Убийство в доме свиданий

8. ВОЛОКИТА

И эту ночь, вернее последние предутренние часы, Выжигин провел на жестком кожаном диване в здании участка. Но он не спал. Голова была полна обрывками мыслей, еще неясных суждений, воспоминаний о пережитом дне. Сомский с его убежденностью в том, что большинство женщин носят в себе зерна проституции, Даша с наговором на себя, бессмысленным с точки зрения логики, встреча с панельной проституткой Ольгой, подарившей Выжигину час острых, давно не испытываемых наслаждений, о которых было стыдно вспоминать, особенно перед близкой встречей с Катей. А потом — как заключительный аккорд — приезд в публичный дом на Васильевский.

Он вдруг понял то, что убийцей или человеком, вынуждавшим проституток совершить самоубийство, была женщина. Нет, он и не пытался сейчас вдаваться в мотивы ее действий — все это он потом проделал бы с Сом-ским. Сейчас он связывал в один-единствен-ный узел обрывки нитей материальной стороны дела. Представлял в воображении обряженную в мужскую одежду женщину, каким-то неизвестным пока образом выведавшую имена нужных ей девиц, когда-то бывших дворянками, но потом по какой-то причине ставших проститутками. Он еще не знал наверняка, уходила ли эта страшная женщина из дома на Екатеринославской в женской одежде и была ли дворянкой Елена Зарызина, но был почти уверен в этом.

Воссоздав кое-как образ действий убийцы до прихода в спальню вместе с жертвой, Вы-жигин стал рисовать картину поведения ряженой женщины во время уединения с той, которая должна была умереть. «Ну, положим, — говорил он сам себе, — относительно легко засунуть голову в петлю или вложить в рот ствол револьвера. Потом движение ногой, нажатие пальцем на спуск докончат начатое. Но как можно убить себя кинжалом, не имея к тому никакого желания еще за полчаса до этого? Неужели преступница обладала такой огромной силой внушения? Наверняка! А потом требовалась лишь помощь, поддержка!

Вдруг на память пришла найденная в коридоре публичного дома подвязка с пятнами крови, и внезапное озарение осветило сознание Выжигина: «Так вот в чем дело! Убийца помогала Елене Зарызиной вогнать в грудь кинжал, поэтому и пальцы ее были окровавлены! Потом, одеваясь, она испачкала подвязку, которая, возможно, будучи велика, соскочила в коридоре с ноги убийцы, и некогда да и незачем ее было поднимать! Только бы Даша сказала ему сегодня, что из шкафа зарезанной женщины пропала ее одежда!»

Выжигин встал со своего ложа в шесть утра. Сыскное отделение по ночам пустовало, а около семи должны были появиться чины полиции, начальник же приезжал к девяти. Нужно было успеть. Выжигин знал, где хранились вещи, служившие вещественными доказательствами при расследовании убийств. Зажег свет и достал одежду чиновника-путейца, наряд купца, а потом и мундир студента, привезенный в участок им лично. Сейчас он сделал то, до чего не додумался раньше. Сравнил длину рукавов и порчин на всех трех костюмах, осмотрев предварительно места подгибов. Все вещи носили следы подгонки под какой-то определенный рост, рост преступницы, которая, имея женское, особое отношение к платью, не позволила себе прийти в наряде, не соответствующем ее росту. Тем самым Выжигин получал наглядное доказательство того, что во всех трех убийствах-самоубийствах было замешано одно лицо. Кроме того, теперь можно было представить рост той странной и страшной женщины — обычный средний женский.

Закончив с одеждой, Выжигин сел писать отчет обо всем, что увидела и выполнила на месте происшествия его группа. Здесь он позволил себе предположить, кем мог быть преступник, а также предположительно охарактеризовал мотивы его действий. Но и на этом он не остановился, а вкратце наметил меры по поимке преступницы. Главным, писал он, является определить, из какого источника почерпнула убийца свои сведения о том, что в таком-то доме содержится проститутка-дворянка, а также ее имя, как настоящее, так и являющееся кличкой или псевдонимом, непременно получаемым при поступлении в заведение. Выжигин был уверен, что, обнаружив информатора, а им должен был быть один из чинов паспортного отдела городской полиции, где хранились отобранные у вступавших в дом женщин их документы, можно будет отыскать и убийцу. Еще Выжигин рекомендовал закрыть на некоторое время все публичные дома Петербурга, чтобы постараться за это время закончить дело.

Фотограф, как и обещал, пришел в восемь, и Выжигин сразу бросился к нему:

— Ну что, успели?!

— Как вы просили, — порылся в портфеле заспанный фотограф, обещавший Выжигину изготовить снимки отпечатков пальцев, которые Степан Андреевич обнаружил на ручке шкафа. — Получите.

Даже не поблагодарив мастера, Выжигин кинулся в архив, разыскал фото обнаруженных на сапоге «чиновника» отпечатков пальцев, сел за стол и принялся сличать и даже вскрикнул от восторга, когда понял, что к сапогу и ручке прикасался один и тот же человек. Пожалуй, именно в этот радостный момент Выжигин понял, что работа в сыске завлекла его, пленила, и ни о чем другом теперь он даже и помышлять не будет.

Было начало девятого, и Выжигин, надев пальто, побежал к главному зданию части, где располагались камеры для временно задержанных, а также отделение, куда на ночь свозились при помощи городовых и дворников пьяные, валявшиеся по улицам в бесчувственном состоянии. Именно к дверям такой камеры вначале и направился Выжигин. Он показал служебное удостоверение дежурившему полицейскому и попросил подобрать какого-нибудь уже успевшего отрезвиться любителя спиртного, но чтобы тот имел вид поприличней. Скоро полицейский вывел в дежурку плечистого малого, фабричного рабочего, судя по одежде. Выжигин тут же отвел его в сторонку и заговорил:

— Приятель, ты на часы смотрел?

— Нет, а что такое? — испугался парень.

— Ты ведь, я понимаю, заводской?

— Заводской я, точно, — закивал рабочий, лишь недавно пришедший в себя со вчерашнего перепоя. Было видно, что ему очень нездоровится.

— Так ведь на работу ты уже опоздал, родимый, а я тебе помогу, если одну услугу мне окажешь. Или хочешь, чтобы тебя уволили?

Было видно, что на заводе, где работал парень, порядки были строгие, потому что рабочий скривился и замотал головой:

— Не хочу, господин полицейский! Помогите!

— Ладно, из участка к директору письмо получишь — мы-де задержали, для собственных нужд. А ты вот что подтвердишь, когда я сейчас одну девицу приведу сюда. Только знай, что все это как бы в шутку, вины же за тобой нет совсем…

Через пять минут Выжигин с заводчанином зашли в коридор, где были камеры для временно задержанных, мужчины слева, а женский пол — справа. Надзиратель здесь имелся один на всех, ему-то строго и приказал Выжигин, показав служебную книжку:

— Задержанную Челнокову выведи из камеры минут на десять.

— На то особое разрешение нужно. Не могу! — был непоколебим надзиратель, награжденный природой крепкой, как дубовый комель, статью.

— Братец, — достал Выжигин из кармана «синенькую», — на десять-то минут всего. А то ведь можно и места своего лишиться. Я бы разрешение принес, да долго больно за ним ходить. Ты же рядом здесь постой — не убежит.

Аргументы служителя сыскной полиции, с которой полиция общая ссориться очень не любила, оказались достаточными для того, чтобы обитая железом дверь камеры через минуту распахнулась.

— Челнокова, есть такая? — прогудел надзиратель в зловонную темную пасть камеры. — Выходи!

Даша появилась через несколько секунд. Увидела Выжигина и испугалась. Он шагнул к ней, приветливо сказал:

— Ну, здравствуй. А я к тебе с претензией. Зачем же поклепы на себя возводишь?

Лицо Даши от испуга стало серым, губы затряслись:

— Я не возводила…

А Выжигин, дернув парня за рукав, поставил его напротив девушки:

— Поймали мы убийцу. Вот кто Ленку За-рызину ножом проткнул! — и, обращаясь к парню, потребовал: — Ну, говори! Ты девку публичную зарезал?

— Я это… — как бы нехотя промолвил парень.

— А зачем же такое сотворил?

— Пьяный был, в беспамятстве. Потом в окно убег, как был, голым, — без запинки ответил заводчанин, затвердив то, что велел ему сказать Выжигин.

— Ладно, постой в сторонке, — приказал Выжигин, а сам нагнулся к уху Даши: — Нехорошо полицию обманывать. Зачем же сделала такое, Даша?

Девушка вначале стояла, глаза потупив и тяжело дыша, а потом сказала:

Жить в публичном доме больше не могла! Лучше каторга, решила, чем проституткой стану! Меня хозяйка заставляла к мужчинам выходить, а убежать не могла — паспорт у меня отобрали. Господа Бога молила, только бы избавил меня от этой доли — с мужчинами спать. Вот и позвонила по телефону, который вы мне дали. Наговорить на себя решила Пусть бы каторга была..

И Даша зарыдала, а Выжигин смотрел на плачущую девушку и вспоминал невольно князя, его слова о легкости, с которой женщина может за деньги отдаваться.

— Больше к Афендик не пойдешь, — сказал Выжигин наконец. — Я тебя в другое устрою место, к князю одному. Будешь у него в горничных служить. Только, когда за тобой пришлют и ты снова перед вчерашним полицейским начальником встанешь, от показаний своих откажись решительно. Другой есть виновный! И вот что я у тебя спросить еще хочу: Зарызина Елена была дворянкой?

Даша подняла на Выжигина заплаканное лицо и кивнула:

— Да, все знали, была из благородных.

— Ты в шкафу ее смотрела? Пропали какие-нибудь вещи?

— Да, пригляделась я потом. Платье куда-то делось и шерстяной большой платок.

— Ну все, тебе спасибо. Только помни: от показаний сразу откажись!

Даша лишь кивнула, и Выжигин сам подвел ее к двери, ведущей в камеру, зловонную, холодную и темную, где девушке, однако, было лучше, чем в уютном, сытом, теплом заведении госпожи Афендик.

Григорий Фомич Замысловский, начальник сыскного отделения второго участка Александро-Невской части, читал рапорт Выжигина долго, подперев подбородок обеими руками, и при этом бакенбарды его постоянно и мелко тряслись. Иногда Замысловский коротко похохатывал, и Выжигин, сидевший рядом со столом начальника, мог не сомневаться, что Григорий Фомич не верит ни единому слову рапорта. Наконец Замысловский перестал читать, убрал от лица руки и протяжно сказал:

— НемыслимоІ Просто не-мыс-ли-мо! Я двадцать лет служу в полиции, чего только ни видывал за это время, но чтобы случился такой маскарад с переодеваниями, всеми этими фокусами, клоунскими штуками, — нет, не поверю! Главное — зачем женщине ходить каждый вечер в публичный дом, чтобы убить проститутку? Ведь об этом вы ничего не говорите, милейший Степан Андреевич!

— Не говорю, потому что пока и сам не знаю, — глухо ответил Выжигин. — Возможно, мы имеем дело с психически ненормальным человеком, но не наш ли долг остановить его? Уже ясно, что убивает она или принуждает к самоубийству только дворянок, так что же, позволить этому чудовищу в женском обличье отправлять на тот свет каждую ночь по женщине дворянского происхождения, если таковые в городских домах терпимости еще пребывают?

— Нет, вы правы, мы никак не можем этого допустить, но давайте порассуждаем, какие мы к тому имеем способы. Во-первых, вы надеетесь допросом всех чинов паспортных отделов города, где хранятся метрические и прочие документы проституток, определить, кто из них давал нужные сведения убийце. Но, помилуйте, — кто же из чинов вам об этом расскажет?

— Вполне возможно, что чин паспортного отдела и не осознавал весь возможный вред от предоставления таких данных, а поэтому, не ощущая своей вины, чистосердечно признается нам в этом.

— О нет, уважаемый Степан Андреич! — покачал пальцем начальник. — Никто, согласно инструкции, не смеет разглашать паспортных данных, а тем более предоставлять их лицам, к документам граждан касательства не имеющим. Это уже должностное преступление, а посему каждый чин, если уж он согрешил, будет нем как рыба. Итак, сей путь нам следует отвергнуть. И потом, с какой стати я должен разделять вашу теорию? Разве вчера у нас не было повода убедиться в том, что переодевания к убийствам женщин отношения не имеют? Разве не сидит предполагаемая убийца под замком в полицейском доме нашего участка?

— Я разговаривал сегодня с Челноковой, и она призналась, что оговорила себя напрасно, ложно.

— Вот как? Странная перемена. А мне вчера казалось, что она была искренна и убедительна. Впрочем, что можно ждать от продажной шлюхи 1 Она собирается менять свои показания?

— Да. Дело в том, что особа, которую вы изволите называть шлюхой, решила оговорить себя лишь потому, что именно шлюхой быть не хочет. Ее к тому принуждала хозяйка заведения, и Челнокова не видела иного способа, как позвонить в полицию. Не веря, что освободится от зависимости хозяйки дома, она была готова спрятаться от нее на каторге, лишь бы не стать проституткой.

— Ну это просто роман какой-то сентиментальный! — рассмеялся Замысловский. — В такое и поверить в наши времена трудно. Впрочем, пусть все подробно опишет. Никто на каторгу волочь ее не собирается. Все равно градоначальник сделал мне выговор вчера — надеялся, что все утихомирится с обнаружением убийцы, но не тут-то было…

— Не то еще будет, господин начальник отделения! — энергично сказал Выжигин. — Нет сомнений в том, что преступница будет убивать и убивать. Давайте сделаем так — я сейчас же по телефону обзвоню все двенадцать паспортных отделов, и мне уже через час отзвонят, чтобы дать сведения о других проститутках дворянского происхождения!

— Хорошо, такие данные мы получим, верю. Но что же дальше делать?

— Все очень просто! Я уверен, что дворянок не много будет, а поэтому мы устроим дежурства в каждом доме! У нас есть приметы! Следя за каждым посетителем, проходящим с женщиной в ее спальню, мы сумеем задержать убийцу! Не забывайте, у нас есть отпечатки пальцев!

— Право, не представляю, как мы сможем задержать убийцу. Ну, ведет проститутка в свою спальню господина, тут из укрытия выскакиваете вы или вот Остапов, — Остапов, тоже сидевший в кабинете, саркастически хмыкнул, — направляете на подозрительного типа револьвор и говорите: «А расстегните, милостивый государь, свою одежду. Мы хотим проверить, не женщина ли вы». Так, что ли?

И Замысловский громко захохотал, а с ним вместе засмеялся и Остапов. Выжигину же стало очень стыдно — картина на самом деле выходила прекомичнейшая, а быть автором смешных проектов Степану Андреевичу не хотелось, и он сказал:

— Тогда нужно на некоторое время просто закрыть все публичные дома. Возможно, та ненормальная женщина подвержена какому-нибудь погодному, даже лунному влиянию — я читал об этом. Пройдет ее затмение, и все нормализуется. Ведь не случайно она начала вдруг убивать и убивает день за днем.

Начальник все еще с влажными от смеха глазами сказал уже вполне серьезно:

— Нет, сударь! Закрыть публичные дома никто не позволит, а позволение на это может дать только градоначальник! Вы, видно, не представляете, что значит эта клоака для выхода мужской энергии в большом городе. Вам мало одной революции? Получите вторую, еще более страшную. Не будьте легковесны, Степан Андреевич. Давно уж известно, что нормальное функционирование публичных домов — это дело даже более чем государственное — мировое! А ну-ка, попробуйте лишить Петербург отхожих мест, выгребных ям, канализации и прочего и прочего, куда полтора миллиона людей сбрасывают всякого рода отходы. Да нас съест зараза, какая-нибудь чума. Закроете публичные дома — начнутся катаклизмы политического характера, а потом и война всех держав мира. Я не говорю уже об огромных денежных потерях! — и Замыслов-ский снова наставительно поднял вверх палец.

— Ну а предупредить дворяйок-проституток мы хотя бы можем? — с надеждой спросил Вы-жигин.

— Можем, а почему бы и нет? Это даже будет весьма благородно с нашей стороны, только и сию акцию следует проводить очень осторожно, чтобы не довести проституток до паники, а то они, того гляди, откажутся посетителей принимать, что равносильно первой беде — за-крытию домов терпимости. Впрочем, займитесь на самом деле выяснением, кто там еще в борделях благородного происхождения. При помощи телефона и впрямь это несложно будет сделать.

Начальник принялся рассматривать фотографические карточки, сделанные во время последнего выезда, и покачал головой:

— Да, но если это баба балует, то шалая особа! И швейцара не пожалела, ухлопала беднягу ни за что ни про что!

Выжигин, обескураженный, опустошенный, уже хотел было идти, но его задержало дребезжание телефонного аппарата, висевшего на стене. Замысловский поднялся, снял трубку, и лицо его приняло почтительное выражение:

— Да, господин обер-полицмейстер, внимательно слушаю вас. Нет, вы, наверное, ошиблись, в моем отдалении не Зажигин, а Выжигин служит полицейским надзирателем. А что случилось? Н-да, н-да, на самом деле нехорошо-с получилось, разберусь непременно, желаю здравствовать многие годы.

И повесил трубку, потом хмурый сел за стол, стал барабанить по нему пальцами.

— Как же так, господин Выжигин, получается? — обратился он к Степану Андреевичу сухо и строго. — Оскорбляете даму, грозите ей физической расправой, чуть ли не убийством, учиняете, короче говоря, форменный дебош, и все это, что особо неприятно, при исполнении служебных обязанностей. Вы догадываетесь, о чем речь?

Выжигин сразу же вспомнил, как тряс перед лицом хозяйки борделя руками, грозя задушить ее, но стыдно при этом ему не стало, а поэтому он сказал равнодушно:

— Признаться, я не ощущаю в себе признаков раскаяния. Госпожа Фиделя и, владелица борделя на Васильевском, вынуждала вот эту самую особу, — Выжигин ткнул пальцем в снимок мертвой женщины с револьверным стволом во рту, — принимать по тридцать мужчин в течение трех дней. Такую на нее положили епитимью за дерзость. Говорят, она едва не умерла потом. Так что, не приди в публичный дом наша таинственная дама в мужском костюме, убийцей этой женщины стала бы Фиделли. Интересно, как суд присяжных отнесся бы к нарушению хозяйкой инструкции, где, дословно привожу отрывок, содержательницы борделей подвергаются строгой ответственности за доведение живущих у ней девок до крайнего изнурения неумеренным употреблением? Уверен, что присяжные бы молчали только потому, что до суда это дело не дошло бы.

— Все верно, — сочувственно закивал в общем-то добросердечный, но подверженный влияниям извне Замысловский. — Все эти бандерши сами когда-то были проститутками и, будучи хозяйками, отыгрываются за свой давнишний позор. Но вам, Степан Андреевич, следовало быть сдержанным. Полицмейстер просил меня отстранить вас от ведения дела. Уверен, мы все уладим, но пока прошу вас… просто требую. Не вмешивайтесь ни во что. Впрочем, обзвонить паспортные отделы я вам разрешаю. Будем знать, кто там у нас еще из благородных промышляет древним ремеслом. Я сейчас уйду, а вы можете работать с телефонным аппаратом.

Замысловский на самом деле, натянув шинель, ушел из кабинета, а Остапов, тоже поднявшись, сказал, с сочувствием глядя прямо в глаза Выжигину:

— Ей-ей, Степан Андреич, бросили бы вы гусей дразнить. Сдались вам эти бляди! Да они сотнями, тысячами в Калинкинской больнице мрут, так чего жалеть этих-то, когда еще и не понятно: сами ли они себя или их кто-то? Тем более, видите, не желает начальство правду знать. Им бы только дома сохранить, чтобы они четко, как молотилка механическая, работали. Ей-богу, подумайте…

Провел рукой по рукаву Выжигина и вышел в коридор.

…Для того чтобы обзвонить все паспортные отделы полицейских частей Петербурга, потребовалось около часа. Возражений со стороны чинов этих подразделений общей полиции не было, потому что оказывать содействие сыскной полиции в случае необходимости должны были все служащие как общей полиции, так и корпуса жандармов. Теперь нужно было дождаться ответов, но и они стали поступать довольно быстро, потому что и не требовалось много времени, чтобы просмотреть все отложенные в особый ящик паспорта, метрики и прочие личные документы зачисленных в публичные дома женщин. Звонки следовали один за другим, но звонившие сообщали, что дворянок среди тех, кто отдал паспорта в их отдел, нет. Вскоре, однако, позвонили и назва» ли фамилию «Вирская», потом сообщили о какой-то Зарызиной, документ Татьяны Поздее-вой, найденный в ящике паспортного отдела Васильевской части, тоже оказался в рукдх того, кто позвонил Выжигину, и вот, когда на листе бумаги, где Выжигин отмечал сообщения, оставались лишь два незачеркнутых названия — Выборгская и Рождественская часть, сообщили, что в публичный дом на Шлиссельбургском проспекте год назад поступила женщина, принадлежавшая к дворянскому сословию, и Выжигин, радуясь чему-то, записал ее фамилию и имя, а также номер дома, где находилось принявшее ее заведение. Последний звонок принес известие, что дворянок, получивших желтый билет, в Рождественской части нет.

Выжигин откинулся на спинку казенного дубового кресла, и все его сознание, сжавшись до размеров какой-то монады, готовой разорваться от напряжения лишь при легком к ней прикосновении, ожидало разрешения, выхода во что-то материальное, в какие-то действия, движения, эмоции. В Петербурге, как свидетельствовали факты, оставалась лишь одна публичная девка-дворянка. Сколько таких осиротевших, обездоленных существ бродило в вечерние и ночные часы по улицам города, трудно было бы и представить, но они не интересовали Выжигина. Ему нужно было решить не только теоретическую задачу, где творцом, вершителем финала являлся он сам, но и задачу гуманистическую — уберечь от смерти ту, которую уже наметили в жертвы, и только он мог ее спасти.