава депо Николаевской железной дороги.

: — Сейчас же и заберем голубчика, — с угрожающей сладостью в голосе сказал Остапов, через плечо Выжигина смотревший на визитки.

— А если их просто подложили? — сурово взглянул на помощника Степан Андреевич.

— И это-с в мундир путейского министерства? — хихикнул городовой. — Право, Степан Андреич, поспешим. Время позднее. Застукаем сего Арханоса прямо у него на квартире, да и взятки гладки. Он же здесь неподалеку проживает, на Дегтярной. Едем? А за поимку злоумышленника у нас премиальные полагаются…

Выжипша обожгло — он знал, что этот плебей мог догадываться о его незавидном положении, а поетому любой намек, тем более со стороны подчиненного, воспринимался Степаном Андреевичем с тяжкой болезненностью.

— Вы, сударь, не извольте торопиться! — с угрозой прошептал Выжигин, беря Остапова за лацкан пиджака и впервые после службы в волку ощущая себя начальником. — И не извольте также советов мне давать. Одного моего рапорта довольно будет, чтобы вас из сыскной полиции снова на улицу отправить, в городовые, с шашкой и свистком. Понятно вам?

Никак не ожидал Остапов такого решительного хода со стороны своего начальника по группе — сразу же похудел лицом, стал ниже ростом, сквозь зубы промычал:

— Извините-с, это я так-с, к слову просто, о премиальных..

Выжигин имел свойство успокаиваться быстро, и теперь ему было просто жаль Остапова, поэтому, отводя взгляд, Степан Андреевич приказал:

— Достаньте все необходимое для дактилоскопического анализа.

Лакированные сапоги предполагаемого убийцы стояли рядом со стулом, на котором громоздилась брошенная кое-как одежда. Зачем Вы жиги ну нужно было убеждаться в том, что на гладкой поверхности кожи остались отпечатки пальцев именно надворного советника Арханоса, он пока не знал. Скорее всего, хотелось показать Остапову и другим сотрудникам свое умение пользоваться методом, который рекомендовался на курсах как самый передовой и многообещающий. Выжигин взял в руки вначале один сапог, потом другой — сквозь увеличительное стекло лупы были отчетливо видны отпечатки пальцев. Скоро меловая пудра легла на кожу, а Выжигин немного трясущимися пальцами, понимая, что Остапов придирчиво следит за каждым его движением, кисточкой из верблюжьего волоса осторожно размазал пудру по тому месту, где имелись отпечатки, тотчас ставшие еще более заметными.

— Прекрасно! — похвалил сам себя Выжигин и бросил фотографу: — Попрошу сделать снимок. Только уж постарайтесь угол как можно удачней отыскать.

— Отыщем, господин надзиратель, не сомневайтесь, — приготовился к съемке фотограф, а Степан Андреевич стал присматриваться к мертвому телу.

«Лежит, вытянув руки по швам, — размышлял Выжигин. — Так что же, кинжал ей вонзили в грудь, когда вот так лежала, или убийца уже потом придал женщине это спокойное положение?» Вдруг даже не мысль, а вопрос, мимолетный и, возможно, никчемный, осветил на миг сознание Выжигина.

— Вукол Кузьмич, — негромко обратился он к старичку врачу, — а могла бы медицина сказать мне точно и определенно: перед смертью эта женщина имела… соитие с мужчиной, оставившим здесь одежду?

Врач серьезно глянул на Выжигина через пенсне:

— Вначале подайте мне обладателя этой одежды, мы сделаем анализ и, может быть… Впрочем, я осмотрел тело убитой: внешний осмотр скорее говорит о том, что женщина не успела исполнить своих служебных обязанностей, но если тело доставят в покойницкую…

— Да, я распоряжусь отправить труп в морг нашей части. Вы займетесь им?

— Свои служебные обязанности, — улыбнулся врач беззубой доброй улыбкой, — я всегда исполняю.

Выжигин уже хотел было дать команду готовиться к отъезду, как вдруг его внимание привлекла картина, часть которой выглядывала из-за убогой ситцевой портьеры, повешенной, наверное, красы ради в изголовье кровати. Он отодвинул в сторону цветастую ткань и увидел прекрасную и, как видно, очень дорогую гравюру неизвестного ему художника — Мария Магдалина, воздевшая к небесам глаза, в молитвенной позе сидела перед толстой книгой с подложенным под нее черепом. Рядом с грязной, отвратительно пошлой «Ледой с лебедем» эта гравюра выглядела роскошным цветком, каким-то чудесным образом выросшим посреди истоптанного, заросшего сорняками поля.

— Это Леночки картина, — услышал вдруг Выжигин чьи-то тихие слова и обернулся — у дверей стояла горничная Даша, понявшая, чем залюбовался Выжигин. — Она с нею в наш дом и пришла…

— А почему же… прикрыта? Будто спрятана? — невольно кривя губы от какого-то нехорошего, гадливого чувства, спросил Выжигин.

Девушка немного смутилась:

— Не позволено у нас ничего священного — оскверняется в таком подлом месте. Скрывала…

— Хорошо, — вдруг вспомнил Выжигин о найденной подвязке. — А вот это, — он достал из пакета круглый эластик с пятнами крови, — как могло в коридоре оказаться?

Горничная испуганно замотала головой, точно это именно ее и пытались обвинить в каком-то беспорядке:

— Сама не знаю! Народу тут много всякого ходило. Может, поддал ногой кто-то, а она и вылетела в коридор, ага, ага.

Больше Выжигин ни о чем расспрашивать не хотел. Отдав околоточному надзирателю команду направить труп убитой в покойницкую участка, сказал Остапову:

— Ну а теперь и поедем на вашу Дегтярную, за господином Арханосом. Вдвоем-то с этим голоштанным надворным советником справимся?

— Еще как справимся, Степан Андреич! Я бы вместе с ним еще и двух коллежских асессоров мог в каталажку прихватить, — весело ответил Остапов, надевая при выходе из спальни убитой свою форменную фуражку.