Часть 1

Мне хорошо знаком этот проспект…

Здесь лучшие магазины в городе — я часто останавливалась возле витрин и разглядывала модели, представленные на манекенах, соблазнялась на новинки… Бывало, мы назначали встречи в этом районе, на аллее, где полукругом стоят скамейки, и наблюдали за стаей воркующих голубей. Я кидала им хлеб…

Но те времена прошли. Теперь я иду по той же знакомой брусчатке босая, изучаю застывших манекенов и чувствую себя в порядке хотя бы от того, что способна передвигаться и ощущать, как кожу холодит дуновение ветра — я есть, я живу, я существую. Все куда-то спешат, а я разглядываю этот мир, людей в этом мире, пытаюсь угадать, что связывает их друг с другом, куда они бегут, о чём думают…

В отличии от них мне торопиться некуда. Я замедляю шаг, останавливаюсь — достаточно одной моей мысли, чтобы я почувствовала невесомость, закрываю глаза — слышу только удары своего сердца… Открываю: люди бегут, как прежде, но я наблюдаю за ними с высоты — они превращаются в поток, постепенно поток изливается в море, в свою очередь море впадает в океан и так до бесконечности… Месяцы, или годы — я точно не помню. Теперь не имеет значения сколько времени я наблюдаю за жизнью со стороны. Поверьте, раньше я не обращала на эту суету никакого внимания, тем более меня не интересовали мысли совершенно посторонних горожан — тогда я не всматривалась в их лица, они меня не волновали. Но всё изменилось в один роковой день.

С той минуты, когда захлопнулась дверь за спиной одного негодяя, который вторгся в наш дом, прошло ровно час пятнадцать. Я не отслеживала на часах пройденный промежуток времени, самый чудовищный в моём сознании… Я определила, когда телефон, брошенный мною на подоконник, отзвонил напоминанием, исполнил ненавязчивую мелодию из мира живых — за мгновенье до внезапного вторжения этого монстра я выставила будильник, чтобы не прозевать удобный момент для выхода. Теперь было неважно куда…

За кухонным столом сидели двое: одна из них — я, напротив — моя сестра, и обе были мертвы… До сих пор витал запах жареного картофеля, приправленного специями — сестра умеет его готовить лучше, чем кто-либо. Мясная вырезка, запечённая в фольге по новому рецепту, давно остыла, я к ней так и не успела притронуться, не смогла оценить степень мастерства дорогой сестрицы в ходе кулинарного эксперимента. Мои руки свесились вниз. Всё это время я ломала голову — как ими пошевелить… Но я не могла.

На лице сестры застыла гримаса, похожая на улыбку. Это постоянное выражение добродушия всегда было её визитной карточкой, в данный момент оно наоборот относилось к таким понятиям, как послесловие, послевкусие… Я бы сказала: послесмертие… Она смотрела на меня полуоткрытыми глазами, касаясь щекой содержимого тарелки, и вместо упрёка её лицо говорило мне: не беспокойся, всё хорошо… Она смотрела не на мой обмякший труп со свешенной вперёд головой, а именно на меня, сидящую на полу у окна в состоянии неопределённости… Кажется, за эти час пятнадцать я прошла все этапы: сначала шок, потом отрицание собственной смерти, теперь — апатия, безысходность…

Три месяца назад она сообщила мне, что ждёт ребёнка от своего безответственного и незрелого бойфренда — значит в этой кухне нас было трое… Я безнадёжно пыталась их реанимировать: её и зарождающуюся в ней жизнь, кричала, сотрясала мёртвое тело, но ничего не сдвинулось с места, возможно, только её каштановые волосы разлетелись по сторонам от моих лихорадочных движений под воздействием приступа, вызванного одержимостью вернуть безвозвратное…

Несколько раз звонили телефоны: кто-то нас разыскивал. Я не стала подниматься, чтобы взглянуть: мне было не до них. Мой начальник, её не созревший, до сих пор сомневающийся дружок, а может банк с предложением кредита… Как мне им объяснить, что деньги нам больше не потребуются? Телефон на подоконнике маялся, по миллиметру съезжал на край, настаивал, чтобы его взяли в руки. Холодильник издавал клюкающие звуки, дребезжал, и снова всё стихало.

Я и она. Мы оставались в тишине. Обед давно покрылся белесым налётом, утратил вид первичной сочности, ароматного шедевра — в момент раскладывания по тарелкам я уже поедала его глазами, а теперь он вызывал отвращение. Моя тридцатисемилетняя сестра мне всегда была матерью, старшая и заботливая, стремилась меня порадовать, заморачивалась с новым рецептом: продукты выбирала с любовью, складывала в корзину — я скучно катила её перед собой, а мысленно погрязла в работе… Вставила ключ зажигания, собралась трогаться, она — нет, стой, фольгу забыла! Ещё ждала минут тридцать, пока она сделает тот же крюк по гипермаркету…

Телефон на подоконнике вновь заёрзал, звонил кто-то нервный — мне это передалось через электронику или невидимый путь соединения. И вовсе не потому, что трещал он безостановочно, я ощутила вибрации там, в глубине, я перекинулась на огромную дистанцию, вплоть до внутренностей звонившего. Никогда за собой такого не замечала. Мне представилось, что я живу в пещере, слышу всё, что происходит за её пределами, чувствую запах приближающегося зверья… Нет, я не человек, я сама зверь, я улавливаю всех и вся, я больше не настолько никчёмна, как раньше…

В какой-то момент не выдержала: встала и подошла к телефону. Угадала — звонил мой начальник. Я прислонила несуществующий прозрачный палец к экрану, телефон по-прежнему умолял, палец проскакивал сквозь, в чёрную дыру. К моему удивлению с третьей попытки произошло соединение.

— Ты куда провалилась?! — Никто не слышал, одна лишь я, как он орёт. Телефон стал вибрировать в разы от одних его воплей. — Сколько я буду тебе названивать?! Ало! Ты меня слышишь? — Начальник отдела по работе с клиентами прорывался в пространство ещё совсем недавно оживлённой комнаты, в которой ели и смеялись, но сейчас в нём остановилось время и стало слишком спокойно.

Я медленно наклонилась щекой к экрану и попыталась произнести сумбурный набор фраз: позвони в полицию, меня убили, пришли кого-нибудь, или что-то в этом духе… Но шеф по-прежнему драл голосовые связки:

— Ты что там… пьяная в стельку?! Почему толком не отвечаешь?! Ты вообще где? Вероника твоя тоже не берёт! Вы что там оглохли обе?!

Пошли гудки. Экран продолжал светиться и в итоге постепенно затух. Скоро телефон совсем сядет: подходила к концу зарядка. Солнце тоже садилось — посуда, стоящая на полках: вазы, бокалы, сахарница, светились оранжевым отблеском. Закат добавлял тепла, с ним в помещении становилось уютнее. Я попробовала взять телефон, попыталась давить на кнопку — ничего не вышло. В результате оказалась опять на полу с ладонями, прижатыми к лицу. Всё, что было вокруг, теперь не существовало, мираж на расстоянии вытянутой руки, касаешься его — воздух, ничего нет. Я отчётливо осознавала, что из глаз льются слёзы, но когда пыталась их смахнуть, на пальцах тоже не было ничего, ни капли влаги… Не было самих рук, только ощущение будто они есть.

«Слёзы не настоящие, — произнёс в голове зверь. — Ты больше не размазня, не бренный человечишко. Это та, что просидела в твоём теле двадцать семь лет, могла себе такое позволить, случись что. А ты невозмутима, ты безжалостна, ты уверенно владеешь собой. Хватит раскисать!»

Пока окончательно не стемнело, я приблизилась к зеркалу. В первую секунду даже отпрянула, испугалась — не сразу поняла чего именно… Разволновалась: то ли от радости — я увидела себя живой, значит, не всё потеряно, то ли от горя — такой в нём отражаюсь я одна, а бездыханная Вероника по прежнему сидит в той же позе. Её тело и в зеркале, и за столом было одинаково безжизненным. Разглядывая себя, стоящую перед зеркалом, я удивлялась: почему я кажусь невредимой? Почему на моём теле отсутствует кровь?

Вспомнила себя живую: смеющуюся, эмоционально говорящую — именно такой я была, когда отреагировала на странный звук из прихожей, дура, даже не дёрнулась, чтобы проверить. Нас отличало — меня той от теперешней, что тогда я улыбалась за обедом и продолжала улыбаться пока поворачивала лицо к убийце, продолжала улыбаться, когда в меня летела пуля…

Теперь я была такой жалкой, сгорбленной, осунувшейся, как в результате болезни, длительной болезни… На мне сказался удар. Сначала я внимательно разглядывала в зеркале своё лицо, на котором не было ни мимики, ни смены выражения, ничего, кроме застывшей в одном положении трагической гримасы, затем я начала искать отражение противоположного края стола, не попадающего в обзор. Я должна была удостовериться: где сейчас моё тело? Больше всего я боялась увидеть нас вместе: отражающимися и здесь, и там.

Мне пришлось изогнуться, прислониться к краю зеркала виском — виднелась наполовину тарелка, а дальше дверной косяк, скрывающий весь обзор. Тогда я опустилась вниз: с этого ракурса мне лучше открывалось подстолье. Луч заходящего солнца сместился, осветив скрытое пространство, и я разглядела собственные колени. Это были мои колени, ноги в голубых джинсах, которые были сейчас на мне. Я сидела и там, и здесь, и была ещё третья, та, что бродила по квартире, заглядывала в зеркала, пыталась отвечать на звонки. Кто же настоящая я: та, что свисает лицом к столу или Это — оно продолжает передвигаться, несмотря на повреждение, несовместимое с жизнью.

В квартире заселился мрак. Немного света проникало от окон соседнего дома и уличных фонарей. В окнах мелькали живые люди — не всё было зашторено, и я наблюдала, как двое с шестого этажа садятся ужинать. Она накрывает на стол, кладёт вилки, ножи… На расстоянии не ясно, что там у них в тарелках, возможно, мясо, не остылое, без кровавых брызг… Смеются… В оконном проёме виден фрагмент небольшого, подвешенного к кронштейну телевизора — смеются над передачей. Он чем-то запивает, подливает ей. Такие счастливые…

Я обернулась к тьме. Очертания входной двери совсем исчезли во мраке, в прихожей остался лишь маленький блик — единственное пятно, частица уличного света, отражение в зеркальном полотне шкафа-купе. На столе и фасаде кухонного гарнитура разбросался узорчатый ажур от расшитой прозрачной занавески, которую Вероника купила и повесила на карниз пару дней назад. Занавеска шевелилась из-за дуновения ветра — он сквозил в щелевой треугольник приоткрытого окна, ажур начинал активно трепетать. По рукам и лицам, по всем светлым поверхностям, способным к отражению уличного света, пробегали тени… На секунду показалось, как эти двое тоже шевелятся, подрагивают от холода… Ветер усиливался, занавеска взлетала в воздух, на мертвецах шевелились рукава, пряди Вероникиных волос колыхались.

Эти двое сидели за столом в полной тишине: я, склонившаяся над тарелкой, сестра — в тарелке головой. Запах специй сменился на кровавую вонь. Кажется, я ощущала привкус крови: она сочилась изо рта той, что сидела на стуле, хотя она уже не была мной, она была до боли родной, но уже не мной… Я долго разглядывала её, даже в полумраке. Мысли были бредовыми, начиная от желания быстрее застирать кровь на моих любимых вещах, пока она не въелась, заканчивая: я пропустила уже три таблетки для бросающих курить.

В темноте мне стало с ними страшновато. Оттого, что они сидели неподвижно, было не по себе само собой, но… вдруг кто-то из них поднимется с места? Тогда мне станет по-настоящему жутко. Я вспомнила фильм «Зловещие мертвецы» — название подходило к ним идеально, и холод — не тот, что дул из окна, пробрал меня насквозь до кончиков пальцев.

Всё началось с нелепого конфликта на дороге. Сестра, в отличие от меня, водила недавно, в тот день она была за рулём моего новенького Ниссана, я сидела рядом, потому как выпила в конце рабочего дня — был повод: сотрудница выходила замуж. Я уговорила сестру забрать меня, она работала неподалёку, и так получилось, что не я заехала за ней, как обычно, а она за мной, и соответственно домой мы поехали на моей машине.

Итак, я навеселе развалилась в непривычном для меня пассажирском кресле, словом, была не настолько внимательна, как стоило бы, посадив за руль человека без опыта. К тому же я успела проголодаться и с аппетитом поедала треугольник пиццы, оставшийся с обеда. Попутно я, конечно, отдавала команды, руководила — когда притормозить, как перестроиться из ряда в ряд, но даже, покончив с едой, зависла с телефоном, разъясняя новому сотруднику тонкости нашей работы. До того парня я всё, что требовалось, донесла, до сестры не успела.

В какой-то момент она, плохо сориентировавшись, подрезала мчащийся по средней полосе серебристый Инфинити. Нас тут же обогнали, прижали к обочине. От безвыходности Вероника повиновалась, установила рычаг в положение «парковка». Руль, в который она вцепилась, ей казался защитой, она приклеилась к нему парализованными кистями намертво.

Из Инфинити вылетел взбесившийся крепкий мужик в тёмном костюме с расстёгнутым воротничком рубашки, без галстука, с взъерошенными волосами. К лицу его прилила кровь, на лбу блестела испарина, глаза, как у хищника. Первым делом он размашисто направился прямо к водителю. Я быстро выскочила из машины, устремилась ему наперерез — если бы не градусы в голове, вряд ли я была бы настолько смелой: выставила вперёд себя, чтобы он разбирался со мной, а не с сестрой в её то состоянии.

Дальше началась долгая разборка. Я извинялась, объясняла, что моя сестра новичок, рассказала о её деликатном положении, но тот не слушал, он твердил своё, размахивал руками и угрожал нам обеим. Из него изрыгались оскорбления, помноженные на пять, на десять, и я испытала чувство жалости: что же такого могло произойти с человеком, насколько плох был его день, раз он выдаёт настолько негативный обратный выброс? Жалость к нему рассеялась, сменилась жалостью к нам самим. Насколько невезучими оказались мы, попав под этот выброс? Всё дерьмо, что он в спешке куда-то вёз, было по дороге скинуто на нас, на случайных автолюбителей, ползущих с общим потоком на скорости, в рамках допустимого. У меня создалось впечатление, что я общаюсь с диким животным, в ком заложен инстинкт нападения, и в то же время оно лишено разума. Он у меня ассоциировался с медведем. Наделённый силой, но не имеющий интеллекта, медведь будет вести себя так же. Странно, чем он заработал на дорогое авто, если никого не слышит, не видит и ни секунды не думает? Скорее всего физической силой. Возможно, благодаря ей он сколотил своё состояние. Вряд ли он сможет его удержать одной только силой…

Пару раз он грубо толкнул меня в плечо, сестра продолжала сидеть в машине, тряслась, как осиновый лист, а я продолжала её загораживать. Вокруг начали собираться зеваки с направленными на нас камерами телефонов. Может это и к лучшему — пусть снимают! Мне то чего волноваться: я веду себя адекватно, извиняюсь, как могу, а этот мерзавец, если превысит допустимое, нарвётся, нам будет что показать.

Медведь разогнал их, заснял на свой телефон нас с сестрой и номера моей машины, затем прошипел мне в лицо: «Можете считать себя покойниками!» И так же энергично уехал. Если бы он куда-то не торопился, не представляю, чем бы закончилось разбирательство…

Правда, на тот момент оно ещё не закончилось, оно отсрочилось на другой день. Да разве я могла представить — ни в одном страшном сне, ни в одном кошмарном видении, что будет потом у нас дома… События, произошедшие в этой, ныне безмолвной, квартире, вышли за рамки нашего понимания, и речь шла не только о расправе над людьми — в какой-то степени подобное можно представить в нашей реальности. Самым шокирующим стало то, что происходило сейчас. Мы не верили в подобное, считали невозможным при всех неумолкающих разговорах о потусторонней жизни, о тех представлениях о ней, которые нам приходилось лицезреть с экранов телевизоров. Мы поражались историям о нематериальных субстанциях, предложенные многочисленными авторами и режиссёрами с богатым воображением, которые на самом деле и понятия не имеют куда мы попадаем после смерти.

Я тоже многое не понимала, знала только одно, что я, лишённая жизненно важных функций, до сих пор пребываю здесь. Я не чувствовала, что умерла — все ощущения и эмоции сохранились, более того, они преобразовались в нечто усложнённое. То, чего мне не доставало, добавилось. Что являлось лишним исчезло. Я находилась не в своём физическом теле, а оценивала происходящее со стороны. Если вспомнить, что со мной происходило в момент смерти — это было странное ощущение… Мне не с чем сравнить. Возможно, всё изменилось с той секунды, как в мою голову влетела пуля. Я её не почувствовала так, как должно быть, когда внедряется нечто инородное — хотя откуда мне это знать, но явно помню ощущение раскалённого металла и стекание жидкого по моей гортани. Ощущение мерзкое. Сознания я не теряла и продолжала всё слышать — как простучали удаляющиеся шаги и хлопнула дверь. Но то, какие ощущения пришлось испытать моему телу — не самое ужасное. Самое невыносимое происходило до, когда на моих глазах первой убивали Веронику, заменившую мне мать с девятилетнего возраста, а вместе с ней её не рождённое дитя — моего племянника, или племянницу.

Медведь прислал исполнителя, чтобы тот уничтожил нас — за недоразумение, за глупую оплошность. Наказание за наш неверный поступок — помеху на дороге в момент его передвижения вышло таким: нас не должно быть вообще.

В моей голове до сих пор звучал шквал злостной брани, извергающийся из охрипшей надорванной глотки. Перед глазами стояла его перекошенная от гнева физиономия: ноздри раздувались подобно парусам, кожа была натянута от перенапряжения, красная, блестела. Помню его дёрганные движения и размашистые руки, которые он выкидывал направо и налево…

Я теперь поняла, что оказалась той крайней (оказались мы с сестрой), на ком медведь сорвал свою накипевшую злость. Не знаю, что у него произошло на самом деле, или он сам по себе просто конченый психопат… И только сейчас, растворяясь в ночном мраке, я, убитая горем, начала действительно осознавать, что же сегодня с нами произошло, будто стала трезветь после продолжительной пьянки. Ярость, какая сейчас вскипала во мне, была несравнима с нервозным дёрганием той свиньи, не поленившейся прислать к нам убийцу для расправы с нами уже на следующий день. Я начала понимать, что не отступлюсь. И неважно… какой бы бестелесной я не стала, ясно было одно: моих врагов уже не спасти.

Весь следующий день я пыталась что-либо предпринять. Для начала пробовала выйти на улицу — ничего не получалось. Дверь напоминала мне сейф: я билась в неё, царапала, хватала за ручку… Ну как же так? Ведь она не заперта, изнутри открывается всего лишь поворотом ручки, а я ничего не могу сделать… Окно! Я ринулась на балкон — на всех других подоконниках стояло множество горшков с фиалками, которыми Вероника дорожила, я побоялась их повредить. Балконные створки мне так же не поддавались; я прильнула лицом к стеклу и удручённо уставилась на оживлённую улицу, которая теперь стала для меня недосягаема. Люди проходили мимо, заворачивались в плащи, придерживали раздувающиеся шарфы возле горла… Надо полагать, градус снизился, похолодало, а я стояла на бетонном полу босая и понятия не имела: зябко моим ногам, или хорошо, как было недавно, в последние деньки уходящего лета. О приближении осени говорили появившиеся на деревьях жёлтые листья — не замечала раньше таких мелочей, не могла позволить себе вот так растрачивать драгоценное время на подробное разглядывание городского пейзажа.

По тротуару ковылял с бадиком сосед по площадке. Шёл размеренно, привычно переставляя конец постукивающей палки с места на место с одним и тем же интервалом. Остановился, пропустил машину, вновь двинулся вперёд к нашему дому. Я начала истошно взывать к нему, чтобы он поднял глаза, но нет… Сосед по-прежнему, не поднимая головы, приближался к подъезду, перед ступеньками достал ключи, прислушался — я в этот миг усилила крики о помощи; через несколько минут я услышала, как закрылся лифт и хлопнула дверь в квартире слева от моей.

Телефоны беспрестанно звонили, пока не разрядились окончательно. На еде, совсем потерявшей товарный вид, начали скитаться мухи, они нахально обшаривали и тех, кто склонился над столом. Тела сидели на местах. Кажется, я уже привыкла к ним, даже поймала себя на неожиданных, случайно вырвавшихся словах, обращённых к Веронике. Заняться мне было нечем. Я могла бы отвлечься просмотром телевизора до тех пор, пока нас обнаружат, но пульт меня не воспринимал, как, впрочем, и всё остальное.

Загрузка...