Мето Йовановcкий В тени новостройки

Наш дом — один из самых старых и оттого выглядит, пожалуй, самым бедным. Отец говорит, что дом этот давным-давно, когда они переехали из деревни, купил наш дед, «чтобы крыша над головой была», но при этом всякий раз добавляет, что уж лучше бы ничего не иметь, чем жить в таком курятнике, который каждую минуту может свалиться на голову. Но такое он говорит только под горячую руку, когда потолок течет или окна так хлопают, что стекла того гляди разобьются. А вообще-то он доволен: хоть какая-то крыша над головой, да есть. Особенно, когда заводят разговор, что, мол, при нынешней дороговизне новый дом самим не построить, а новую квартиру тоже не дадут, пока всем не станет ясно, что в этом овине жить невозможно, а это еще нужно доказать. Отец смягчался еще, когда вспоминал о наших квартирантах, муже и жене, которые жили в подвале, даже по нашим понятиям совершенно не пригодном для жилья, было у них две комнатенки, полы которых были застланы досками, стонавшими от каждого шага, словно ревматические старики.

Жили мы общими трудностями и горестями всего нашего квартала, состоявшего из домов, подобных нашему или чуть чуть получше. По вечерам взрослые, в особенности женщины, собирались перед одним из домов и разговаривали о чем-нибудь обыденном и непримечательном. А по утрам женщины вытряхивали половики и развешивали их на заборах, улучая минутку, чтобы посудачить, и стараясь забыть вчерашние обиды, покуда не вспыхнет новая ссора или еще что-нибудь в этом роде. А мы, ребятишки, играли на пустыре за домом или шли купаться. После обеда, если нам надоедало играть, мы подходили к сидевшим на улице взрослым и слушали их рассказы об увиденном и услышанном; исчерпав все новости, они умолкали, пока не появлялся какой-нибудь знакомый и не давал им повода пошутить и позабавиться на его счет, но, конечно, потихоньку, чтобы тот не услышал.

Словом, жизнь в нашем квартале шла однообразно, но мы к ней привыкли, как привыкаешь к крыше родного дома. Квартал не роптал на свою судьбу, потому что переживал более крупные события и перемены, происходившие в городе. А тут ещё кончилась война и стало ясно, что никто из наших не погиб, а на стене дома того человека, которого на глазах всего квартала убили болгарские фашисты, повесили мемориальную доску, что дало нам возможность гордиться и даже угрожать, если кто-нибудь покушался на честь нашего квартала. Все мы ликовали, когда отменили карточки, и радовались, когда мама перестала занимать очередь за молоком в полночь, а потом самым большим счастьем для нас, детей, стало время, когда во всем городе начали вырастать новые большие дома. Эти новостройки будоражили детское воображение, и мы представляли себя будущими жителями одного из самых красивых в мире городов с каруселями и стадионами, где не будет злых дядек, которые отовсюду гоняют нас, как собак, чтоб мы не набедокурили.

Как водится, наши игры отражали жизнь взрослых. Я уже не в силах теперь перечислить все наши игры, но прекрасно помню, как мы играли на пустыре за нашим домом, превратив его в огромную строительную площадку, на которой происходило сказочное социалистическое преобразование города. Мы воздвигали здания причудливой формы, прокладывали дороги из стекла, над крышами города текли реки, созданные для орошения городских садов искусственным дождем на случай засухи пли жары, одолевающей людей; все, что нами задумывалось, мы непременно выполняли, обиженных не было. Словом, наши игры воплощали в себе фантазию детей, родители которых крепко поверили в прекрасное будущее, стоящее

уже на пороге.

Но однажды нам надоело играть. Никто не поверит, что в одну и ту же игру можно играть несколько лет подряд. Даже в войну играть долго надоедает. И как всегда, когда одна радость потухла и не заменилась другой, мы заскучали и загрустили. Жизнь снова стала однообразной и неинтересной. Дома не сиделось, а деваться было некуда. Если мы и собирались в каком-нибудь уголке квартала, то и тогда молчали, поглощенные своими заботами и своей тоской. Так продолжалось до тех пор, пока в один прекрасный день родители не решили взять и нас с собой на общественные работы: авось пригодимся. Этот день прошел превосходно, но вечером вернулись мы в свой квартал, встретились, как обычно, и задумались: а стоит ли вкалывать там, где мы даже не играем. Нам казалось, что строить надо начинать у нас, мы были в обиде на городские власти — хоть бы одно здание в квартале возвели! Нам бы, детям, на радость! Ужасно было обидно: вот уже который год весь город перекапывают да перестраивают, а в нашем квартале ни одного здания не выстроили, ни одной улицы не выпрямили, ни одного дома не снесли, не говоря уже об улице. Взять бы да снести за одну ночь целую улицу, вот это было бы здорово! Каждый день мы теперь собирались и, не скрывая зависти, говорили о тех счастливчиках, которые жили в районах новостроек; ведь нет лучшего места для игр, чем строительная площадка. Никому из нас и в голову не приходило мечтать о переселении в новую квартиру. Нам просто хотелось увидеть наяву свои многолетние игры в строительство, ведь новостройка в родном квартале была бы осуществлением одной из детских фантазий.

Да и взрослые чувствовали себя обделенными. Хотя они и прикидывались, что им-де безразлично, частенько при случае кто-нибудь нет-нет да и скажет, что, мол, и теперь есть несправедливость, что своя рубашка ближе к телу, и тому подобное… Однажды, когда стену нашего дома от фундамента до крыши прорезала трещина, отец, рассерженный, сказал:

— Черт побери… Не сомневаюсь, если бы батя знал, что место, где мы живем, не стоит и ломаного гроша, он вряд ли бы когда-нибудь купил здесь дом.

Но однажды прошел слух, что на пустыре за нашим домом будут строить огромное жилое здание. Когда мама сказала об этом отцу, он посмотрел на нее с недоверием:

— Не очень-то я в это верю, но хорошо, если эта окраина наконец-то станет на что-то похожа.

А про нас, ребятишек и говорить нечего. У нас, наконец, появилось занятие, скуку и грусть как рукой сняло. Нам не надо было придумывать новые игры. Нет! Собираясь на пустыре у нашего дома, мы стали разрабатывать планы, которые скорее всего не получили бы одобрения взрослых. Сперва мы стали обсуждать, как будет выглядеть новое здание, но поняв, что тут уж все равно ничего не изменишь, решили перейти к переустройству всего квартала. Мы сносили все без исключения дома; тех хозяев, которые нам нравились, переселяли поблизости, в лучшие, по нашему мнению, квартиры, а тех, кто нам не нравился или был безразличен, посылали подальше; мы покрывали бетоном улицы, асфальтировали их, построили стадион для всего квартала и мечтали о том времени, когда он, благодаря нашим победам на футбольном поле, станет общегородским; так мы мечтали, пока наконец и это нам не надоело, и мы пустили все на самотек. К тому же мы часто ссорились. Мице, например, показалось, что мы несправедливы по отношению к его семье, он разозлился и несколько дней смотрел на всех косо и враждебно.

Так мы и жили в ожидании, пока в самом деле не пришли рабочие и на пустыре не начались работы. Но еще до того, как принялись рыть котлован, мы страшно обрадовались, узнав от парней, которые смотрели в приборы, вроде биноклей, укрепленные на штативах, и отмеряли что-то на земле, о том, что будущее здание превзойдет все наши мечты, а они, что ни говори, были все же в полном соответствии с размерами и красотами наших старых овинов, вкусами наших жителей, среди которых был один погибший народный герой, один директор, несколько важных служащих, много ремесленников, но больше всего рабочих с новых фабрик, расположенных на другом конце города; к. последним принадлежал и мой отец.

Когда новое здание стало расти, некоторые взрослые стали выражать недовольство. Строительство вызывало у них раздражение, они злились, что улочка вся в извести, которая затаскивалась в дом на старые домотканые дорожки, а те, кто жил рядом с новостройкой, жаловались, что теперь могут выйти на двор только под доглядом жильцов верхних этажей. А старый Нанчо и подавно всех рассмешил. У него во дворе была некрытая уборная, и соседи потешались над ним, что он, мол, будет выходить туда только по ночам. Нанчо обижался и говорил, что нет на свете справедливости, будь она на самом деле, он бы стал судиться с властями, и они бы возместили ему убытки. В Америке, говорят, так. Иные предполагали почему- то, что среди новоселов наверняка будут недобрые угрюмые люди, и с этим мы соглашались. Мы тоже волновались. Но с нами это случалось лишь изредка, а что касается взрослых, то многие из них уверяли, что лучше бы все осталось все по-прежнему.

А наша радость возрастала с каждым новым этажом и каждый новый метр высоты волновал нас все сильнее и сильнее, несмотря на все предостережения старших, что это высоченное здание бог знает как и на земле стоит, того гляди рухнет и покалечит нас. Отец, разумеется, смеялся над этими баснями, которые, к слову сказать, повторяла и мама, но резкий и умный, он, по обыкновению, рубил напрямик:

— А хотя бы и рухнуло да раздавило этот батькин курятник!

Но подошло время и произошло то, что должно было произойти.

К концу лета здание было достроено и сияло белизной и прекрасными голубыми балконами, которые были насажены во множестве по всему высокому и широкому фасаду. Вполне понятно, как ни мечтали мы о самом строительстве, когда мы увидели готовый дом, всем захотелось получить в нем квартиру с водопроводом, паркетом и всем прочим, хотя мы сдерживались и зависти своей не выказывали. Но ни я и, уверен, никто другой никогда не позабудут то грустное утро, когда сюда приехали не известные нам люди и стали вселяться в новостройку, вносить свой домашний скарб, который, как нам показалось, был намного лучше того, что стоял в наших домах.

Но миновало, отболев, и это. У нас, у детей, это прошло быстрее, чем у взрослых с их склонностью к брюзжанию, которое мы не одобряли и высмеивали. Мы первые стали знакомиться и сближаться с новыми соседями, которые, по правде говоря, не прочь были поважничать, что было нечестно с их стороны, хотя бы у них и были на то основания. И дети их тоже. И они здорово задавались, считая ниже своего достоинства играть с обитателями курятников. Даже потом, когда мы подружились кое с кем из них, они долго еще продолжали задаваться, а мы — обижаться. Но отец говорил;

— Вы еще не узнали друг друга как следует. Потому и … Поэтому я, упорно проглатывая обиды, убеждал своих поближе сойтись с новоселами, чтобы стерлась граница между нами.

Но несмотря на все это опять наступила пора, когда дома было тоскливо, а деваться — некуда. А причина была в том, что мы боялись встретиться с ребятами из того дома на глазах у взрослых, они вряд ли были бы этим довольны. Поэтому мы старались играть подальше от этого дома, хотя в душе чувствовали, что правильнее было бы играть всем вместе, тогда б мы перестали чураться

друг друга. Некоторые из нас так остро это переживали, что даже перестали это скрывать. Скажем, Иле Галичанин выбил камнем окно в новом доме, а Мице поколотил мальчишку только за то, что эти новоселы бог знает что из себя строят. Да и я, признаться, с удовольствием не отстал бы от других, я уж давненько примерялся к пухлой роже сына одной фифочки, который, когда моя мать сказала ему, что, мол, нельзя справлять нужду рядом с чужим двором, ответил, что там — это у нас — все равно грязно.

Однажды после обеда, когда мое терпение уже подходило к концу, мужчины из нового дома вышли на

улицу в майках и шортах, с лопатами и кирками и стали что-то копать. Посчитав это событие достаточно веской причиной, чтобы несколько умерить свое самолюбие, мы пошли туда и узнали, что во дворе будут ставить качели для детей. Известие это вызвало сильное волнение и новый прилив зависти. Событие это произвело на нас тем большее впечатление, что, как нам сказали, качели предполагались не обычные, а качели-лодки, какие были только в парке. И жители нового дома не шутили. Еще до наступления темноты они притащили красные железные рамы, на которых будут висеть качели, установили их в выкопанных ямах, в ямы набросали камней и залили цементом, а нам, детям (причем, всем), сказали, что если мы хотим качаться, то не должны притрагиваться к качелям до завтрашнего утра, покуда цемент не застынет. И мы, надо признать, ни о чем так не заботились, как о том, чтобы никто не трогал рамы. Особенно старались ребята из старого квартала, так как надеялись этим заработать право качаться на качелях тоже. Когда кое-кто из новоселов не удержался и хотел потрогать рамы (из чего мы поняли, что не такие уж они примерные), мы им не разрешили. А тот самый сын фифочки, который гадил у нашего двора, так настырничал, что мне пришлось воспользоваться случаем и дать ему по шее, после чего он, устыдившись, затих. И один толстый дяденька из нового дома с русыми усами даже похвалил нас, ребят из старого квартала, а меня погладил по голове и сказал, что мы заслужили право качаться на качелях наравне с их детьми. Когда мы не поверили и переспросили, толстяк сказал:

— А как же! Что им, железкам, сделается?

Мы караулили установленные рамы до поздней ночи, а назавтра еще на рассвете собрались там же. Быстро пролетело утро; мы раскачивались, уцепившись руками за верхнюю перекладину. В полдень принесли и качели с цепями, которые после работы мужчины должны были - повесить, и тогда все будет готово.

И дома в тот день была маленькая радость. Отец подработал немного денег и, узнав, что жалованья нам хватит до конца месяца, попросил мать приготовить на эти пять сотен чего-нибудь вкусненького, чтобы завтра обед был на славу.

— Послушай, — сказал он ей,— я бы не отказался в такую жарищу выпить пару бутылок пива. А себе с сыном купи лимонаду. Да еще кусок льда побольше. Кто тогда осмелится сказать, что у нас чего-то недостает.

Таков уж мой отец. Он мог вспылить, но умел также из всего сделать радость. А я, когда это услышал, чуть не умер от радости и был просто счастлив, что у меня такой отец.

Но даже эта радость, разумеется, не удержала меня дома. Сразу же после обеда, договорившись с мамой, что она купит мне мой любимый зеленый лимонад, я побежал к качелям. Там все уже было готово, и ребята качались по двое, а множество других вилось тут же, как мошкара. Вышли во двор отцы и матери детей из нового дома, были и наши — из старого квартала. Я с нетерпением ждал, разрешат ли и нам качаться, ведь мы заслужили это, радуясь строительству нового дома и допоздна охраняя качели. Я был так наполнен этими мыслями и так переживал общий праздник, что, как и другие, не сразу заметил подошедшего милиционера, хотя в те дни мы не пропускали ни одного милиционера: они только что получили дубинки и потому возбуждали всеобщее любопытство. Сразу начать качаться я не мог, все качели были заняты, и потому, подгоняемый нетерпением, стал слоняться и кого-то искать среди взрослых и наконец понял, что нашел того, кто мне нужен, когда увидел толстого жильца из нового Дома, того самого, с русыми усами, который вчера вечером погладил меня по голове. Он стоял у крайней лодки, в которой сидел его сын с кем-то еще. Обрадованный, я подошел к усачу и, улучив подходящий, на мой взгляд, момент, сказал:

— Дяденька, можно и мне покачаться?

Он взглянул на меня, узнал, даже, кажется, обрадовался, засмеялся, потом, положив руку мне на голову, воскликнул:

— Конечно, герой! Какие могут быть возражения?

Когда я гордо посмотрел на людей, стоявших напротив, среди которых был и милиционер, мой взгляд встретился со взглядом фифочкина сына, который гадил около нашего двора. Теперь-то наконец у меня было полное право взглянуть на него свысока, хотя и несколько сдержанно, поскольку тут же находилась его мамаша, за юбку которой он цеплялся. В это время подошел и мой отец, он меня не сразу заметил, но я взял его за руку и подвел к качелям, сказав, что вот этот дядя разрешит мне сейчас покачаться. Приятно было видеть, как отец и толстяк с русыми усами поглядели друг на друга, улыбаясь так, будто они стали друзьями.

Пока я ждал своей очереди, горделиво озираясь вокруг, я еще раз обратил внимание на милиционера, который расхаживал среди толпы, не зная, куда девать дубинку. Наконец усатый толстяк, которому доставляло удовольствие делать людям приятное, остановил качели и сказал своему сыну и другому мальчику, что хватит, пора дать и другим. Они послушно слезли, какой-то мальчик тут же стал забираться с того края, где стоял мой отец, а я полез со стороны фифочкина сына. Можно было уже раскачиваться, но этот пачкун вцепился в мои штаны и завопил так, словно его резали. Он хотел во что бы ни стало немедленно залезть в лодку. А когда отец мой, не заметив его, сказал: «Давай!» и собрался раскачать нас, фифочка со злостью вставила:

— Дайте сначала нашим детям покачаться, а потом уж пусть другие. Для чего же мы платили… Я увидел, что усатый толстяк идет к дому, а отец, услышав слова женщины, наклонился вперед и, как-то глупо ухмыляясь, просительно пояснил:

— Да вот, товарищ разрешил, — и стал искать его взглядом.

— Вот еще, — сказала женщина и подняла своего сына на руки, чтобы посадить его в лодку, а ее муж, покраснев от злости, схватил меня и со словами «Чтоб тебя!» сбросил на землю как мешок, и я к стыду своему растянулся. Не успел я понять, что к чему, как отец влепил ему пощечину, и я испугался и возликовал одновременно. Поднялся крик и суматоха, но пока подоспел милиционер, я успел ударить камнем по ноге того, кто швырнул меня на землю.

Милиционер прекратил драку, но шум продолжался, хотя я ничего не мог понять. Знаю только, что все наши из старого квартала были на стороне отца, а новоселы — на стороне того. Новоселы все время повторяли:

— За что же мы деньги платили? За что?

Наши соглашались, что деньги платили действительно они…

— Но, понимаете… — твердили старожилы, не в силах объяснить, почему им кажется, что те не правы. Мне все стало ясно, когда отец, сказав милиционеру свое имя, взял меня за руку, и мы пошли домой, подгоняемые взглядами оставшихся. Взгляды эти показались еще более тягостными, когда к нам подбежала мать, которая тоже была здесь, хотя мы ее и не видели.

Нам стало легче лишь, когда мы вошли в свой двор, тот самый двор, рядом с которым гадил фифочкин сын, потому что, видите ли, здесь было и так грязно, и еще легче стало нам под старой крышей, доставшейся нам в наследство от деда. Отец сел на кровать, оперся руками и опустил голову, мама стояла перед ним, а я пошел в угол и там, отвернувшись к стене, обескураженно молчал, охваченный желанием отомстить, конечно, прежде всего тому пачкуну. Мама все повторяла: «Ничего, ничего», но мы с отцом молчали, и она тоже замолчала. Затем снова попыталась утешить нас:

— Может, мне пойти… купить все назавтра, — предложила она. И силясь казаться непринужденной, добавила, обратившись ко мне: — Пойдем вместе…

— Оставь,— прервал ее отец.

Тогда мать прикрикнула на него: — Но чего ты! Чего загрустили…

Отец, взволнованно переводя дыхание, прервал её.

— Нет, не грущу я, а думаю.— Он перевел Дыхание.— Мне кажется, эти деньги теперь пригодятся на другое.

Я долгое время не понимал, для чего они пригодятся, но тогда воспринял это, как наказание за то, что мы позволили себя оскорбить. И все из-за меня. Мы знали, что ещё долго новый дом всем нам будет в тягость, даже при одной мысли, что надо выйти из дома на улицу.

Загрузка...