Макар Троичанин В ту осень яблони зацвели во второй раз

Осень и вправду выдалась на удивление жаркой по-летнему и солнечной по-осеннему, и обрадованные природным обманом яблони зацвели вновь. А Мария радовалась тому, что не поддалась стадному инстинкту и не умотала в далёкий и чуждый Египет, а в кои-то веки собралась вдруг и приехала потиху в родную деревню к старой бабке, хотя та и не настаивала на этом, привыкнув, что зацивилизованные внуки обязательно отговорятся и пролетят мимо. Падок русский человек на безудержное бахвальство, всем пожертвует ради того, чтобы выпятиться перед соседом или, в крайнем случае, не отстать от него: и туго накопленными деньгами, и здоровьем, и совестью. Не важно, что там всё чужое, и тесно, и грязно, и дорого, и вредно, важно, что удостоился, был там как все, и можно до гроба врать, как там хорошо, придумывая по десять, двадцать, пятьдесят раз детали, которых не было, но которые видел по телеку. Едут-то не отдыхать, а засветиться, выпендриться.

Деревня была Маше родной чисто формально: здесь она, правда, родилась, прожила беспамятных четыре года и была увезена молодыми родителями в город, который и стал для неё, по сути, настоящей родиной. Так что номинально она была деревенской, а фактически — городской женщиной. Правда, за деревенские годы, родившись смышлёным дитёнком, успела усвоить прежде, чем выговорить «мама» и «папа», пару-тройку матерных слов, обыденных в обращении селян, которыми так легко выразить всю полноту чувств необъятной русской души. Слова эти так всосались в память, что удачливая банкирша до зрелых лет помнила их и иногда ненароком вкрапливала в сухую чиновничью речь, придавая содержанию жгучего перца, радующего ухо восхищённых такой вольностью завяленных сослуживцев. Родители, погрязшие в поточном приобретении и накоплении материальных благ, начисто забыли и старались не вспоминать о деревне, особенно прилюдно, а в редкие летние отпуска, улетая на престижные забугорные пляжи, сбрасывали дочь бабке, чтобы она попила целительного молочка, попиталась не отравленными овощами и фруктами да подышала чистым воздухом. Для Маши такие каникулы были настоящей ссылкой с ни единым не запомнившимся днём, с долгим безвременным спаньём и тоскливым отсчётом дней, которые оставалось терпеть. В перестройку деревня быстро опустела, превратившись в резервацию невостребованных стариков, хранящих родовые гнёзда и тихо угасающих в покое, не мешая детям и внукам жадно хватать и поглощать цивилизационные гадости в городских душегубках. Последний раз Маша была здесь, дай бог памяти, где-то годков с пяток назад, когда рухнуло её неудачное семейное бытие. Да и как ему быть удачным, если сразу же, ещё на предпоследнем курсе, ей удалось внедриться в приличный банк мелким клерком, закрепиться там по окончании вуза и упорно карабкаться по карьерной лестнице, забыв обо всём. Муж оказался тюфяком, не способным подравняться плечом к плечу, вечно нудящим о семейном мещанском покое, и, не дождавшись от неё ни покоя, ни детей, умыкнул на сторону, свалив с души неудобный замшелый камень. А она без семейных вериг долезла-таки до ступеньки главного специалиста аналитического отдела и там замерла, поняв сразу и бесповоротно, что на большее нет ни сил, ни ума, ни — главное — желания. Оглянулась, посмотрела вниз и ужаснулась — пролетели как миг почти десять лет, и вот она почти закондёрная старуха, одна как закорюченный перст. Родители тоже не то, чтобы постарели, но обрюзгли, и давно живут особняком, старательно отделяясь от взрослой дочери и заботясь только друг о друге да о средненькой дачке, задавленной внушительными коттеджами далеко-далеко за городом, так что добираться до них хлопотно, да и надо ли? К ним надолго ехать не хотелось.

Нет, всамделе хорошо, что она, не ожидав от себя такого подвига, приехала к бабке. И даже бикини, заготовленные для пляжных дефиле, нечаянно засунула в походную сумку, глядь, и пригодились. Сойдя с крыльца, сладко потянулась, вдохнув лёгкий цветочный аромат по-летнему разукрасившихся яблонь, и расплылась в невольной улыбке, сощурив ничем не намазанные глаза и растянув до ушей ничем не заштукатуренные губы. «Классно-то как!» А щедрое солнце, словно специально для неё переместившееся из Египта в деревню, приятно согревало плечи и спину, прикрытую двумя верёвочками, и почти голую задницу. Даже чувствовалось, как живительные лучи продирались сквозь белую заплесневевшую шкуру, добираясь до самых глубоких клеток. Хорошо по утрам дрыхнуть всласть, а просыпаясь без будильника, прислушиваться к усыпляющим неторопливым шаркающим шагам старенькой бабки, позвякиванию и постукиванию посуды, гортанным взбалмошным крикам петухов, гаганью гусей и кряканью уток, задорному чириканью воробьёв, шелесту листьев на кустах и деревьях от лёгкого ветерка, залетающего в открытое окно. Попервоначалу, правда, томительно было торчать без дела, но она скоро справилась с этим недугом, стараясь не мешать бабуле, тем более что и делать-то осенью особо нечего. Ранними вечерами после обязательного просмотра какого-нибудь сериала, во время которого сердобольная бабка часто вздыхала, тихо матерясь и сочувствуя обманутым героям и вслух советуя им приехать отдохнуть в деревню, они садились за кухонный стол и до слипания век ожесточённо дулись в дурачка, и оказывалось, что и у необразованной, и у сверхобразованной дурости примерно поровну. Когда приходили ближние и дальние соседки, приносили наполовину заполненную мутным самогоном полуторалитровую «соску» из-под газировки, изрядно ужинали, жалели Машу, обещая обязательно выдать замуж, если какой подходящий залётный нечаянно появится в деревне, и даже были готовы пожертвовать единственным стоящим деревенским мужиком-бобылём, что всем помогал по хозяйству, но к концу помощи так ухайдакивался, больше от подношений, что приходилось громоздить его у кого-либо из товарок, а другим идти к нему во двор и справляться с его хозяйством. Однако, опомнившись, говорили, трезвея: «Нет, его не отдадим, он — общий», а общему было уже за 70. Опустошив «соску», долго и заунывно пели, распуская из беззубых ртов густые слюни, утираясь и смеясь над собой сквозь непрошеные слёзы. А Маша с ужасом думала, что и она вот так нечаянно, как пролетели лучшие 10 лет, превратится в такую же никому не нужную бабу, что скоро подвалит под сорок, а она до сих пор не вкусила настоящей любви или хотя бы красочной выдуманной сериальной, отдав лучшие годы наркотической работе, и теперь уже вряд ли вкусит, не сможет, не сумеет отдаться чувству так, чтобы помутилось в мозгах и заколошматило в груди. Читать ничего не хотелось, электронная книга валялась нераскрытой, косметика — не распакованной, одёжка — не выглаженной, ходить не к кому и незачем, оставалось только спать, перебарывая тоску, и она спала и спала недоусыпно, ложась рано, вставая поздно, да ещё и прикладываясь днём после обеда, и всё удивляясь: как можно проспать больше полусуток и не устать ото сна. Поздним утром, когда спать становилось невмоготу, выходила в бикини во двор, шла к яблоням, избавляясь от вечерней тоски и радуясь осенней весне и прекрасному настроению, снисходительно посмеиваясь в оттаявшей душе над затолплёнными пляжами с похотливыми взглядами пузатых мужиков, успешно наращивающих брюхо вместо мускулов. А здесь благодать, не загаженная природа, и ни на кого не надо оглядываться, ходи хоть в чём мать родила, делай что хочешь, хотя — стоп! — обострённым женским взглядом она уловила чужой упорный взгляд. Оглянулась на соседний дом и успела увидеть, как из открытой форточки исчезла чья-то нахальная морда. «На, тебе! — и здесь Египет, и здесь наглые рожи!» Пришлось возвращаться восвояси.

— Ба, — спросила, — что, у Петровны мужик?

Бабка недовольно брякнула кастрюлей о плиту.

— Какой там мужик! Внук, едри его мать!

— Чего ты так? — удивилась Маша.

— Да и как иначей: просила дочь прислать кого-нибудь подправить крышу, а она прислала мальца-несмышлёныша. Какой из него правильщик? Только забота.

— Большой внук-то? — поинтересовалась внучка без всякого интереса.

— Студент. Не знаю, не видела ишшо лоботряса.

— Сразу и лоботряс! — попеняла Маша. — Может, у него руки выросли там, где надо?

— В городе-то? — сердито возразила хозяйка. — Да у них у всех там в жизни ни одного мозоля на руках не было.

«Сосунок», — решила зрелая женщина. — «Ну и хрен с ним, пусть смотрит: от меня не убудет, ему не прибудет». И снова вышла, оглядев себя, уже слегка поджаренную на местном курорте. «Надо бы причесаться», — подумала и тут же забыла.

— Яблоки собрать? — попыталась сделать хоть что-то.

— На чёрта они сдались! — в сердцах ответила бабуля. — Кому они нужны? Ране приезжала скупка, всё забирала подчистую: и с червяками, и с гнильцой, всё годилось на плодово-выгодное да на повидло, а счас? Только на бормотуху. Да много ли её надо старухам? Говорят из турок да марокк дешевле привезти. Как это: издаля и дешевше? А? — сердито уставилась на образованную внучку.

Та снисходительно улыбнулась.

— Да вот так! — а как, не объяснила. — Просто народ у нас теперь своего не хочет, заелся, ему подай чужого, хотя оно и дерьмо в красивой упаковке. Пацаны вон от семечек морщатся, им подай кириешки. Мясо из Бразилии везут, с того конца света, а вашего деревенского не берут, говорят, вид нетоварный. Пусть отрава, зато оттуда, подай нам того, что там едят. А они и не едят, а нам сбагривают дешёвку втридорога, как американцы окорочка, напичканные антибиотиками. Народ изголодался, хватает. Сейчас, мол, поем, а там будь что будет. — Внучка сама того не желая, подлила желчного масла в бабкин огонь. — Наши куры, оправдываются, жёсткие, не разжуёшь, а то невдомёк, что тамошние мягкие от химии, желудком не перерабатываются, а откладываются на задницах баб да на пузах мужиков, оттого и народ становится с виду безобразным.

Бабка критически оглядела союзницу.

— Ты-то зада не наела, а у меня-то с чего? — изогнулась, кряхтя, поглядеть на свой массивный зад.

Маша рассмеялась.

— У тебя это трудовой мозоль, — и обе расхохотались, радуясь простому объяснению. — Ладно, пойду, соберу на жор.

— Иди, иди, — бабка утёрла фартуком выступившие от смеха слёзы. — Порастряси жирок на заднице. Родишь когда-нибудь, — старая вздохнула, не чая заиметь внука, — враз вширь раздашься и без заморских кур.

— Рожу, рожу, — пообещала послушная внучка и снова вышла в сад-огород. Не удержавшись, бросила искоса мимолётный взгляд на форточную амбразуру. Ни-ко-го. «А жаль», — и сама себе улыбнулась, неожиданно поняв, что хочется мужского взгляда. Хотя, какой он там мужик? Так себе, недомужик ещё, первокурсник, наверное. В том возрасте, когда за девками в щёлку подглядывают. «Ну и не надо, ну и фиг с тобой!» — даже обиделась и стала выбирать из падалицы целые румяные яблоки и укладывать их в большую миску. Набрав, оглянулась ещё — смотрит, однако, негодник. Стало легко и весело. Подняв миску, заинтересовалась, не видя, цветами, наклоняясь и изящно изгибаясь тонким девичьим станом, не испорченным родами, намеренно показывая себя со всех сторон. Тот всё смотрел и смотрел, не отрываясь, а она разглядела только широкоскулое бледное лицо, короткую русую шевелюру и светлые глаза неопределимого издали цвета. «И чего, бесстыжий, пялится?» — подставлялась под жадные взгляды. «Не торчать же мне в саду, пока не исчезнет?» Вздохнула и с сожалением завершила самопоказ, но в дом вернулась взбодрённой.

— Ба, может в ларёк надо зачем сходить?

— Иди, иди, промнись, — согласилась бабка и критически оглядела внучку. — Так, что ли, попрёшься?

Маша весело и задорно рассмеялась, ещё не остыв от слегка взволновавших её мужских смотрин.

— А что? Слабо?

Старая тоже улыбнулась.

— Давай, всех заплесневелых дедов взбаламутишь, из-за печек повылазят, инфарктов не оберёшься, — хмыкнула и хотела шлёпнуть бесстыдницу по голому заду, но та ловко увернулась.

— Ну, тогда придётся что-нибудь напялить.

— Не напяливай обстриженных штанов, они у нас не в моде.

Внучка опять засмеялась.

— Не надену, пойду в платье, специально лёгонькое захватила.

Ларёк был почти на другом конце деревни. Хозяйка, тётка Катерина, унаследовав домишко почившей в бозе матери, чересчур набожной, чтобы задержаться на земле, привезла из города мужика в маленьком раздрызганном фургончике, а на тракторе — старый облезлый, когда-то белый, ларёк с сохранившейся поверху вывеской «…ороженое», решив облагодетельствовать деревенцев мелкой торговлей не портящимися, даже если у них вышел срок, товарами: хлебом, разными крупами, мукой, растительным маслом, задубелыми конфетами и затвердевшим печеньем, ещё кое-чем и всякой галантерейной ерундой, включая так необходимые в деревне гвозди. Оборзев, Катя даже попыталась приобщить аборигенов к пиву, приволокла пяток ящиков полуторалировых посудин с обнадёживающим ярлыком «Медвежье», но оно оказалось липой, помойным пойлом, и стоило-то дороже самогона, так что мужики, высосав всё — не выбрасывать же добро зазря — и обгадив задний угол ларька, снова перешли на местный целительный и экологически чистый, хотя и мутный, продукт, тем более что почти в каждом дворе исправно трудился собственный самогонный аппарат, сохранившийся ещё чуть ли не со времён царя-батюшки.

У амбразуры ларька чесали языки с хозяйкой две полутётки-полубабки непонятного возраста, обе, несмотря на жару, в камуфляжных куртках чуть ли не до колен, в спортивных штанцах, в платочках, повязанных по-басмачески и серых от долгого употребления, и в резиновых грязедавах. Увидев приближающуюся Машу, обе примолкли и вместе с высунувшейся из амбразуры бизнес-Катькой внимательно разглядывали свою-чужую, медленно переводя взгляд с ног до головы и обратно, и это были не те форточные взгляды, от них кожу стягивало и холодило между лопатками.

— Здрасьте! — подошла, приветливо улыбаясь.

Мужикобабы, не шевелясь, выдержали паузу, не отвечая, и одна, похожая на вторую, спросила сухо:

— Машка, что ль?

Спросила, конечно, зная, что это Маша, как знала наверняка уже всё о ней, но встретила будто впервые, будто незнакомую. А вторая, похожая на первую, чуть сдвинулась с места, чуть улыбнулась одними глазами и поинтересовалась:

— Помнишь нас-то? Ну? — Маша, сколько ни вглядывалась, не могла вспомнить ни первую, ни вторую. — Шустрая была. Помнишь, как я тебе уши драла? Ты тогда кошке за хвост банку-жестянку привязала, а кошка-то обеспамятовала и в огороде, паскуда, все помидоры повалила, помнишь? — и широко улыбнулась, вспомнив самое приятное, что объединяло её и Машу.

Маша тоже улыбнулась.

— А-а, — ответила согласно, так и не вспомнив ни подряхлевших тёток, ни своего щенячьего подвига в давнее каникулярное время. — Ага, помню.

— Глянь-ка, — продолжала инквизиторша, — была совсем заморышем, а выросла — и вся в теле. — Ещё раз оглядела бывшего заморыша, словно не веря преображению. — Говорят, начальницей стала, шишкой, большими капиталами ворочаешь?

Маша рассмеялась в голос, откинув голову назад, радуясь, что из гадкого утёнка выросла в какого-никакого, а всё же — в лебедя.

— Ага, — подтвердила бабьи сплетни, — ворочаю, — и ещё звонче захохотала, — только чужими, — и уже все трое заржали, радуясь, что и лебедь сродни им, курам.

Дальнейшую состыковку прервало появление нового ларькового клиента. Женщины разом оборвали смех и с уже новым вниманием уставились на рослого парня, который неуверенно, даже с опаской, приближался к продуктовой амбразуре. На нём были спортивный костюм и не зашнурованные кроссовки, не загорелое скуластое лицо парня украшали застенчивые розовые пятна, а голубые глаза, пряча взгляд, перебегали с тёток на ларёк и на всё вокруг, только не останавливаясь на Маше. «Знает, котяра, на чьё сало облизывался», — весело подумала она, тоже без стеснения разглядывая пацана размерами с хорошего дядю. «Студентик-то, видать, из какой-нибудь силовой спецшколы. Морда только ещё детская, пухлая, и глаза не обнаглели. Ничего мужичок, девки, небось, гроздьями виснут».

— Здравствуйте, — поздоровался мужичок неожиданным тенорком. — Ларёк работает? — спросил, вопросительно глядя на Катерину. — Мне бы хлеба и соли, — и намерился было протиснуться поближе между двумя застывшими сфинксами, но помешала Маша.

— Сначала я, — и решительно опередила в очереди нахального увальня. — Мне тоже хлеба и растительного масла. Чё ещё? Это что? — ткнула пальцем в овальную плоскую коробочку, чуть видневшуюся за замутнённым стеклом витрины.

— Пресерва, — снисходительно сообщила бизнесменша, — она дорогая.

— Давайте, — огорошила покупательница торговку, не чаявшую уже сбыть залежалый заморский деликатес. — Конфеты какие есть?

Катерина напряглась в предвкушении удачной торговли.

— Есть, по 130 и по 250. Свежие, на днях завезла.

— По 250 какие? — допытывалась непонятливая покупательница.

Катерина передёрнула полными плечами.

— Обнаковенные: шоколадные, в золотых завёртках.

— Как называются-то? — допытывалась неуёмная Маша.

— Счас погляжу, — торговка долго рылась в коробках под прилавком, наконец, из самой нижней извлекла пару штук. — Вот, — и с трудом прочла затейливую надпись: — Белочка в лесу, значит. Гляди сама, — подала Маше, но та не стала разглядывать, а лихо попросила:

— Взвесь кило.

— Ого! — воскликнула одна из тёток. — Капиталы-то за них какие!

Но вторая заметила презрительно:

— Чё ей, не свои же, сама сказала, не жаль.

— Бабушке, — почему-то виновато пояснила внучка.

— Так ей кила-то до зимы хватит, обсосётся. Придётся в гости на чай наведаться, — и обе тётки залыбились, радуясь и фарту бабки, и возможности отведать на дармовщину недоступных шоколадок.

Расплатившись и уложив покупки в тряпичную авоську, «капиталистка» повернулась и, тоже не глядя на охломона, шагнула так, что ему пришлось резко отступить в сторону. Пошла, намеренно не торопясь и не оглядываясь, сторожа спиной и затылком его приближение. Шла и злилась: «И чего рохля медлит, так и до дома придётся идти одной». Наконец, услышала приближающиеся осторожные шаги, парень-то точно не очень-то спешил оказаться рядом. «Вот, дубина, как подглядывать за голыми бабами, так не стесняется, а подойти к одетой — не решается, сосунок!» Пришлось помочь. Она остановилась, захромав, подняла одну ногу, пытаясь удержать равновесие, чтобы снять босоножку и вытряхнуть из неё якобы попавший камешек. Оглянулась — парень совсем рядом.

— Подержи, — протянула ему тяжёлую сумку.

Он поспешно подошёл, взял сумку, а Маша, не спрашивая разрешения, по-свойски уцепилась за крепкий мужской локоть и потрясла снятую пустую босоножку. Надела, улыбнулась помощнику и пошла, не взяв сумки. Пришлось сосунку плестись рядом, приноравливаясь к её размашистому шагу. Словно приструнённому мужу.

— Студент?

— Ну, — ответил коротко, не умея наладить трёп с молодой и довольно симпатичной женщиной.

Он и на самом деле был в том возрасте, когда ещё только-только проявляется настоящее половое влечение к противоположному загадочному полу, когда неопытные юноши предпочитают, чтобы инициатива исходила с той стороны. «Точно, сосунок», — утвердилась в первоначальной оценке Маша, — «только и способен, что подглядывать в щёлку. Ничего, на увальня с такими габаритами и с такой внешностью скоро найдётся предприимчивая укротительница», — и Маше даже стало жаль, что это будет не она.

— Где грызёшь? — Она не сомневалась уже, что где-нибудь в солидном учебном заведении для крепких парней, где из таких вот здоровяков готовят защитников власти.

— В торгово-экономической академии, — огорошил защитник отечества, засмущавшись и чуток приотстав.

— Вот это да! — удивилась Маша и даже приостановилась, повернувшись к нему. — Ты что, сдурел? Кем собираешься стать-то?

Будущий академик покраснел и, не глядя на неё, буркнул:

— Ресторанным поваром… или администратором.

У Маши от удивления совсем округлились глаза. Она критически оглядела стушевавшегося парня.

— Тебе не поваром надо быть, а вышибалой.

Он усмехнулся, коротко взглянув на неё.

— Придётся… по совместительству.

Маша снова пошла, замедлив шаг и жалея парня.

— Как же это тебя угораздило вляпаться в кухари?

Он догнал её, пошёл рядом.

— Мать у меня работает администратором большого ресторана. — «Ага», — тут же сделала Маша вывод: — «Маменькин сыночек». — Думает свой приобрести и организовать семейный бизнес.

— А отец, как он, одобряет?

Повар промолчал, только коротко хмыкнул носом. «Ясно», — определила Маша, — «отец заработал красную карточку. А сынок мать жалеет — растила, потому и влип. Характер-то, однако, не нордический, тесто ещё рыхлое, дрожжи не перебродили, можно лепить что хочешь. Попадётся хорошая повариха, сделает себе подобие, себе по вкусу, так что он и про мать забудет. Нет, паря, бизнесмена из тебя точно не получится — слабак духом. А жаль, внешность-то отменная, аполлоновская, такого любой захомутать лестно».

— Чем же тебя, избалованного ресторанными деликатесами, Петровна кормит?

Гурман поморщился.

— Овощами всё, курицей… и ещё молоком, — видно было по гримасе, что такое ёдово ему не по нраву, но быстро добавил: — Я не жалуюсь.

— Бедненький, — пожалела жалостливая женщина и неожиданно для себя предложила, не успев толком обдумать спонтанное предложение. — А ты приходи к нам, накормим настоящими пельменями, — и сразу, чтобы не успел как следует переварить приглашение, остановилась и сердито потребовала: — Сумку-то давай, чё ты её захапал! — почти вырвала и быстрым шагом пошла к своему дому. — Бывай, кулинар! — и презрительно засмеялась.

А вечером во время ужина вспомнила о досадной промашке.

— Ба, — начала виновато, — тут сосед этот… ну, студент Петровны, напросился на пельмени. Ты как?

— Накормим, — обрадовала бабуля. — У Петровны, жмотины, не больно-то разъешься. Пусть приходит, не обедняем. Где познакомилась-то?

— У ларька столкнулись, — не стала распространяться о деталях встречи внучка.

— Ну и как он? — по-женски поинтересовалась старая женщина.

— Да так, — намеренно равнодушно пожала плечами Маша. — Большой, но пустой ещё, расти надо, развиваться.

— Зовут-то как?

Маша рассмеялась, сняв лёгкое напряжение.

— Убей, не знаю. Надо же: разговаривать — разговаривали, а не познакомились. Да и шут с ним, — тряхнула раскудлаченной по-деревенски шевелюрой. — Мне с ним дел не делывать.

— Когда за мясом-то поедешь? — мудрая бабка была другого мнения.

— Не знаю. — Маша покатала по столу шарик, смятый из хлебных крошек. — Может, завтра, — сказала, не глядя на бабку.

— Невтерпёж? — догадалась та.

— Ба! — вспыхнула внучка, сверкнув злым от угадки взглядом. — О чём ты? Он же малёк! Сосунок! Тюря!

— Ну, уж и малёк! — не согласилась старая. — Видала издаля: мужик мужиком, нашим старпёрам не чета — ладный молодец! — и добавила заговорщически: — Ты, однако ж, не очень-то млей, а то соседская хурия хвост-то вертлявый повыдергает. Нужна тебе такая комедь?

— Не нужна, — вздохнула травленная вертихвостка, — ни комедь не нужна, ни действующие лица, — и закричала в отчаяньи: — Хватит тебе выдумывать невесть что! — и тихо: — Мне и самой пельменей охота.

Бабка поднялась из-за стола.

— Ну, тогда едь. Сварганим и ему отделим, не обделим, а то, небось, с Петровного овоща уже дристун пробрал, — и добрая женщина звучно рассмеялась, радуясь женской консолидации.

Прежде чем добраться до мяса, надо было протопать три км до шоссейки, там подождать проходящего переполненного автобуса или притормозить попутку с добрым водителем, проехать почти 15 км и оказаться, наконец, в небольшом пыльном городишке с сохранившейся с царских времён деревянной архитектурой, изъеденной временем, и градообразующим базаром, куда свозилось с округи всё нужное и ненужное в надежде выручить хотя бы малую толику деньжат на дорогущие дрова и уголь да на кое-какое рабочее барахло, да и пара бутылей пива не помешает. От всего, что лежало прямо на земле, на подстилках и дряхлых прилавках, глаза разбегались: не знаешь, к кому подойти и на чём остановить ошалелый взгляд. Особенно привлекали красочные упаковки с вредным содержимым, завезённые спекулянтами из большого города и так нравящиеся пацанам. Всё бы взял, да кишка тонка у селянина, гроши-то считаны-пересчитаны, на далёкое вперёд запланированы. Повздыхает-повздыхает, возьмёт, скрепя сердце, с отчаянья, что-нибудь уж совсем ненужное — была не была! — и скорей домой с тоскотищей в глазах, полупустой сумкой и отощавшим кошельком. Маша не из тех, она не торопилась, ей китайские отрава и барахло были не внове, этого ни ей, ни бабке не надо. Прошла прямиком к мясникам, мордатым, распаренным на солнце, лениво отгоняющим от мясных кусманов рассвирепевших зелёных и синих мух, выбрала с перепалкой пару кило говядины да столько же свинины, зашла в магазинчик и прикупила с запасом «Провансаль» Михеева, а ещё бабуле две бутылки кока-колы — старая, наглядевшись сериалов, где только и делают, что пьют всякую гадость, вдруг на старости лет подсела на колу до того, что даже в чай её добавляла. Хотела было взять какую-нибудь бутылку вина с яркой этикеткой и непонятным содержимым, но в последний момент решила, что лучше первородного первача ничего нет, а если к нему добавить бабушкиной колы, то и пресловутые хвалёные виски с содовой в подмётки ему не сгодятся. Зашла в шмутьевой магазинчик, пестрящий китайским барахлом, но только и приглядела, что прозрачный пакетик с изумрудным плёночным плащиком на всякий дождливый случай — должна же осень прийти, наконец, а вдруг как застанет в дороге. А напоследок прихватила, вернувшись в ряды, толстенные грубые носки из собачьей шерсти для любимой бабули. Подумала было обрадовать чем-нибудь и соседа, но только улыбнулась: не заслужил ещё. Удовлетворившись удачным шопингом, заспешила на автобус.

Он, старенький, ещё советский, забарахлил на полдороге, и пришлось голосовать в очередь, так что домой вернулась поздно, и ни о каких пельменях и речи не могло быть. С устатку ограничилась чаем с оладьями, с досадой выругала себя за то, что не купила приличной заварки, и пришлось довольствоваться Катерининым мусором времён не к ночи упомянутого Горбачёва. Ладно, хоть бабуля порадовала.

— Малыш, — сообщает, — цельный день на крыше тюкал — дельный парень, — и улыбнулась. — Поздоровкался и здоровья пожелал, хитрый, шельма, так и метит на пельмени.

— Обойдётся! — грубо заметила Маша, и бабуля не стала перечить, поняв, что внучка, утомившись, вернулась не в настроении.

Новый день обещал быть ещё жарче. Когда проснулась не в рань, а где-то ко второму офисному завтраку, солнце уже ярило нестерпимо, и оттого стало радостно и ничего не хотелось делать. Бабка уже успела вымесить тесто и усердно трудилась у старенького, потемневшего от времени мясорубочного станка, готовя фарш.

— Иди, иди, — отказалась от робкой помощи, — я сама сделаю, как умею, без подсказок, а то ещё разругаемся, и фарш прокиснет.

Несмотря на то, что бабуле подкатывало под девяносто, прыти в ней было побольше, чем у иной молодой, и глаза всегда глядели на мир весело и ясно. Она была ярчайшим наглядным примером преимущества постоянного движения, добра и позитивного восприятия жизни над всякими там научными диетами и обманными аэроби-фито-йогами. Маша не стала всовываться в хозяйское дело, не очень-то и хотелось, и вышла во двор, выманенная неумолчным назойливым стуком молотка по железу. «Чтоб ты по голове себе попал!» — пожелала с лёгким раздражением, но, увидев студента на соседней крыше, отозвала поспешное пожелание.

— Привет, дятел! — подняла приветственно руку. — Долбишь? — она, как обычно с утра, была в египетском бикини. «Пусть поглазеет в открытую», — разрешила мысленно. «Не рядиться же в такую жарь в платье». Да и самой приятно. Если б это был мужик, то, может, и оделась бы, а так, что недоросля стесняться. — Смотри, да не заглядывайся, а то долбанёшь по пальцам, да и сверзишься. Хорони тогда тебя такого огромного, мороки не оберёшься. — Она засмеялась, как будто радуясь возможным похоронам. — Ладно, не буду мешать. Ты надолго засел?

Работник почесал грязным пальцем за ухом.

— Наверное, на целый день, дотемна.

— Ну и молоток! — почему-то с разочарованием похвалила соседка. — Надоест стучать, приходи на пельмени.

Мастер смущённо хмыкнул носом и посмотрел на неё по-мальчишески жалобно.

— Не могу.

Маша даже удивилась.

— Что так? — спросила сердито. «Надо же, приглашают на дармовщинку», — подумала, злясь, — «от себя отрывают, а он ещё кобенится, паразитик».

— Старуха не велит, — сокрушённо сообщил паразитик и даже в сердцах стукнул с размаху понапрасну молотком по железу.

— Это почему же? — возмутилась соседка.

— А нечего, шипит зло, по соседям побираться, — парень опять брякнул по железу, — позорить её. Ещё подумают, мол, что голодом морю, не знаешь по малости опыта, что соседи — злейшие враги — так и норовят обхаять.

— Вот не думала, — ещё больше возмутилась Маша, — что она так про нас. Да плюнь ты на неё, — посоветовала в жалости, — пельмени-то поважнее её злобной воркотни. Пошамаешь в удовольствие и пережуёшь глупый запрет. Ты же уже не мальчик.

— Нет, не могу, — опять отказался, тяжко вздохнув, послушный внук. — Мать очень просила потерпеть и не ссориться с бабкой.

«Ну, и ходи голодным, маменькино чучело!» — разозлилась Маша. «И чего я к нему прицепилась? Что он мне, кто? Словно к маленькому сыночку тянусь с ложкой: скушай, маленький. Да провались ты пропадом вместе со своей ведьмой!»

— Как знаешь, — произнесла сухо. — Ты бы тогда сам себя подкармливал через ларёк, что ли, а то рухнешь ненароком с крыши, ослабев с овощей. Мать, что же, деньжат не отвалила на карманные расходы?

Вынужденный вегетарианец опять тяжко вздохнул.

— Всё бабка забрала. Ругается, что дочь-негодница ещё и не столько должна за то, что вырастила её и в знатные люди вывела. — Несчастный недокормленный внук привстал на корточки, собираясь вскарабкаться выше к коньку. — Извините, мне надо торопиться: чем скорее сделаю, тем быстрее смотаюсь.

— Ладно, валяй, молоти, — разрешила раздосадованная соседка и всё же ободряюще улыбнулась. — Не дрейфь, паря, что-нибудь придумаем, облапошим каргу, — и ушла в дом, с удовольствием оглядев мускулистую фигуру мастера.

И придумала. Когда пельмени сварились, а бабуля-кормилица, нисколько не удивившись, спокойно восприняла злобные тычки соседки, Маша, не скупясь, навалила большую миску горяченьких, щедро смазала домашним сливочным маслом, шмякнула с краешка майонез, осторожно взяла калорийный корм в обе руки и пошла на выход, ничего не объясняя всё понимающей бабуле.

— Накормлю мальца, а то жалко, — сказала смущённо. — Ты как?

— Корми. Только смотри, как бы не приручила. — Мудрая бабка посмотрела исподлобья, чуть улыбаясь, ехидным взглядом на чуть зардевшуюся прищученную внучку. — Мужики, они, знаешь, падки на прикормку, как бы не прилип. А ты кто ему: ни баба, ни мать, так, сбоку припёку. Ой, девка, не заиграйся, кончится всё слезами.

— Бабуля, ну что ты опять? — укоризненно посмотрела на неё заигравшаяся девка. — Жалко ведь: здоровый парень, а голодный. Сосед как-никак, — решительно толкнула дверь ногой, вышла, закрыла так же, поискала весёлыми глазами и, не найдя дистрофика, крикнула:

— Эй! — и тотчас железо загрохотала, и он нарисовался с другой стороны крыши. — Кончай долбать, слазь, пора обедать, — и пошла к смородиновым кустам, надёжно прикрывавшим забор и с той, и с другой стороны, в полнейшей уверенности, что он обязательно придёт. И он, конечно, пришёл, вломился в кусты, перепачканный ржавчиной, с потёками грязного пота и со смущённой улыбкой на гладком мальчишеском лице с уже хорошо очерченными твёрдыми мужскими скулами. — На, хватай, — подала Маша гуманитарную помощь, — глотай в темпе, пока гроссматерь не застукала.

Он осторожно принял грязными руками миску и, засветившись обрадованным взглядом, воскликнул:

— О-о! Мои любимые! — обрадовал кормилицу.

— А я думала, что ты там, шастая по ресторанам, больше налегаешь на всякие суши, креветки в винном соусе, пиццу по-милански, отбивные с косточкой из вымоченной в молоке телятины, что там ещё? Фастфуды, чизбургеры…

Вип-обжора, торопливо заглатывая дарёные белки с углеводами, прервался на минуту, чтобы, отрицательно помотав русой головой с короткой стрижкой, возразить:

— Не-е, то не по мне. Пусть ими давятся пижонистые менеджеры и клерки с мускулистыми задами, а для моего организма, — он по-юношески хвастливо чуть выпятил мощную оголённую грудь и сразу же, застыдившись, стушевался, а Маше очень захотелось погладить его по груди, стереть грязь, ощутить биение не подорванного пока сердца, крепость мужских мышц, — нужно настоящее мясо, и много. Я мясо люблю, припаренное с луком… ну, и пельмени тоже. Ваши очень вкусные.

Она с усилием отвела оглаживающий взгляд от его груди, посмотрела, улыбнувшись, прямо в смеющиеся голубые глаза.

— Вот и ладоньки, лопай, — и с удовольствием наблюдала, как он уминает пельмени, почти не разжёвывая. — Когда надумаешь жениться, выбирай такую, чтобы тоже любила мясо, да не промахнись, а то нарвёшься на вегетарианку, засохнешь с голоду.

Потенциальный жених утёр более-менее чистой тыльной стороной ладони замасленные губы.

— Я уже выбрал: она будет такой как вы, — и улыбнулся сыто и счастливо, а Маша от недвусмысленного признания громко рассмеялась, и ей опять нестерпимо захотелось потрепать наглеца, но уже по шевелюре, и она сделала бы это, но он поторопился протянуть ей пустую миску, и пришлось, слава богу, отказаться от поощрительной и ненужной ласки.

— Я тоже, может быть, такого бы как ты выбрала: готовкой бы занимался, — сказала она то ли в шутку, то ли всерьёз, то ли в пику признанию, — был бы ты постарше.

— Согласен, — немедленно отреагировал претендент, — я ещё постарею.

Маша опять рассмеялась.

— Не догонишь.

— Я постараюсь.

Но тут в их, ни к чему не обязывающий комплиментарный трёп, диссонансом вмешался визгливый голос Петровны:

— Ты где? Куда подевался, чертяка?

После обильного обеда, изрядно переварив его в полудённой дрёме, Маша бесцельно послонялась по дому и, не найдя чем себя занять, решила заняться женским хобби — постирушкой, устроившись во дворе, откуда можно было и наблюдать за кровельщиком. А чтобы не смущать работягу, напялила купальник, закрытый спереди, зато почти совсем открытый сзади. Купальник был цвета морской волны с вертикальными полосами по бокам, подчёркивающими стройность фигуры, даже если она давно потеряна. Всовываясь в пляжный скафандр, не преминула, вертясь по-девичьи, посмотреться в зеркало, отметив, что зад вроде бы раздался, сплющенный постоянным сиденьем, титьки чрезмерно выперли и обвисли, зато брюха почти нет, и талия хорошо очерчена — что значит не рожать. В общем, особо похвастать нечем, но и огорчаться не из-за чего, тем более что ему нравится, раз пялится непрерывно. Довольная собой, улыбнулась себе, подмигнула и вышла во двор под солнышко, лёгкий ласкающий ветерок и прерывистый стук молотка по железу. Парень всё ещё молотил с той стороны крыши. А жаль! Не торопясь, приготовила воду, тщательно протёрла в мыльной пене бикини, уместившиеся в обе ладони, выстирала ещё кое-что, о чём не стоит упоминать, нашла грязное бельё бабки и тоже обновила. А он всё ещё на той стороне. Было жарко и душно, новенький светлый купальник, заготовленный для лазурных вод Красного моря, некрасиво покрылся тёмными потными пятнами, впору и его стирать, а тот всё ещё не появился на этой стороне. Прополоскала, отжала, развесила и уж было отчаялась дождаться зрителя, как он, наконец-то, выполз на конёк.

— Живой? Не изжарился? — спросила с лёгкой насмешкой, досадуя, что пришлось долго ждать.

— Да нет, — успокоил чертяка с заметно покрасневшей шкурой. — Подвялился малость. А у вас классный купальник, — дождалась она, наконец, желаемого.

— А содержимое? — засмеялась негромко.

— Слов нет! — заржавленный парень совсем перебрался на эту сторону и, заглядываясь на содержимое в обёртке, чуть не заскользил вниз.

— Э-эй! — закричала она испуганно. — Тормози!

— Ложная тревога, — успокоил верхолаз, спускаясь ниже, ближе к ней, и тормозя задом, защищённым грязными шортами. — А что, здесь есть, где можно макнуться с головой?

— В Греции всё есть, — обрадовала аборигенша. — За околицей пруд, и вода в нём хотя и мутная, в зелени, но чистая, иначе бы не водились жирнющие пиявки, лягушки и караси. Закончишь стукотню, заходи, отведу, — и, повернувшись к нему оголённой до ягодиц спиной, хотела уйти в дом, но вспомнила: — Слушай, а как тебя зовут-то?

— Владик, — ответил здоровяк.

— Как, как? — переспросила Маша, удивлённо подняв брови и весело заблестев широко открытыми глазами.

— Ну, Вла-дик, — повторил он неуверенно, недоумённо уставившись на развеселившуюся неизвестно чему соседку.

— Ой, господи! — рассмеялась она. — Владик! Надо же! Ты что, дитяти сопливое? Вла-дик! — рассмеялась громче. — Кто ж тебя так зовёт?

Увалень с детской кличкой пожал мощными плечами.

— Да все. И мама.

— А-а, — протянула насмешница, уняв обидный смех, — понятно. — «Точно — маменькин сынок, полностью, с макушкой». — А отец? — Сынок опять ушёл от ответа. «Ясненько окончательно — бати нет». — Ну, так и быть — заходи, когда настукаешься, сведу на местную мойку, — и ушла в дом, а там заметалась из угла в угол, неприкаянно хватаясь то за одно, то за другое и матеря себя за то, что всё же клеится к парню, сама не желая того. «Что я», — злилась, — «в конце концов, навязываюсь в опекунши лоботрясу? Не хватало ещё помыть его в местной луже!» Она невольно рассмеялась, представив, как это получится. «Да провались ты пропадом, половник недоделанный! Выведу на улицу, махну рукой, и пусть сам телепает, не заблудится, негде». И облегчённо вздохнула. «Скорей бы уж заявился, трюфель недозрелый! Пойду в этом купальнике. Хорошо, что есть сзади молния». Изогнувшись, кое-как подняла её, наглухо закрыв совсем ещё молодую и привлекательную ложбинку, ровно протянувшуюся от поясницы до шеи. «Вот так! Нечего пялиться масляными зенками!» Заодно внимательно осмотрела в зеркале довольно симпатичную физиомордию не совсем ещё увядшей «мадамы» — так у них в деревне кличут заезжих городских баб, не пригодных для хозяйственной работы. «А ничего! Волосья густые и не секутся, не испорченные химией, кожа свежая и почти без морщин, если не приглядываться, глаза вот только подкачали: наглые, бесстыжие! Чё вылупилась-то? В няньки вяжешься? Доиграешься, как тебя предупреждали». Что надеть-то: платье или джинсы? Лучшее лёгкое платьице, оно у неё есть, приготовлено для вечерних променадов на турецко-египетских пляжах — скромненькое, в меру открытое и до колен. Колени-то у неё тоже дай бог любой молодухе: предложишь потрогать — ни один не откажется. Да и ножки-стройняжки — залюбуешься, пусть глядит, а остальное додумает, видел же! «Ну, где он там!» Нетерпеливо выглянула в окно, высунувшись по пояс. «Стучит, подлец! Работящий мальчик, обязательный, редкий экземпляр среди нынешней пивной братии, ни в грош не ставящей женские запросы».

— Ба, — вышла в кухню к бабке, занятой приготовлением нехитрого ужина. — Тебе помочь? А то соседа на пруд поведу.

— Давай, — разрешила хозяйка, не отвлекаясь от шипящих на широкой сковороде блинов. — В этой комбинашке, что ль? — мельком окинула критическим взглядом переросшую внучку в закрытом купальнике.

— А то! — задорно ответила та. — В этой. А сверху надену платье ситечное, ты видела, что в цветах.

Бабка шмыгнула носом.

— У тебя в нём обе титьки наружу, заглядится студент, утопнет.

Маша рассмеялась.

— Ничего, я его на глубину не пущу.

— Смотри, не очень-то хватайся, — заулыбалась и старая, — а то неизвестно, кто за кого хвататься будет.

— Да ну тебя, охальницу! — отмахнулась чуть порозовевшая «мадама», — чё придумываешь-то опять?

— Ладно, ладно, — примирительно пробормотала кухарка, снимая подрумянившиеся блинчики, уж высящиеся аппетитной горкой на широкой тарелке. — Приводи на ужин, сметаны свежей добыла, небось, понравится.

— Небось, — согласилась внучка и оправдалась: — Сам на пруд напросился.

— А ты и рада, — попеняла бабуля.

— Что ж мне, отказать надо было мальцу?

— Своих заводи, давно пора, — проворчала сердито старая.

— А когда? — почти плача, выкрикнула внучка. — Нарожать и тебе на шею повесить, так что ли? — Бабка смолчала, не очень надеясь на свою старую шею. — И вообще, — задавила внучка слёзы, нежно обняв старую сзади, — чужие-то лучше, — и ушла к себе в комнату, стараясь забыть, задавить неприятный разговор на тоскливую тему. «Всё», — решила, — «пусть один идёт. Тут тебе не Египет, чтобы мужики с бабами вместе барахтались». Плюхнулась на кровать и принялась за чтиво, прочитывая между строчек собственные нерадостные мысли о неудавшейся, в общем-то, половине жизни. Так, перебегая от книжных мыслей к своим и обратно, чуть было не заснула.

— Можно?

«Наконец-то!»

— Раньше не мог? — Посмотрела в окно: солнце уже наткнулось на неровные зазубрины далёкого ельника.

— Не мог: надо было закончить с той стороны, а то вдруг дождь соберётся, — объяснил задержку.

«Вишь ты! Какой хозяйственный! А я тут жди? Охломон!»

— Что в сумке-то?

Распахнув сумку, показал:

— Мыло, мочалка, сменное бельё.

— Ладно, ничего не забыл, потопали. Погодь, только платье натяну, — и натянула, не стесняясь, через голову, огладилась по бокам. — Ничего?

— Блеск! — улыбнулось взрослое дитяти, одетое всё в тот же спортивный костюм.

— Двигай, грязнуля!

Когда проходили мимо дома, лавочку перед которым плотно засели деревенские клуши, одна из них выкрикнула с ехидцей:

— Машка, куда волокёшь мальца, в кусты, что ль? — и все подруги понимающе заулыбались.

Маша знала этот безобидный ядрёный деревенский трёп и потому ответила задорно, тоже улыбаясь:

— Не, на пруд, мыть буду, замурзился с головы до пят, чертёнок.

— Гляди, хорошенько три, особливо одно место, — посоветовала допытчица, а все подруги поддержали её, засмеявшись в голос и заколыхавшись тучными телами, а одна из них докрикнула сквозь счастливый смех:

— Можа, помочь? — и все загоготали, радуясь непредвиденной и редкой радости.

— Справлюсь, — отказалась Маша, весело взглянув на порозовевшее лицо мальца, не привычного к грубым деревенским откровениям.

До акватории надо было пылить минут 20, отмахиваясь от назойливых свирепых паутов. Когда дошли, солнце уже ополовинилось, изрезанное вершинами елей, лёгкий ветерок стих, зелень успокоилась, готовясь к прохладному сну, а темнолюбивые твари приготовились к активной жизни. Особенно старались лягушки и комары. Берега приличного по размерам пруда густо заросли ивняком, склонившимся к живительной влаге, словно изготовившийся к прыжку ныряльщик, а рядом рдела бузина и чернела чёртова ягода, перемежаемые можжевельником, чахлой кустарниковой жёлтой акацией и ольшаником, и ни одного деревца, давно исчезнувших в деревенских печах.

Она повела его на дальний край, где и кущи были погуще, и чужой любопытный глаз не усмотрит. Да и подглядывать-то некому: старики давно завязали с водными процедурами, а ссыльные малявки страсть как боялись лягушек и, особенно, толстенных пиявок. Так что единственными постоянными обитателями водоёма были деревенские гуси и утки, облюбовавшие ближний к деревне край, да немногочисленные, ещё сохранившиеся, коровы, приходившие с выпаса попить да утопить цепких паутов. Сейчас рогатые ещё насыщались на дальнем пожухлом лугу, поблёскивая спинами и боками в рыжих и белых пятнах, а ожиревшие домашние птицы, тщетно взмахивая ослабевшими крыльями, напрасно готовились к осеннему отлёту, который закончится для них в утеплённых птичниках.

Притопали на небольшую поляну, окружённую с трёх сторон кустарником, с относительно пологим спуском к воде, правда, изуродованным парнокопытными, но зато с водной поверхностью, свободной от ряски, широким ожерельем напиравшей на берега по всей окружности пруда. Жестянщик, не ожидая разрешения, прытко скинул спортивник и, оставшись в синих стильных плавках, смело пошёл в неизведанную купель.

— Э-эй! — предостерегла заботливая опекунша. — Дно илистое, там полно сучков и веток, осторожно, а то наколешься. — Но нетерпеливый и непослушный подопечный уже буром врезался в воду и погрёб от берега. — Плавать-то умеешь? — закричала она вслед для профилактики. Он повернулся на спину.

— Маленько.

— Ну, тогда крепче держись за воду, — посоветовала. — Я спасать не буду.

— Спасибо, — поблагодарил пловец, перевернулся и сильным брассом поплыл на середину пруда, а она, поглядев вслед, осторожно влезла в воду по грудь и поплавала, тяжко отдуваясь, недалеко от берега собачьим кролем.

Когда вылезла, он неподвижно лежал на спине на середине пруда, послушно держась за воду. Подрагивая от холодной воды, оглядела себя на предмет кровососущих, потом ушла за кусты, сняла и тщательно выжала купальник, надела и облегчённо вздохнула. «Больше не полезу», — решила, — «хватит с него и этой жертвы». Она не очень-то любила открытую воду и совсем не собиралась в Египте пачкаться в Красном море. Солнце, отмытарив день, окончательно закатилось за дальний ельник. Начали одолевать комары.

— Эй! — закричала, подняв руку. — Ты ещё не совсем промок? Давай на берег!

Он послушно, но медленно, наслаждаясь освежающей влагой, погрёб к ней. С шумом выбрался на берег, и она залюбовалась мощной широкоплечей фигурой с узкими бёдрами и крепкими ногами. Взял мочалку и мыло и снова полез в пруд. Тщательно намылил мускулистое тело там, где мог достать, и хотел уже смыть, когда она предложила:

— Давай, так уж и быть, потру спину. — Забралась по колено в воду и с силой стала натирать широкие лопатки и ложбинку между ними да так, что вся незагорелая спина густо покраснела. — Ну и здоров же ты, Владик, — засмеялась от несоответствия имени и мощи. Тебе не у конфорки надо стоять, переворачивая блины, а заниматься каким-нибудь тяжёлым спортом.

— Я и так, хватит уже, — попросил, невольно выгнув изрядно протёртую спину, но она не послушалась, а ещё и вымыла и плечи, и шею, и спину, и талию.

— И чем же ты занимаешься?

— Классической борьбой.

— О-о! — уважительно воскликнула Маша, заканчивая мытьё. — Небось, в чемпионах?

— Не-е, — огорчил борец. — Тренер говорит: злости не хватает.

Маша улыбнулась: «Владик, маменькин сынок». Напоследок протёрла всё вымытое ладошкой, и так захотелось прижаться к вымытой спине, прислониться щекой к плечу, что у неё даже завяли от нервного спазма и ноги, и руки, а глаза заволокла лёгкая пелена. Пересилив себя, гулко хлопнула борца по спине.

— Всё. Можешь благодарить.

— Спасибо. — Послушный Владик повернулся к ней зарозовевшей мальчишеской мордой, хотел ещё что-то сказать, но, застеснявшись, снова нырнул в охлаждающий пруд.

А она, смыв приставшую к рукам и ногам мыльную пену, выбралась на берег, надела платье, крикнула, предупреждая:

— Я пошла, — давая ему возможность переодеться. — Догоняй. Вон уже и коровы спешат, освободи место, — и неторопливо двинулась восвояси.

Шла и удручённо думала: «Что, дорогуша, втюрилась? В пацана? Прикоснулась к здоровому мужскому телу и обомлела? Эх, Владик, Владик, ну почему ты не дорос? Был бы годков на пяток постарше!» Даже приостановилась, чертя ногой в пыли какие-то узоры. «Может, зря беспокоюсь, не такая уж и дряхлая, всего-то за тридцать, рано списывать в утиль, так что…Что так? Дура чокнутая! Ему-то, однако, нравлюсь, даже очень, всю глазищами обглядел. К чему это всё? Ясно, к чему, ещё Еве было ясно. Ну, а потом? А потом суп с котом! Кончай, баба, базарить!» И пошла снова, прибавив шагу и твёрдо решив меньше попадаться малышу на глаза и, тем более, с открытыми телесами. «Провокации долой!»

Он нагнал её уже на другом конце пруда, у околицы.

— Дорогу теперь знаешь, сам будешь ходить, — сказала сердито.

Он, чуть обогнав, посмотрел ей в лицо.

— Я чем-то провинился?

— Ещё как!

— Чем?

Она не ответила и только ускорила шаг. Так и дошли молча до домов.

— Бывай! — бросила, не глядя, и ушла, даже не подумав пригласить на блины. В дом вошла, захлопнув дверь с грохотом.

— Что, — догадалась бабуля, — не придёт?

Внучка зло фыркнула:

— Больно-то надо! — и, чтобы избежать неприятных расспросов, перевела разговор, как обычно это делают, на погоду. — Чёрт-те чё творится: погода прям ошалела!

Старая понятливо пожевала испещрёнными морщинками губами и мудро заметила:

— Погода — божье проявленье, она не может быть ошалелой, — и чуть помолчав: — А вот ты — можешь.

Маша освобождённо рассмеялась.

— Это точно, — подошла к родной, обняла её за усохшие плечи, поцеловала в обе дряблые щёки. — Давай ужинать, жрать хочу до умора.

После обильных блинов с настоящей густой сметаной, осоловев, обе с трудом вникали в сюжет российского детективного сериала с непременной женщиной-следователем, а Маше ещё мешала постоянно возникающая перед экраном широкая намыленная спина, порозовевшая от мочалки, и она даже явственно ощущала на кончиках пальцев гладкую кожу. В который уже раз стряхнув привязавшееся наваждение, чмокнула бабулю в щёку и ушла к себе. Было очень тепло и душно. Открыла окно, опустила марлевую занавеску, защиту от комаров, и, раздевшись догола, улеглась на постель, уставшая и утомлённая. Вместо нормального сна голову обволокла какая-то беспокойная тянущая дремота, когда спишь и не спишь и не поймёшь чего больше. Солнце окончательно выключило отражённую от облаков подсветку, стало очень темно и тихо, если не слушать далёкого надрывающегося гвалта лягушек. Думать не думалось, и пропади оно всё пропадом!

Вдруг беспокойную дрёму нарушил какой-то шум за окном. Она приподнялась на локте, вгляделась, увидела за марлей, колышущейся от дыхания, знакомую макушку, подсвеченную караулившей луной, и быстро накрылась простынёй.

— Владик! Ты опять подглядываешь?

Макушка поднялась, и там обозначилось забелённое марлей порозовелое напряжённое лицо. Он, как она заметила, часто и легко краснел, видно, кровушки не занимать.

— Я… я только проститься… на ночь, — неуклюже соврал подсевшим хриплым голосом.

Маша рассмеялась.

— Ладно, что уж там, заходи, коль проститься. — Дважды приглашать его не пришлось. Откинув занавесь, он рывком вскочил на подоконник, спрыгнул внутрь, слегка спружинив ногами, и уселся на подоконнике. — Ну, что мне с тобой делать? — помедлила, раздумывая, а потом решительно отбросила простыню. — На, смотри, насмотришься и исчезни, чтобы я тебя больше не видела! — отвернула голову к стене и закрыла глаза, услышав, как гулко и быстро застучало сердце. А когда открыла глаза, он уже был рядом.

Потом он лежал на спине, заложив руки за голову и счастливо улыбаясь, а она притулилась рядом, положив голову на широкое и удобное предплечье, и легонько теребила негустую шерсть на его груди.

— У тебя есть девица? — и замерла, ревниво ожидая неприятного признания.

— Нет, — по голосу поняла, что не врёт.

— Что так? — вздохнула с облегчением.

— Некогда, надо институт кончать, остались только практика-экзамен и диплом, в марте кончу, а тогда… Да и вообще, не нравятся мне наши девицы: тощие, звонкие, наглые, курят и пьют наравне с парнями, груди мешочками, а сзади не сразу и поймёшь девка то или парень. Вот ты… — она зажала ему рот ладонью, не дав продолжить, а когда отняла руку, добавил смущённо:

— Была, правда, одна. Два года назад.

— И что? — то, что было, то уплыло.

— А ничего, расстались. Ей замуж хотелось, а я хотел прежде учёбу закончить. — Одной рукой обнял Машу, сильно, по-мужски, прижал к себе. — Да у нас ничего и не было.

— Ничего-ничего? — уточнила она. — Выходит, ты впервые? — навалилась на него щедрой грудью, приблизив лицо к лицу.

— Ну, — засмущался он поздней мужской зрелости. А она чуть не захохотала, но вовремя спохватилась, испугавшись разбудить бабушку.

— Вот это да! Выходит, я тебя соблазнила? Совратила мальца? Что мне теперь светит? Какая статья, знаешь?

Пострадавший, приподняв голову, смачно чмокнул преступницу в губы.

— Могут и пожизненную дать, — обрадовал, но тут же и успокоил: — Не бойся, я тебя спасу — женюсь хоть завтра, даже не дожидаясь выпускных экзаменов.

Невеста тихонько засмеялась и поблагодарила ответным долгим поцелуем.

— Ой, насмешил! Что я, Пугачёва тебе, что ль? А ты мне — Галкин? — а когда он попытался настоять на своём, зажала ему рот новым поцелуем, ещё более долгим и страстным. А потом были только ласки, нежные и жаркие, сменившиеся уже под утро глубоким сном.

Проснулась от холода. Его рядом не было, а окно плотно закрыто, будто и не приходил. Встала, ёжась, накинула халат, вышла на крыльцо. Чуть брезжило. Погода истинно ошалела: из низких туч косыми струями лил дождь, сильный порывистый ветер трепал кусты и деревья, срывая не ко времени расцвётший яблоневый цвет и унося его в поле. Чуток постояла, придерживая полы халата и с тоской наблюдая за разбойничьим хлёстом погоды. Вернулась в комнату, убрала смятую постель, тщательно заправила кровать одеялом, села и задумалась. «Да-а, поздняя осенняя любовь всегда бывает грязной. Нет, не хочу такой!» Решительно встала, натянула джинсы, тёплую рубаху и куртку, вытащила из-под кровати дорожную сумку. Не торопясь, тщательно уложила «египетские» вещи, вздохнула, натянула китайский прозрачный дождевик, вышла с сумкой к ещё спящей бабке.

— Бабуля! — разбудила, толкнув в плечо. — Я уезжаю: надо, звонили, срочно вызывают, — наврала. Наклонившись, обняла старенькое и очень родное тело, расцеловала в обе щеки. — Лежи, лежи.

— Да как же! — всполошилась старушка, приподнимаясь. — Я и не собрала тебя. Как же? Да и дождь вроде бы.

— Ничего, — успокоила. — Не бумажная, не промокну. На следующее лето приеду снова, жди, — пообещала, не веря своим словам. — Пока, — и торопливо вышла в непогоду.

Ей крупно повезло: только причапала мокрыми и грязными кроссовками к шоссейке, как показался автобус. «Судьба!» — решила, выбросив в кювет китайское барахло и устроившись подальше от всех на заднем сиденьи. И электрички не пришлось долго ждать. «И впрямь судьба!» Села у окна и бездумно глядела на мелькающие за ним мокрые вихляющиеся кусты и деревья, и было непонятно: то ли дождевые капли текут по стеклу, мешая смотреть, то ли слёзы из неподвижных широко открытых глаз.

Загрузка...