Уроки русского

© Девос Е., Опубликовано в журнале Нева 2015, №3

Где Сидит Фазан

Аа Бб Вв Гг Дд Ее Ёё Жж Зз Ии Йй Кк Лл Мм Нн ОоПп Рр Сс Тт Уу Фф Хх Цц Чч Шш Щщ Ъъ Ыы Ьь Ээ Юю Яя.

Русский алфавит, 33 буквы, произошел от кириллицы, заимствованной у болгар. Кириллица была в ходу в Киевской Руси после ее крещения (988 год): громоздкая, длинная, как чулок, азбука, набитая греческими литерами. Букв было 42, так что радуйтесь, уважаемый ученик, что мы не в Киевской Руси. Позже добавились четыре новые буквы, а 14 старых были в разное время исключены за ненадобностью, потому что соответствующие звуки, как пишет энциклопедия, исчезли. Я думаю, что звуки все-таки не исчезали, но кому-то показалось, что в партитуре слишком много нот. Петр Первый, например, отменил кси, омегу и ижицу, но ижица не сдавалась, вылезала снова и снова, пока, совсем исчезнув из письма, не въехала в язык на кривой козе: вдруг оказалось, что ею очень удобно обозначать человеческий рот (Гоголь сравнил с нею рот Ивана Ивановича, и это только один из).

Тридцать две или тридцать три? Тридцать три, конечно, хорошее число, но раньше (до 1942 года) меня бы поправили: тридцать два, потому что Ё за букву не считали. После 1942 года меня, наверное, посадили бы: Ё стало обязательным к употреблению в печати с 1942-го по 1953 год. Вы знаете, кто умер в 1953-м? Он не знает. Он пришел не для того, чтобы слушать историю букв: ему нужно получить урок русского, желательно раз в неделю, желательно без домашних заданий, чтобы «немножко читать» и «как-нибудь говорить». Желательно понимая, что сказал. Но меня уже не остановишь.

— Смотрите, какая экономия средств! К примеру, звук [ч]. Немцы передают его четырьмя буквами — tsch, англичане двумя — ch, у французов отсутствует. Хотя нет, английские слова вы же произносите на английский манер. Например, скотч.

— А вы сами «ч» не путаете с четверкой, когда пишете? — робко сомневается ученик.

Молодец! Путаем. Конечно, путаем. Много чего мы путаем, когда пользуемся языком. Давайте, действительно, ближе к практике, выучим цвета. Каждый Охотник Желает Знать, Где Сидит Фазан. Да, видите, голубой и синий, причем синий особым словом, отдельным. Где — это голубой, го-лу-бой, что, никак не запоминается?.. Ну, ничего, придумаем что-нибудь, придумаем… Вот смотрите, glace — лед, прозрачный, светлый, голубой. Вот зеркало, прозрачное, светлое, голубое. Запомните первую букву, посмотрите на цвет, видите небо, ну?.. А рядом Сидит Фазан — синий-синий, больше, чем море, синий, больше, чем синька, синий. Море будет по-английски си-и-и-инее. ОК?

— Я попробую. I’ll try again. Je vais essayer, — он смотрит на меня очень преданно, он хочет выучить, он хочет быть способным, он хочет взять и поехать уже куда-нибудь на этом чудовищном языке.

А я не даю, стерегу чудо-юдо, натягиваю узду, отсчитываю полчаса, перемена и еще полчаса. Перемена.

Я никогда не стала бы давать уроки русского языка, если бы не Фаня Паскаль. Фаня Паскаль жила в Кембридже в 30-х годах ХХ века и давала частные уроки русского языка всем желающим. Группа учеников Фани, если собрать их всех вместе, наверное, могла б удивить любого пестротой политических взглядов, неровностью в возрасте и образовании и несхожестью причин, по которым все эти люди учили русский. И, наверное, поэтому никакой группы-то и не было. Ученики приходили поодиночке, каждый на свой урок и на чашку чая.

Как-то раз к Фане пришел сам Людвиг Витгенштейн, выдающийся философ-аналитик ХХ века. Пришел и сказал, что хочет прочитать Достоевского в оригинале (возможно, он хотел почитать в оригинале и Толстого, ведь до Кембриджа Витгенштейн, будучи на фронте, носил в своем военном мешке Библию в пересказе великого русского писателя, но об этом Фаня умалчивает).

С Фаней Витгенштейн научился читать и писать по-русски, расставил ударения на каждой странице «Преступления и наказания» Достоевского, запланировал и обдумал поездку в советскую Россию. Приходя на урок, Витгенштейн задавал массу возможных и невозможных вопросов, пил чай с пирогом, до которого был большой охотник, и рассказывал о своей жизни. Фане Паскаль тоже было что рассказать, и, похоже, Витгенштейн слушал ее истории с удовольствием. В конце концов, именно Фаня Паскаль наряду с известнейшими людьми Кембриджа стала адресатом удивительных исповедей Витгенштейна. Но поскольку это все-таки не Фаня Паскаль, а Витгенштейн создал «Логико-философский трактат», загадочней которого в ХХ веке так ничего и не придумали, то Фаня рассказала про встречи с ним в своих мемуарах, а не наоборот.

Когда я прочитала обо всем этом, то подумала: «Как, должно быть, интересно давать уроки такому человеку, как Витгенштейн. Можно даже гордиться тем, что ты когда-то давал уроки русского языка. Никогда не знаешь наперед. Если повезет, то однажды к тебе на урок придет Людвиг Витгенштейн собственной персоной», — подумала я.

И дала объявление, что преподаю русский.

Как бы и на самом деле

Вернее, не совсем так. Светлым июньским вечером я притащилась в маленький индийский ресторанчик недалеко от Place Mongue, на проводы одной англичанки, которая, как это ни странно, уезжала из Парижа в Лондон. Компания шумная, веселая, все — девицы, беззаботные птицы, карьеристки, спортсменки, студентки международные, нынче здесь, завтра там. И как-то очутилась между ними одна залетная курица, безнадежная мать семейства — это, значит, я.

Говорили на смеси французского с английским, преимущественно о работе.

— Англофонам вообще с работой можно не напрягаться, — сказала Вероника после того, как основательно пожаловалась на биржу труда во Франции. — Они могут творить, как Хемингуэй, по утрам, потом идти смотреть скачки, а вечером на худой конец давать уроки английского.

— Вот вас, Андреа, — ткнула она пальцем в твидовое плечо соседки, голубоокой кудрявой мисс, — в любой языковой школе примут. Кругом нужен родной английский язык.

— Нет, все не так просто. Нам, чтобы работать во Франции, рабочая виза нужна. Разве работодатель станет заморачиваться и делать тебе визу? А людей с правильными документами не так уж и много. Это, например, Света! У нее семейная виза.

— И что? — спросила я

— То, что ты как угодно можешь работать, у тебя право работы абсолютное.

— Да, и почему ты не хочешь русский преподавать? — cпросила вдруг наивная Вероника и примостилась со мной рядом на вышитом индийском канапе.

— Ты что, я же никогда не преподавала языки, — ответила я, — Мне только учить их нравится. Разве я смогу научить кого-нибудь языку?

— Что ты так волнуешься, — вздохнула она, — Посмотри на преподавателей вокруг себя. Посмотри на учителей в школах. Разве все из них могут вообще научить чему-нибудь? Ты не сможешь преподавать хуже, чем они.

— Да… — медленно ответила я, — мне кажется, ты права. Но вот смогу ли я лучше?

— Ну, вот видишь! — ответила Вероника и, откинувшись на спинку стула, ободряюще улыбнулась мне. — Дай теперь объявление, и за дело!..

— А где же его дать, объявление-то?

— Да хоть на столбе! — ни секунды не задумываясь, выпалила Вероника. — Или в Интернете. Что, в конце концов, одно и то же.

Легкость ее отношения к вопросу поразила меня. Вернувшись домой и покончив с ужином, купанием детей и вечерними сказками, посудой и глажкой, я нырнула в Интернет. К моему удивлению, я нашла не один, а массу сайтов, на русском, французском и английском языках, где можно было «бесплатно и в считанные минуты» проинформировать человечество о своем желании преподавать что бы то ни было, в том числе и русский. И еще я увидела объявления других учителей русского языка. Учителя (точнее, учительницы — мужчин среди них не оказалось) были прекрасны, как должен быть прекрасен человек по Чехову. Тексты их объявлений и названия дипломов поражали красотой, и сами они иногда напоминали фотомоделей агентства «Элит». Ко всему этому добавлялись вереницы отзывов счастливых учеников.

Мне стало страшно. Но что делать, надо было ковать, пока горячо. Я написала объявление, точнее, пропыхтела над пятью строчками до двух ночи. Оставив наконец в покое куцый дифирамб, достала из шкафа пыльные фотоальбомы, чтобы выбрать самый лучший снимок… полтретьего захлопнула альбом, так ничего и не найдя, поплакала и уснула на диване в гостиной.

К пятнице я скроила-таки саморекламу и с легким замиранием сердца отправила ее на те сайты, которые предлагали бесплатное размещение. Фотографию я решила не добавлять.

— Мадам? Здравствуйте, мадам, — сказал осторожный баритон. — Вы учитель русского?

— Я, — сказала я, села за письменный стол и на всякий случай пододвинула только что купленный учебник профессора Буланже к себе.

— Говорит директор лингвистической школы «Путь к учебе», Исаак Гааж. Видел ваше объявление. Скажите, вы работаете с дебютантами?

— Да, в основном с ними и работаю, — охотно согласилась я.

— Это хорошо. Мне нужен, — строго сказал Гааж, — очень профессиональный учитель на две недели, заниматься по шесть часов в день с дебютантом. У вас есть такой опыт?

— Есть, — бесстрашно выдохнула я.

— Отлично! — подобрел он. — Будущий ученик, очень большой начальник, никогда не учил русского и добавил доверительно: — Абсолютный дебютант, но очень хороший человек. В общем, приходите к нам, побеседуем. Сегодня в пять вас устроит?

— Я посмотрю сейчас расписание на сегодня, — ответила я и уставилась в свой пустой еженедельник. — О, как раз есть свободное окошко в пять.

— Очень рад, — сказал Гааж. — До встречи. Не забудьте дипломы и резюме.

Взятие Бастилии

Было бы нечестно сказать, что мой путь к преподаванию начался только с объявления в Интернете. Пора открыть тайну, что, кроме Фани Паскаль, я обязана еще одной женщине. Дело в том, что, когда я рассыпала перед Исааком Гаажем свои резюме и рекомендации, с детьми дома осталась Груша.

История Аграфены Ивановны Лысенко, которую вся семья, вслед за Сережей, стала звать Грушей, прекрасная и самая необыкновенная. Груша жила в северном пригороде Парижа одиноко, хотя приехала во Францию из-за мужа. На мой вопрос, где сейчас муж, она коротко ответила, что вот уже год как разведена, а на вопрос, как муж попал во Францию, ответ был еще короче: «Он политический».

— Что «политический»? — удивилась я.

— Ну, беженец политический. Выехал из страны, преследуемый коррупцией, — вздохнула Груша. — Так в досье было написано. А я за ним поехала.

— Как жена декабриста! — восхитилась я.

Груша подозрительно посмотрела на меня своими влажными карими глазами в обрамлении густых (щедро, но аккуратно накрашенных) ресниц.

— Ну, в смысле, ты разделяла его взгляды?

— Да какие взгляды! — вдруг возмутилась Груша. — Какие взгляды могут быть, если голова не на месте у человека. Дома я из-за него бизнесом не смогла заниматься — все растрачивал. Магазинчик у меня был, — вздохнула она и покрутила пуговку на рукаве. — Игрушечка. Продуктовый, напротив вокзала. Я работала, а он ходил и хвастался всем. Идиот! Дохвастался до того, что рэкетиры приперлись к нам домой — долю выбивать. Магазин мы тогда закрыли, а он и рванул сюда… Потом стал звать меня в гости, мол, посмотришь, как тут и что. Я согласилась и поехала — ну, по турпутевке, конечно. А он меня цап — и не отпустил никуда. Документы мои выкинул — уедешь, пожалуй…

— Как выкинул? — не поверила я своим ушам.

— Как-как, изорвал и в мусорное ведро… И говорит: жена да убоится мужа. Должна ты быть здесь и сдаваться вместе со мной… Будем политическое убежище просить от русской мафии…

Груша умолкла, захваченная воспоминанием.

— А потом? — осторожно тронула я ее за локоть.

— А потом он мне так надоел, — вдруг сморщила нос Груша, — что мы развелись во французской мэрии при первой же возможности.

— Понятно, — только и смогла произнести я.

Поворот в Грушиной судьбе сложно было принять вот так, сразу. Мне не то что во французской мэрии — в родном московском загсе, где все происходило на родном русском языке, было очень и очень сложно развестись и оформить все бумаги и подписи.

— Да, такова се ля ви, — решительно сказала Груша. — Но это уже все день вчерашний, а сегодня для нас главное — работа и учеба. Правда, Сереженька?

…И осторожно, точно промокашку, приложила платочек к молочным усам Сережи, который внимательно слушал нас, царапая слабеньким ногтем наклейку на затуманенном стакане. И капризный Сережа не только покорно дал вытереть себе рот, но еще и кивнул и сказал «спасибо». И Груша сказала, что может посвятить нам весь свой рабочий день. И я сказала Гаажу, что принимаю его предложение и выхожу на работу в понедельник.

Как объяснить абсолютному дебютанту, что среди тридцати трех букв русской кириллицы есть идентичные латинским и есть другие, которые поначалу он будет путать с латинскими? А есть и такие, которые ни на что не похожи? Как научить его произносить звук, который мы издаем, глядя на щ? А на ы? Как сделать так, чтобы он перестал картавить? Как объяснить ему, где начинается выдох нашей х?

Впервые фонетика родного языка вызвала у меня чувство, близкое к знаменитому упоению у бездны мрачной на краю. Я поняла, что должна объяснить человеку что-то вроде того, как надо дышать, — хотя сама я умела говорить по-русски, но, стыдно признаться, впервые поняла, что делаю это практически не думая. Впрочем, меня успокоило то, что алфавиту и произношению в учебнике госпожи Буланже отводилась только одна страница — первая. И поскольку учебник мне очень нравился, я перестала думать о подводных фонетических камнях родного языка, набрала крупно, как для дошкольников, русский алфавит, с красными согласными и голубыми гласными, распечатала в десяти экземплярах и успокоилась. Я решила, что с фонетикой мы как-нибудь быстро справимся и как-нибудь двинемся дальше, в грамматику.

Мадам Буланже была организатором множества конференций, преподавала в Политехнической школе и еще в каких-то серьезных вузах, и, самое главное, когда я открыла учебник, мне все там было ясно.

Большой начальник сказал:

— Я не понимаю.

Он сидел на стуле несколько криво, положив ногу на ногу, и постукивал моей ручкой, зажав ее в большой волосатой ладони, по учебнику мадам Буланже. Мсье Жан Ив Кортес, вероятно, был ценный кадр и большой подарок для далекого посольства в одной из стран СНГ, куда он ехал работать. Но бесплатная языковая инициация, заботливо предусмотренная для него французским МИДом, для меня обернулась своего рода взятием Бастилии — причем в моем случае Бастилия оборонялась в течение двух недель.

Я вынуждена была забыть все свои объяснения, составленые на основе трех отличных учебников и красиво распечатанные на листочках А5. Я должна была скрепя сердце упрощать и калечить изящный текст мадам Буланже, а иной раз и вообще не открывать учебник, чтобы объяснить азы фонетики человеку, который упорно стремился высмеять систему, которую изучал. Он хотел произнести «р», и не мог, и ругал меня за это. Он откровенно издевался над моими попытками научить его произносить «ы». Он, буквально раз плюнув, доказал мне, что разницы между произношением «ле» и «лэ» нет. В общем, первую пару уроков мы провели, грубо нарушив все педагогические и фонетические правила. Он говорил, перемалывая «ы» в «и», убедил меня, что нужно говорить не «хорошо», а «карашо» («я слышу, вы говорите “к”, не отпирайтесь»), и картавил, точно Денисов в «Войне и мире».

— Доб’гый день! Ви профессор? — любезно интересовался он. — Ви катити кушат? У вас красивии глаза. (Настоял, чтоб я ему записала эту фразу на отдельную липкую бумажку: «Хочу быть готовым, — предупредительно поднял палец Жан-Ив, — хочу быть готовым к встрече с русской красотой».)

«Здрасьте! Как дела?» стало последней каплей нашей фонетической разминки.

— З’гасте, как дела, — весело повторил Жан Ив и добавил на чистом французском, потягиваясь на стуле: — Да вообще-то ничего сложного, скоро буду говорить свободно.

Впрочем, у Жана Ива было одно несомненное достоинство: он никогда не боялся задать вопрос по теме (и без темы), и благодаря его изнурительному любопытству, я смогла увидеть то, что непонятно другим, застенчивым и старательным ученикам, из которых, напротив, и клещами вопроса не вытянешь.

«Ладно, — злорадно подумала я, — зачем тебе русский, в конце концов? Дотянем как-нибудь до следующей недели, а там ты окунешься в общение с франкоговорящим бомондом, который давно уже сложился вокруг твоего посольства, и будешь говорить только по-французски… И все “катити кушать” увянут сами собой».

И все же совесть победила.

«Так просто нельзя преподавать», — сказала я себе и зарегистрировалась на одном маленьком, но очень симпатичном форуме лингвистов и переводчиков. И написала там: «HELP!!! Кто-нибудь, научите человека говорить букву Ы!!! А также “р”, “х”, “щ” и твердую “л”, если можно…»

Ответ пришел через три часа. Многоязычное чудовище, которое его написало, в Сети носило кличку Хундт и обычно издевалось над всеми новичками форума, которые пытались скрыть, что не знают значение слова «флексия». Но мне повезло, и ничем другим, как припадком неожиданного филантропства, я не могу объяснить стройное, изящное, украшенное образным юмором и полезными примерами письмо Хундта, где он объяснял, как именно нужно растягивать рот, чтобы произнести самую трудную русскую гласную, которая на самом деле, дружелюбно пояснил Хундт, дифтонгоид.

Я скопировала ответ и обкорнала излишние кружева. Из прочитанного следовало, что русская фонема [ы] произносится по-разному в разных позициях: ударная, предударная, безударная и безударная в конце слова. И самая сложная позиция, на которой все спотыкаются, это первая — ударная. Что, конечно, несправедливо, ведь именно чистый, ударный [ы] все слышат и произносят, когда учат алфавит!.. Ну, решила я, если уж [ы], грубо говоря, представляет нечто среднее между «и» и «у», то надо попросить ученика слепить вместе два этих звука. И я заставила Жана Ива произнести сначала «и», а потом «у».

— А теперь улыбайтесь, — попросила я. — И, улыбаясь, попробуйте произнести «у».

Жан Ив улыбнулся, а потом быстро сложил губы трубочкой и сказал «у».

— Не-ет, губы убрать, — пригрозила ему пальцем я. — «Ы» — неогубленный звук, в его произношении губы не участвуют. Не переставая улыбаться, скажите «у».

Он посмотрел на меня серьезно и тупо.

— Подумайте о корове. — в отчаянии сказала я, — о корове, которая улыбается. И это его пробило.

Он сказал: гы гы гы, гы гы гы, гы гы гы, ы ы ы… — то есть разродился великолепной «ы», первой в своей жизни. Заметив, что это привело меня в эйфорическое состояние, Жан Ив предложил отметить нашу победу обедом, то есть отправиться в ресторан «Фрегат», в двух шагах от школы. Через час Исаак Гааж из окна своего роскошного кабинета увидел, как мы возвращаемся в класс. Жан Ив закурил на крыльце, и Гааж тоже вышел на порог, под предлогом покормить канарейку. А сам галантно поклонился Жану Иву и спросил:

— Мсье нравится интенсивный курс русского языка?

— Да! — по-русски ответил Жан Ив и театрально взмахнул рукой, так, что канарейка, испуганно чирикнув, забилась в уголок зеленой клетки. — Безумно интенсивный. Но мне нравится все интенсивное. Особенно русское. Вы знаете, русские коровы, они говорят «мыыыыы».

Грушины заботы

Груша позвонила и сказала, что опаздывает. Она всегда предупреждает, даже если задерживается на пять минут.

— Ты уж извини, пожалуйста, опаздываю!! Неожиданность вышла, — информировала Груша.

И действительно, неожиданность вышла или, точнее сказать, вошла вместе с Грушей в нашу квадратную прихожую, поскрипывая ярко-розовыми резиновыми сапогами.

— Здрасьте, — сказала Груша и подтолкнула тоненькую белокурую семилетку, которая, повторив «здрасьте», улыбнулась, и я увидела ее крупные блестящие зубы.

— Знакомьтесь. — положила ей руку на плечо Груша. — Это Ида.

Ида а иначе Зинаида Петровна Зимина (так записала в книгу регистраций второго отделения местной районной больницы дежурная медсестра), была найдена на улице, как и подсказывает ее фамилия, зимой, а именно в знаменитые крещенские морозы,…