Убийство в доме свиданий

6. ВОПЛИ СТРАСТНОЙ И ЧЕСТНОЙ ДУШИ

Автомобиль, кузов которого был покрыт нарядным алым лаком, протарахтев еще немного по Большой аллее Каменного острова, остановился напротив серого дома в стиле «модерн». Две двери одна за другой распахнулись, и на мокрую землю, усыпанную листьями, шагнули из машины князь Сомский в длинном широком пальто, до носа замотанный шарфом, в котелке, надвинутом на глаза, и Выжигин.

— Извините, кузен, — чуть приседая, чтобы размять ноги, сказал князь, — моя квартира наскучила мне до отвращения. И автомобиль-то я купил именно поэтому. В нем я не скучаю. А хорош?! Все-таки хорош! — хлопнул он рукой по кузову. — Последняя модель «Рено». Говорят, его мотор равен силе двадцати лошадей. Я этому, понятно, не верю. Мне еще этот новый дом нравится, — князь указал на дом с башней. — Мрачный, но стильный, ей-богу. Говорят, принадлежит какому-то Фолленвей-деру, швейцарскому гражданину.

Было тепло и сыро. Над каналом с гладкой, серой и холодной, как жесть, водой стоял туман, навевавший дрему. Выжигину хотелось продолжить начатый в машине разговор, поэтому, не желая вдаваться в архитектурную тему, он поспешил сказать:

— Меня во всей вчерашней, вернее, даже сегодняшней истории больше всего то поразило, что обе смерти могут быть и не результатами убийства, а являться самоубийствами, но спровоцированными каким-то странным субъектом, ряженым, притворяющимся то чиновником, то купцом. В обоих случаях у него эти роли были сыграны блестяще.

— Вы и сюртук его синий, каких уж никто не носит, тоже сценической находкой считаете? — усмехнулся в шарф Сомский, беря Вы-жигина под руку и направляя его вперед по аллее. — Не переиграл ли? Меня же вот какая деталь уколола: если в первом случае наш актер с погорелого театра ждал Иоланту, то в другом так и потребовал Катьку Вирскую из-под генерала вытащить и ему доставить, а ведь Катерина в заведении наверняка под другим именем жила. Допустим, ряженый чиновник знал Иоланту-Ленку только из разговоров тех, кто бывал в доме. Купец же в доме на Курляндской не бывал никогда, а пришел убить или довести до самоубийства ту, которую, возможно, знал еще до того, как она в заведение попала.

— Нет, — вздохнул Выжигин, — чиновник тоже мог знать настоящее имя Иоланты, только открываться никому не хотел. И все наши рассуждения, Петр Петрович, сейчас о мелочах ведутся, не о главном. Главное — понять, зачем этот актеришка ходит и доводит женщин до самоубийства.

Выжигин почувствовал, как Сомский сильно сжал его предплечье.

— Ах, самоубийство? — почти прошептал он, наклоняясь к уху «кузена». — Полагаете, обе женщины руководствовались лишь зовом своей воли, и при этом ищите виноватого? Право, психологический парадокс, сударь. Самоубийство, друг мой, всегда является высшим выражением воли, протестующей против воли внешней, всеобщей, в шопенгауэровском смысле. Кого можно понудить к вонзанию себе в грудь кинжала или к затягиванию на шее петли, даже если, как вы предполагаете, ее принесли? Самоубийство — акт глубочайшего внутреннего процесса, действия, обязательно лишенного свидетелей, хотя, я читал, у некоу торых неразвитых народов существует и самоубийство показательное. Пишут же путешественники, изучавшие быт и нравы камчадалов, что они иногда, обидевшись, идут да и вешаются или еще что-то над собой делают. Для чего? А чтобы досадить тем своему обидчику — он-де уязвлен будет смертью обиженного. А у нас, в публичном доме? Пришел пьяный мужик, этакая харя, пусть даже актер, и женщина, которая жить хотела — это уж определено доподлинно в случае последнем, — расстается с жизнью, в общем сытой, обеспеченной, гораздо менее тягостной, чем жизнь крестьянина, например? Не знаете вы статистики, мой дорогой кузен. Русские вообще, в сравнении с Европой, мало убивают самих себя, хотя своих собратьев лишают жизни часто, о чем мы говорили. Такой вот странный парадокс: там, где больше убийств, самоубийств меньше. И вот Россия-то в череде стран европейских по самоубийствам на последнем месте стоит, хотя сейчас камчадальство и к нам через передовую образованную молодежь проникать стало. Почитайте хронику: в ресторане студент Н. облил себя крепкой соляной кислотой — скончался от ожогов; курсистка Д. в модной лавке прилюдно вскрыла себе вены бритвой. Эти самоубийства — от идеи, от сладчайшего сознания, что я вправе с самым священным, с жизнью, запросто расстаться добровольно. Мысль очень нерусская и только в больших городах, где подавляющая часть всех наших самоубийств случается, живущая, да и то в среде сильно думающей молодежи. Ну а проституток-то кто способен на самоубийство в пять-десять минут сагитировать? Немыслимо! Перестаньте и думать об этом! — коротким взмахом ладони подытожил князь свой длинный и горячий монолог. — Вернитесь к варианту с казнью — он более плодотворен!

«На самом деле, — подумал Выжигин, — что в обоих случаях может о самоубийстве по чьему-то приказу говорить? Веревка со сложным узлом? Неупавший стул? А кинжал кто сумеет в грудь вонзить? Кинжал — не бритва отточенная, где довольно легкого нажима, чтобы перерезать вены, не кислота, которую лишь опрокинуть на себя нужно из какой-нибудь банки. Кинжал в себя воткнуть только очень сильный, волевой человек, мужчина сможет, а не женщина, не помышлявшая о самоубийстве еще полчаса назад. Какое там — четверть часа!»

— Вы знаете, Петр Петрович, — для чего-то поправляя на голове кепи, заговорил Выжи-гин чуть смущенно, — а ведь я вчера таки пожалел всех этих нравственных калек, жертв общественного темперамента, хотя после случая на Екатеринославской был далек от сентиментальных чувств по адресу к проституткам.

— Держу пари, — повернулся к Выжигину князь с улыбкой, — если произойдет новое убийство-казнь, то вы, мой милый кузен, теперь уже станете просто рыдать над телом этой самой жертвы общественного темперамента.

— А что же, нет Причин? — жестко спросил Выжигин, которому не понравился циничный тон князя.

— Абсолютно не стоит! — легко сказал Сомский. — И вовсе не потому, что человека не жаль — его-то всегда жаль. Но ведь вы плакать будете потому, что увидите в ее смерти вину общества, жестокость, бедность, толкающую женщину на путь проституции.

— Разве не бедность причина?

— В подавляющем количестве случаев не она, — решительно мотнул головой Сомский, так что его пышные баки описали в воздухе почти целый круг. — Не читали этого умника, итальянца Ломброзо? Не помню, в какой уж книжке, но он приводит факты: в Пьемонте, что ли, или, может, в Пизе в целом жизнь беднее, чем в Милане, — забыл уже где. Но в этом бедном городе, как ни странно, проституток меньше, хотя логика вещей должна нам об обратном говорить. Вот и у нас… — Князь замолчал, сдвинул котелок на затылок и заговорил уже совсем в ином тоне: — Поведаю вам, что увидел на днях… Проезжаю на этой вот колеснице, — он махнул рукой через плечо в сторону автомобиля, — мимо Сытного рынка. Смотрю, толпа окружила какую-то девицу лет восемнадцати, а та задрала подол и показывает им то, что до времени от мужчин скрывать нужно.

— Проститутка? — коротко спросил Выжигин.

— Да в том-то и дело, что с виду совсем даже не проститутка. Так вот вам мой вопрос: с чего бы это ей делать нужно было?

Выжигин подумал немного, ответил:

— Какое-то странное, очень женское чувство власти над толпой в этот момент и… отсутствие стыда, конечно. Она, уверен, и денег ни с кого не возьмет за показ.

— Браво! — шутливо похлопал Сомский в ладоши. — И при таком глубоком понимании женской природы, кузен, вы еще смеете говорить о бедности как об источнике проституции? Да, конечно, богачка, аристократка в блудилище служить из-за денег не пойдет, но деньги на самом деле могут быть причиной, толкающей бедную к проституции!

— Ну, что-то вы заговариваетесь! — рассмеялся Выжигин. — То они причина, то нет! Несуразица!

— Нет никакой несуразицы! — поднял Сомский вверх указательный палец. — Проституция ради хлеба — одно, а проституция ради легкого хлеба, ради плюшевой мантильки, шляпы с птичьей головой — совсем иное. Да, я пойму одинокую женщину, имеющую детей, которой на кусок хлеба не хватает и которая на время, заметьте — на время, идет подработать на панель. Но большая часть женщин становится проститутками, чтобы мантильки плюшевые иметь и не работать по десять часов на фабрике! А хористки, откровенно занимающиеся проституцией, а молоденькие и не слишком актрисы, которые ради долгожданной роли совершенно откровенно готовы отдаться режиссеру — это не проститутки? В великопостные театральные сезоны режиссеры и антрепренеры на так называемый «сенокос» выходят — затащить в постель семнадцатилетнюю начинающую актриску, готовую на все ради роли, оказывается делом пятиминутным. Это в больших городах, где тяга к тяжкому труду навек утрачена, а тяга к мантильке и птицеголовой шляпе весьма сильна. Деревня еще такого размаха проституции, то есть продажи женщиной своей чистоты, пока не знает, но взгляните, что пишут большие знатоки деревни нашей, разные Златовратские, Энгельгардты! В женском деревенском кругу давно уж в ходу фраза, простите за грубость: «П…. не мыло, не смылится!» Вот и отдаются молоденькие да смазливые поселянки просто и открыто заезжему барину или купцу, особенно если сунет он им за пазуху рубликов пятьдесят. Глядишь — вырос на перекрестке дорог трактирчик, питейный дом, с этих самых денежек зачатый. Муж этой молодки в обиде не будет. Не слышали разве, что у нас некоторые мужья рубля за три перед дальней отлучкой уступают на время свою половину приятелю?

— Нет, простите, не слышал о таком обычае, — пробормотал Выжигин, в сердце которого царило какое-то то ли смятение, то ли просто раздражение. — Значит, безнравственна наша женщина? И только в этом дело и заключается?

— Ну, почему именно наша! Недавно общественность Франции выступила наконец против того, чтобы в публичные дома принимались десятилетние девочки, записывающиеся туда по собственному желанию. И они тоже от голода? Так ведь любой детский приют их и кормить мог, и ремеслу учить. И вот еще что: и у нас любая женщина из публичного дома уйти может, но в большинстве они так к профессии своей привыкают, к сытости и праздности в известных пределах, что попросту уже и жить-то не смогут, а тем более на хлеб зарабатывать. Все это я вам, кузен, к тому говорил, чтобы вы не больно-то проституток жалели и рыдали над их телами: чаще всего не обстоятельства жизни, а свободный выбор, внутренняя развращенность, даже физиологическая предрасположенность их в блудилище толкают. А человека в них жалейте, пожалуйста — вы же христианин.

Выжигину показалось, что Сомский пригласил его в этот парк нарочно лишь для того, чтобы высказаться. Князь повернулся, чтобы идти к автомобилю, и Вольтеров дьявольский огонек снова загорелся в его глазах.

— А вообще скажу я вам напоследок следующее: вся наша страна — это огромный дом терпимости. Государь и правительство терпят Государственную думу, правые терпят левых, а левые — правых Идея проституции, как зловредные миазмы, разлита повсюду: проститу-ты-ученые, проституты-журналисты, просги-туты-литераторы, продающие направо и налево свое самое сокровенное, душу. А вы еще хотите, чтобы какая-нибудь Лукерья не отдалась за четвертную проезжему коммивояжеру или бездельнику-барчуку?

Подошли к машине, и когда шофер в кожаных крагах и такой же кепке поспешно отворял перед князем дверцу, Сомский предложил:

— Вы говорили, что вам в отделение надо? Ну так поедемте. Пусть там знают, что Степан Андреич Выжигин не только на «ваньках» разъезжать может.

Подъехали к участку уже через полчаса. Всю дорогу Сомский, точно наговорившись вволю, молчал, а Выжигин обкатывал в уме его фразы, и далеко не все ему нравилось в них. Правда, возможно, в длинных монологах князя и была, но его идеи отдавали каким-то цинизмом, холодом и равнодушием. «Как можно так не любить женщин, чтобы буквально в каждой видеть росток продажности? Я уверен, что расстреляй из пушок, снеси до основания все публичные дома, дай женщинам работу, вначале научив их работать, и проституции не будетг Или она сведется к каким-то мизерным размерам. Но все совсем наоборот. Городские власти нарочно способствуют открытию новых домов, чтобы риск заболеть сифилисом был снижен. Зато множится племя проституток! Все оттуда идет!»

— А позвольте-ка, я, кузен, в вашу кордегардию загляну, — сказал Сомский, когда затормозили на полицейском дворе. — Так, любопытства ради — изучаю нравы Петрополя.

— И немало преуспели в этом, — широко улыбнулся Выжигин, помогая князю выбраться на брусчатку двора — Заходите, ежели изучаете, только запахи у нас здесь крепкие.

Вошли в приемную сыскного отделения, где сидели, развалясь, отдыхая с папиросами в руках, чины еыска Кого-то тащили в «кутузку», стараясь незаметно, но крепко заехать по почкам, и влекомый городовыми мещанин, теряя по пути пуговицы, орал:

— Никак не смеете, слуги народа, руки прилагать к моему телу в публичном месте! Самому градоначальнику жалобу подам!

— Вмажьте ему, стервецу, — советовал кто-то вослед городовым. — Чтобы засвербело у него все в нутрях до самых морковкиных заговений!

Откуда-то из толпы деловито, снующих полицейских вынырнул, как Петрушка из вертепа, Остапов. Посмотрел на Выжигина каким-то сияющим, влюбленным, но в то же время и покровительственным взглядом:

— А дело-то наше, Степан Андреич, кажись, сворачивается! Нашлась убийца!

— Как нашлась? — не понял Выжигин, но обрадованно хватил Остапова по плечу по старой полковой привычке.

— Да ступайте к начальнику в кабинет! Там все и узнаете! Дарья-то Челнокова по вашу душу из заведения Афендик явилась, только съездить За ней пришлось. По телефону звонила, просила забрать, каялась в убийстве Иоланты, Ленки Зарызиной! Ну и сгонял я за ней, а то ведь ее из дому-то не выпускали!

Выжигин невольно посмотрел на Сомского. Казалось, он был расстроен и угрюмо теребил свой бакенбард, имея вид недовольно-озадаченный. «Прекрасно, ваше сиятельство! — усмехнулся Степан Андреевич в душе. — Вот и умерла ваша идея о казни!»

Втроем они вошли в кабинет начальника сыскного отделения участка, красивого мужчины с пышными бакенбардами, плавно переходившими в усы, и внешностью ветерана — унтера николаевской поры. В углу за столом копошился секретарь.

— Ага, Выжигин! — прокричал начальник из-за стола, делая пригласительный жест рукой. — Вас-то мы и ждали! Будете допрос вести той девки, из борделя — признание сделать хочет. Надобно сегодня же с этим делом покончить, а то уж от градоначальника мне уже звонили. Кому-то весь этот шум с убийствами да еще с ночной дракой проституток сильно не нравится. С вами посторонний? — посмотрел он строго на Сомского.

— Мой дальний родственник князь Сом-ский Петр Петрович, сенатор, — представил Выжигин князя. — Любопытствовал взглянуть на наше отделение… из личных соображений.

В наличие «личных соображений» начальник не поверил, а поэтому, полагая, что сенатор заявился совсем неспроста, вскочил из-за стола и стал раскланиваться:

— Просим, просим, ваше сиятельство, взглянуть на наши, фигурально выражаясь, «труды и дни». Обычная работа, одна рутина. Присядьте, пожалуйста, в то вон кресло, а мы сейчас подозреваемую вызовем. Конвоир! — Из-за двери появился полицейский в форме. — Из камеры ту девку, ну, Челнокову, сюда доставить немедля. Вы же, господин Выжигин, приготовьтесь задавать вопросы, а секретарь — протоколировать все слово в слово. О, разговор интересным должен оказаться! — потер он руку о руку. — Ведь сама на себя показания решила дать!

В сознании Выжигина закружился вихрь картин, запечатлевшихся в памяти в ту ночь, и вдруг появилось чувство недовольства и недоумения одновременно: как могла та неразвитая девушка с глупым лицом всеми помыка-емого создания пронзить кого-то кинжалом?

Привели подозреваемую. Наручники с короткой цепью заставляли ее держать руки где-то внизу, и в этой позе она казалась еще более беззащитной. Но Выжигин заметил, что она, обежав взглядом всех присутствующих, остановилась на миг на нем, и в ее печальных, готовых заплакать глазах вспыхнула радость и тотчас угасла. С полминуты Выжигин мешкал, не зная, как начать. Хоть его и учили на курсах, как проводить допросы, но заниматься этим не приходилось, и теперь только память, расторопно подсунувшая нужные формулы, помогла справиться с невольным замешательством.

— Так-с… — начал он, — доложите, барышня, как вас зовут, к какому сословию принадлежите, а также род своих занятий назовите.

— Ага, да-да, — залепетала девушка. — Зовусь Дарьей, по отцу Фоминична, а фамилия моя Челнокова. Из петербургских мещан. Горничная я в заведении публичном госпожи Афендик на Екатеринославской улице.

Говорила она это совсем не смущаясь, даже как-то бойковито, точно подготовилась к допросу, но так и должно было быть, подумал Выжигин, раз шла с повинной.

— Хорошо, — кивнул он, сидя рядом со столом начальника, — а теперь доложите со всеми подробностями то, что хотели нам рассказать. Только помните, что дача ложных показаний по закону карается.

— Да, да, помни ты, курва этакая, об этом! — вскочил неожиданно с места начальник и замахал перед своим носом пальцем. Потом, видно, вспомнил, что в комнате посторонний, взглянул на князя и пробормотал: — Извините-с, ваше сиятельство, — вспылил…

Князь милостиво кивнул, а Даша, простоволосая, в бежевом ситцевом платье, обшитом рюшем, глотнула поглубже воздух и начала:

— Пришла доложить я, что третьего октября нынешнего года зарезала я в заведении барышню, живущую там по желтому билету, За-рызину Елену. Зарезала в беспамятстве, в затмении ума, вспомнив, что обидела она меня, назвав грубыми словами.

— Подробнее изложите обстоятельства происходившего, — очень мягко попросил Выжигин, вглядываясь в широкое чухонское лицо Челноковой. — Откуда появился у вас кинжал, послуживший орудием убийства, какими именно словами оскорбила вас Зары-зина?

— С кинжалом тем пришла я в заведение Афендик на службу, а купила я его как-то на Сенном рынке, случайно, за пятьдесят три копейки у торговца железным товаром, у кого именно — не помню. А оскорбила меня Зары-зина, назвав… словом, для женщины обидным, а еще чухной вонючей. Поскольку же я… совсем к тому слову отношения не имею, так как не живу, как все, по желтому билету, а просто горничной служу, а еще потому, что никогда от меня не воняло, то и решила я с Зарызиной покончить, убив ее тем ножом.

Все та же бойковитость, наличие деталей поразили Выжигина — правдоподобность, если не сама правда, сквозила в рассказе Даши.

— Продолжайте, — попросил он. — При каких обстоятельствах произошло убийство? Выбирали ль вы час для свершения деяния?

— Нет-с, не выбирала. Помню, что сидела я у себя, а злоба на Ленку так и ходит во мне ходуном, не остановить. Взяла ножик, к ее спальне пошла, дверь приотворенной оказалась…

Выжигин остановил девушку взмахом руки:

— Постойте! А разве в вашем заведении не принято держать дверей закрытыми, когда посетителя принимаешь?

— Нет, нету у нас таких порядков — у других это. А у нас, если горничной что от барышни нужно, стучать положено.

— Ну, ну, вот вы и постучались? Но знали же, что Ленка в это время у себя?

— Знала — свет пробивался в кол и дор. Вот я тихонько и зашла. Ленқа с посетителем лежала, в обнимку…

Начальник отделения вдруг громко засмеялся, чем вызвал смех и у сидевшего в комнате Остапова:

— Ну, понятно, что в обнимку, как же еще-то! Рассказывай дальше, сучка драная, да подробней! А то чуется мне, что покрыть ты кого-то хочешь. Говори! — И он снова виновато посмотрел на князя и пробормотал: — Ваше сиятельство, извиняйте — работа!

— Вошла я, — продолжила Даша, — сама не своя, так и трясусь. Ленка мои шаги заслышала, встрепенулась, из-за плеча посетителя на меня взглянула. «Чего тебе?» — спросила. А я все к ней иду, медленно так, и ножик свой за спиной держу. Не знаю, как она догадалась, а догадал ась-таки. Вскочила, голая вся, а я уж рядом с постелью стою. «Блядью, — спрашиваю, — меня называла? Чухной вонючей величала? Ну так сама ты такая! Получай же!» И воткнула я ей нож со всей силой под грудь — она ойкнула да и повалилась на спину!

Выжигин видел, что Даша дрожит, глаза из светлых превратились в карие, и если бы не наручники, стянувшие руки, то она непременно бы показала, как била женщину ножом. Рассказ выглядел ярким до полной иллюзии правдоподобия, и Выжигин, дав Даше успокоиться, спросил:

— Но как я же вёл себя тот… господин?

Даша вздохнула:

— Испужался сильно, по спальне забегал, окно стал дергать за ручки, но я дожидаться не стала — пошла себе в свою комнату. Пришла, легла на кровать, а потом поднялась. Снова в спальню к Ленке заглянула, холодно там — окно открыто, куда ее посетитель подевался — не знаю. И решила я тут: нужно все представить, будто и не я убила, а посетитель ее. Вот и заорала я благим матом, и все сбегаться стали…

— Очень интересно! — заметил Выжигин. — Так вы, когда на другого вину свалить хотели, тоже в состоянии большого возбуждения находились или уж опамятовались?

— Да, будто разум ко мне вернулся и страшно за себя стало — засудят. Но подумала я, подумала и поняла, что грех на свою душу страшный взяла, и решила наказание вынести. Да и не хотела я, чтобы за меня какого-нибудь человека невинного засудили…

Сомский как-то странно хмыкнул — то ли подавил смешок, то ли зевоту. Все повернули в его сторону головы, но он лишь предупредительно поднял вверх ладонь — продолжайте.

— Н-да… — неопределенно прогундосил начальник отделения, — ты, Челнокова, еще та падла, а честную из себя корчить вздумала. Допрос на этом думаю считать исчерпанным. Как считаете, господин полицейский надзиратель? А может быть, у вас, ваше сиятельство, к подозреваемой вопросы окажутся? — со сладкой миной на лице повернулся в сторону Сомского начальник.

— Пожалуй, один вопросик и найдется, — вымолвил Сомский, державший руки в карманах пальто. — Скажи-ка, Даша, а криков того господина ты не слышала? Не звал он на по мощь, не вопил ли от страха?

— Говорю же я вам, — с какой-то угрозой низким голосом заговорила девушка, — он только по комнате бегал, как бы спастись хотел, но не орал, окно открыть пытался…

— Ну, про окно мы уже слыхали, — тая усмешку в уголках тонких губ, произнес Сомский. — А вот еще вопрос: когда в комнату ты свою пришла да на кровать легла, а потом снова поднялась и пошла к спальне, тогда у тебя мысль-то появилась представить все не тобой содеянным?

Тут Даше пришлось немного подумать, но ответила она твердо:

— Когда увидала, что посетитель исчез.

— В таком случае, зачем, шла к Ленкиной спальне? Что толкнуло тебя к месту преступления? — допытывался князь, уже совсем не скрывая улыбки. — Не знала ведь что посетитель убежал?

— А вот пошла, да и все! Будто потянуло меня туда что-то необоримое. Может, на Ленку убитую поглядеть захотела — жива ль…

— Ну, вот и веемой вопросы, — как-то весело сказал князь, начальник отделения сурово молвил, глядя на Дашу:

— Тебя, потаскуха, за преднамеренное убийство на каторгу лет на семь упекут! Ужо узнаешь, как сладко-то там со вшами, клопами да пищей, с тараканами варенной! Конвоир! — прокричал он и, когда тот явился, грозно сказал: — Шлюху эту в камеру отведи да стереги покрепче! Через час на Шпалерную, в Дом предварительного заключения отправим!

Конвоир взял было девушку за плечо, чтобы вести, но Даша резким движением освободилась и весело так поглядела на начальника:

— Каторга так каторга, начальник! Только уж знай — не шлюха я и не потаскуха, хоть и в доме публичном жила!

— Ладно, хватит институтку из себя корчить! — провел по пышным усам начальник. — Подойди-ка лучше к секретарю да и подпиши показания свои — совсем забыл про сие важное дело!

Прозвенев цепями, Даша поставила на листе бумаги закорючку, и ее увели. В совершенном расположении духа начальник отделения сказал:

— Теперь, господа, и вы подпишите, да и будем считать, что дело у нас в шляпе. Сегодня же градоначальнику рапортую.

Над листом наклонился Остапов, потом Вы-жигин, которого хоть и мучили сомнения в отношении справедливости показаний Даши, но не подписать он их не мог — запись соответствовала словам подозреваемой.

— А вы, ваше сиятельство, не украсите ли сей документик своей подписью? Весомо будет и почетно. Уважьте уж… — так и таял от льстивой улыбки начальник.

Сомский же, крутя в руках свой котелок, сказал:

— А вот и не уважу, да и не потому только, что не имею к полиции никакого отношения. Не поставлю я свою подпись главным образом потому, что не верю показаниям Челноковой. Оговорить она себя решила.

Начальник развел руками, от сильного удивления вначале запыхтел в усы, потом сказал:

— Позвольте, позвольте, ваше сиятельство! Зачем же девке брать на себя такую тяжкую вину — человека другого жизни лишила? Или уговорил ее кто-то, застращал? Нет-с, выше моего понимания это выходит!

— И я покамест причин оговора не знаю, — сказал Сомский. — Может быть, надоело этой ершистой, характерной девчонке на десятых, сотых ролях в этой жизни играть. Вот и решила, возможнб, стать предметом внимания. Рассказывал мне один знаменитый хирург, Что были у него пациенты, которые симулировали болезни. Их на стол операционный кладут, режут, а в результате — ничего. Под нож шли, только бы добиться внимания врача, просто большого человеческого внимания, которым они раньше не пользовались. Да вы вспомните, как говорила Даша, — каждое слово продумано, на своем месте. Она — натура пылкая, актриса, истеричка, конечно, но и умна, умна! Она,) решившись на оговор, все продумала, до последней мелочи, зная, какие вопросы ей здесь задавать будут. Но именно умелое вранье ее и подвело — слишком уж бойко и гладко говорила, как по писаному!

— Ах, ну у вас, князь, одна психология, — с некоторым сочувствием посмотрел на Сом-ского начальник, — а у меня, — он постучал по листу с показаниями, — факты. Вам не поверят ни за что, хоть сто присяжных в суд приводи — бумаге этой поверят. А что господин Выжигин скажет? Очень любопытно! — и сделал внимательное лицо, обращаясь не к подчиненному, а к родственнику князя и сенатора.

— Действительно, у их сиятельства все на одной психологии построено, я же о фактах буду говорить, — немного сбиваясь, как на экзамене, начал Степан Андреевич. — Если примем мы как справедливые слова Челноковой и поверим в то, что посетитель мог в окно от страха убежать да и не вернуться за своими вещами, заметьте, вещами, зачем-то нарочно приобретенными, чужими, крадеными, то чем объяснить нам второй случай? Может быть, на Курляндской тоже Даша побывала? Там-то почему одежда осталась в комнате мертвой? Куда посетитель девался?

— Позвольте я скажу, — очень довольный тем, что явилась возможность утереть нос Выжигину, да еще в присутствии начальства и даже князя-сенатора, — попросил слова Остапов.

— Говорите, господин городовой, — кивнул начальник, а Остапов, чрезвычайно гордясь собой, начал:

— То, что одежда купца на стуле осталась в комнате повесившейся, — он сделал нажим на последнем слове, — так это и вовсе не говорит о том, что убийца ушел из дома в дамской одежде — экие фантазии! Купец лихой был, из медвежьего угла, дикий. И вот пришел он к Катьке Вирской, потому что слыхал о ней от кого-то как об отменной, страстной женщине, поизмывался над ней по-своему, по-купечески, возможно, побил, потерзал — зверь же! — да и решил найти себе другую усладу, в соседней спальне, например. Или такого в дешевых бар-даках не бывает? Еще как бывают такие срамные случаи. Тут-то и пришла на ум Катерине Вирской трагическая мысль — уйти из жизни! Купец допек! Последней каплей явился! И веревка у нее давно припрятана была с петлей, и крюк приготовлен. Как у самоубийц часто бывает? Вчера ходил веселый, а завтра уже в петле качается или по реке вниз головой плывет. Так и здесь получилось. А подруга Катьки увидела открытую дверь, заглянула, не увидела купца — и пошел тут сыр-бор по всему бардаку гулять. И не помните разве, что бабы до того остервенели, что начали посетителей голыми на улицу выгонять! Наш-то купец в их число и попал, оттого и найдена была его одежда. Уверен, поискали бы мы в других спальнях, так и там бы мужские штаны да кальсоны нашли! Не было убийства на Курляндской!

— Остапов! — со звонкой ликующей нотой произнес начальник. — Умник ты большой, ей-богу! Месяца через три произведу тебя в полицейские надзиратели! Голова у тебя божественно варит!

— Премного благодарен и рад стараться, господин начальник отделения! — весь надулся от радости и важности Остапов, вскочивший с места.

Встал и начальник, торопившийся, видно, куда-то, иначе при князе и сенаторе не позволил бы себе подняться первым.

— Господа, — так и светился он счастьем от ощущения выполненной работы огромной государственной важности, — мне пора ехать с докладом к градоначальнику. Я буду рад сообщить ему, что дело с убийством проститутки решилось так просто. Он будет доволен. Чины моего отделения могут надеяться на премиальные, как заведено в таких случаях.

Все встали, и Выжигин вдруг обратился к начальнику:

— Позвольте мне обратиться к вам с одной просьбой.

— Буду рад выслушать. Если по силам — исполню, — снова вспомнил начальник, что его подчиненный еще и родственник сенатора.

— Не спешите отправлять подозреваемую Челнокову в Дом предварительного заключения. Возможно, у меня найдутся к ней кое-какие вопросы, а ехать на Шпалерную, да к тому же все эти формальности..

— Пусть будет так, как вы хотите, я отдам распоряжение. Всего вам наилучшего, господа. Ваше сиятельство, мой экипаж к вашим услугам. Куда довезти?

— Благодарю вас, у меня свой, — улыбнулся Сомский, которого бравая выправка и изысканные манеры полицейского просто привели в восторг.

И все, Соблюдая субординацию, стали покидать помещение.