В здоровом теле...

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ПУБЛИЙ АВРЕЛИЙ СТАЦИЙ — римский сенатор

КАСТОР — вольноотпущенник Публия Аврелия

СЕРВИЛИЙ и ПОМПОНИЯ — друзья Публия Аврелия

МОРДЕХАЙ — еврейский торговец

ДИНА — дочь Мордехая

ЭЛЕАЗАР — жених Дины

ШУЛА — кормилица Дины

ФЛАВИЙ — знатный бездельник

ФУСК — отец Флавия

РУБЕЛЛИЙ — друг Флавия

ДЕЦИМ РУБЕЛЛИЙ — отец Рубеллия

ОППИЯ — владелица роскошного борделя

ДЕМОФОНТ — врач

МНЕСАРЕТА — коллега Демофонта

АПЕЛЛИЙ — помощник врача

ЭРОФИЛА — гадалка и знахарка

I

Рим, 796 год ab urbe condita

(43 год новой эры, конец лета)

Пятый день до сентябрьских Календ

— А вот и наш Ортензий! — представил его Аврелий под конец пира.

Невысокий повар замер на пороге, со страхом ожидая приговора изысканных ценителей вкуса.

Публий Аврелий Стаций и его друг Сервилий, вольготно возлежа на ложах вокруг полукруглого стола, отирали руки душистыми салфетками. Этот изогнутый стол был последним новшеством эксцентричного хозяина, а в это время рабы, бесшумные тени, убирали кости и объедки с мозаичного пола триклиния.

— Что ж, молодец, парень! Для скромного ужина в кругу друзей ты справился более чем достойно. Суп-пюре из латука с луком был восхитителен, да и к жаркому придраться не к чему. А вот свиные тефтели, пожалуй, вышли островаты.

— Правда, господин, правда! — засуетился Ортензий, заикаясь от волнения. — Да, я и сам знаю, блюда у меня выходят слишком пряными. Но ведь аристократы обычно требуют море гарума, да еще и поострее! Будь моя воля, я бы смешивал его только с тимьяном и чабером, особенно для дичи. Может, чуточку мяты и дикого тмина да несколько семян фенхеля.

— Слишком много запахов, слишком много! — возмущенно изрек Сервилий. — Из-за этой одержимости гарумом скоро и вкуса мяса не разберешь!

Повар, в душе соглашаясь, все же попытался оправдаться:

— Мне всегда так велели.

— Ну-ну, не обижайся! — утешил его Сервилий. — Утиный паштет был превосходен, как и фрикадельки с кедровыми орешками. У тебя хороший вкус и есть мастерство. Но если хочешь стать великим поваром, постарайся поскорее забыть ту стряпню, которую тебя заставляли готовить неотесанные обжоры, у которых ты служил до сих пор. Теперь ты на службе у сенатора, — добавил он, указывая на Аврелия, — и здесь подобные промахи недопустимы. Так что упражняйся и зови меня на пробу.

Затем, повернувшись к другу, он вынес вердикт:

— Да, ты не прогадал с покупкой. Думаю, если за ним приглядывать, из него выйдет отличный шеф-повар.

— Не сомневаюсь, ты займешься этим лично, — рассмеялся молодой патриций. Чревоугодие добряка-всадника было известно всему Риму не меньше, чем страсть его супруги к сплетням.

— Что нового во дворце? — спросил Аврелий друга, которого жена всегда держала в курсе всех дел.

— Готовят триумф, разумеется. Клавдий, покоритель Британии! Посмотреть на него съедутся со всех провинций империи. Говорят, и Лоллия Антонина вот-вот вернется в столицу.

— Неужели? — пробормотал Аврелий, стараясь сохранить безразличный вид. Он не хотел, чтобы Сервилий догадался, сколь много значил для него прошлогодний короткий роман с этой аристократкой.

— В Антиохии, у мужа, она пробыла совсем недолго. Похоже, по пути сделала крюк в Александрию. Кстати, — всадник перешел на доверительный тон, — ты мне так и не рассказал, вы с Лоллией…

— И не собираюсь, болтун! Лучше расскажи что-нибудь пикантное о дворе. Что там нового про Мессалину?

— Да ничего нового! Слухи, слухи, но никто так и не представил ни единого доказательства ее знаменитых измен.

— Августа молода, а Цезарь — давно уже нет! — снисходительно заметил Аврелий. — Это нормально, что ходят сплетни!

Валерии Мессалине и впрямь не было еще и двадцати, тогда как Клавдию перевалило за шестьдесят. А если добавить, что первая дама Рима была ослепительно красива и император любил ее до безумия, то станет понятно, почему злые языки не знали покоя.

— Слухи, конечно, не утихают. Но сейчас, с подготовкой к триумфальному шествию, на Палатине не до того! А тут еще в последние дни этот вольноотпущенник...

— Слышал, слышал. Утверждает, будто отплыл от берега на какой-то скорлупке и в кратчайший срок достиг Тапробаны, гонимый чудесным ветром.

— Вот именно! Вернулся с кучей даров для императора от царя той страны, где он, как уверяет, прогостил целых шесть месяцев.

— Если это правда, значит, можно добраться до Индии за несколько недель, миновав парфянские таможни, — прикинул заинтересованный Аврелий.

Парфяне были головной болью не только для легионеров из-за постоянных набегов на границе, но и занозой в сердце для добрых римских торговцев: усевшись, словно стражи, между Империей и сказочными странами шелка, они препятствовали любой прямой торговле между Городом и далеким Востоком, монополизировав сухопутные пути и взвинчивая цены на товары вчетверо непомерными пошлинами.

— Еще вопрос, сколько в этом рассказе правды! Не он первый выдумает байку, чтобы привлечь к себе внимание. Как бы то ни было, придворные географы уже изучают эти ветры.

Разговор прервало сдержанное, но настойчивое покашливание.

Это вошел Кастор, грек-секретарь Аврелия, и просил слова.

— Что там? — фыркнул патриций, явно раздосадованный вторжением.

— Там человек, он срочно просит тебя принять, господин.

— Так впусти его!

— Не думаю, что стоит, хозяин, — возразил Кастор, указывая на остатки жареной свинины. — Это Шула, служанка Мордехая Бен Моше.

Из вестибюля доносились крики: пронзительный гортанный голос с чужеземным выговором заглушал протесты привратника Фабеллия, который, еще не совсем проснувшись, не мог сдержать ее напора.

— Не пойму, то ли она не в себе, то ли пьяна, — заметил Кастор, которому была известна страсть Шулы к медовухе.

Сенатор с тревогой поднялся.

Если старуха, вечно прятавшаяся в еврейском квартале, примчалась сюда как фурия, на то должна быть веская причина. Аврелий дружил с Мордехаем двадцать лет, знал его как человека в высшей степени сдержанного и был уверен, что тот не стал бы тревожить его за трапезой по пустякам.

Извинившись перед гостем, он покинул триклиний, и тут же на него налетела женщина, которая, обойдя слабую оборону Фабеллия, вихрем ворвалась внутрь.

— Беги, сенатор, беги за лекарем! — кричала она, дергая его за тунику.

Аврелий на миг замер: можно ли верить исступленным словам Шулы? Старая кормилица дочери Мордехая давно была не в своем уме. Лишь привязанность и терпение девушки позволяли еврейскому торговцу держать ее у себя в доме, пусть и ценой неловких ситуаций.

К тому же нянька, в молодости не отличавшаяся набожностью, на старости лет превратилась в ревностную блюстительницу иудейских законов и принялась клеймить присутствие гоев, язычников, в доме хозяина. В последнее время даже Аврелию доставалось от ее проклятий.

Патриций решил не рисковать. Через несколько мгновений он уже усаживал Шулу в всегда готовые носилки, а Кастор со всех ног помчался к дому лекаря.

Отдав короткий приказ носильщикам, Аврелий попытался разобраться в бессвязном бормотании служанки.

Когда довольно скоро измученные нубийцы рухнули на землю на небольшой площади в Трастевере, магистрат успел понять лишь то, что с Диной стряслась беда. Выскочив из носилок, Аврелий взлетел по деревянным ступеням, что вели в жилище друга, и толкнул дверь, ожидая худшего: темное предчувствие шептало ему, что он не успеет.

Представшее ему душераздирающее зрелище превзошло самые мрачные опасения: иудей, стоя на коленях посреди лужи крови, раскачивался из стороны в сторону, стеная от горя и гнева, и прижимал к груди бездыханное тело единственной дочери, словно отчаянные объятия могли вернуть ей жизнь.

Аврелия охватило желание отступить, не осквернять своим нечистым присутствием трагедию друга.

Но желание помочь, смешанное с глухим протестом против безвременной гибели девушки, которую он знал с рождения, заставило его подойти ближе.

Лицо ее было бескровным, почти призрачным, а одежда от пояса до низу пропитана темной липкой жидкостью. Аврелий тотчас узнал тошнотворно-сладкий запах человеческой крови — ему слишком часто приходилось вдыхать его не только на полях сражений, но и на трибунах арены, где он по долгу службы скрепя сердце взирал на гладиаторские побоища.

Он наклонился, пытаясь поднять друга, и поскользнулся в вязкой луже.

Чтобы не упасть, ему пришлось опереться о пол рукой, унизанной перстнями. Он в смятении отдернул ее — алую, сочащуюся кровью.

Другой, еще чистой рукой, он робко коснулся в последней ласке лба девушки, чью свадьбу должен был праздновать через месяц. Лишь вчера утром он отдал приказ изящно упаковать свитки драгоценных тканей, предназначенные ей в свадебный дар.

В этот миг Мордехай на секунду отвлекся от своей Дины и заметил римлянина.

Глаза его потускнели, стали почти стеклянными, а крупная голова поникла, будто костлявая шея больше не могла ее держать.

Тем временем в дверь вошел Кастор, а за ним — лекарь, чье появление было уже мучительно бесполезно.

Аврелий позволил вошедшим подойти к окровавленному телу, а сам оттащил старика, уже не способного сопротивляться.

— Мордехай, что случилось?

Невероятная жизненная сила, которую не смогли угасить ни годы, ни жизненные невзгоды, навсегда покинула старого иудея. Случившееся превзошло все, что он мог вынести.

Как пережить смерть единственной дочери, позднего и обожаемого плода его союза с кроткой Рахилью, которую, в свою очередь, унесла вторая, тяжелая беременность через год после рождения малышки? Аврелий медленно повел его в другую комнату, держа за руку, как ребенка.

— Что случилось с Диной?

— Она умерла, — бесцветным голосом прошептал иудей.

Затем горе, смешанное с гневом, прорвалось нарастающими рыданиями.

— Помоги мне, Аврелий! Мы дружим двадцать лет, и теперь ты должен мне помочь!

— Ее убили? — спросил римлянин, и нежный образ его почти крестницы затуманился, уступая место чудовищным картинам.

Старик, казалось, кивнул, но тут же замотал головой, не решаясь объясниться.

— Говори, прошу тебя, Мордехай! — взмолился сенатор, сжимая его руки в порыве нежности, столь редком для такого сдержанного человека, как он.

— Только тебе я могу это сказать! — вздохнул иудей, склоняя голову ему на плечо. — Проклятие Божье пало на меня и на мою семью! Дина в Геенне, среди проклятых. Моя дочь, моя единственная дочь!

Римлянин положил ему руку на голову и ждал.

— Ночью она не вернулась. Дина всегда дома к закату. Знаю, сплетники говорят, я даю ей слишком много свободы. А теперь, когда она должна выйти замуж…

Он прервался, всхлипнув.

Мордехай, казалось, только в этот миг осознал, что свадьбы больше не будет. Никогда.

— Она была хорошей еврейской девушкой. Я смотрел на нее и думал о строках из Писания: «Крепость и достоинство — одежда ее, и весело смотрит она на будущее». Я видел, как она растет, становится женщиной… Вчера вечером, когда я вернулся, ее не было. Сначала я не встревожился: она была благоразумной дочерью, ты же ее знал! И я ждал. Не хотелось расспрашивать соседей — они и так слишком много болтают! Если она задержалась, думал я, значит, на то была веская причина. Но время шло, а от Дины не было вестей. Внезапно я не выдержал и побежал по всему кварталу, спрашивая, не видел ли ее кто. Ничего. Даже Элеазар не знал, где она. Знаешь, жениху и невесте не подобает слишком часто видеться до свадьбы.

— И что потом?

— Среди ночи я услышал шум. Я давно уже прислушивался и сразу заметил. Я бросился к двери, готовый устроить ей взбучку.

Аврелий слушал затаив дыхание.

— Она была бела как восковая маска. И вся в крови. Не знаю, как у нее хватило сил вернуться. Она рухнула прямо на меня. Я попытался ее поднять, и она прошептала несколько слов. Я занес ее внутрь. Не знал, что делать, и послал к тебе Шулу. Едва она ушла, я понял, что Дина умерла. Умерла, понимаешь? — повторил он, словно все еще не мог в это поверить.

— Истекла кровью, — устало заключил он. — У нее случился выкидыш.

II

Четвертый день до сентябрьских календ

— Когда я увидел, во что она превратилась, я сразу понял, в чем дело. Рахиль… да упокоит ее Предвечный… так же кончила, из-за сына, которого так и не смогла мне родить, сына-наследника, которого я ждал всю жизнь, чтобы он продолжил мой род и прочел Каддиш над моей могилой. Срок был уже большой, а до родов оставалось три месяца. Она весь день трудилась, святая женщина, а к вечеру у нее пошла кровь. На следующий день и она, и дитя, которое она носила, были мертвы. Это проклятие Евы: сначала Рахиль, теперь Дина!

Мордехай умолк, утирая слезы, обильно бежавшие по иссохшим щекам.

— Я не хочу, чтобы они знали, — вздохнул он, имея в виду своих единоверцев. — Не хочу, чтобы они знали о ее грехе. Шула поможет мне ее обрядить, эта несчастная выжившая из ума старуха, что приняла ее из лона матери!

— Ты сказал, перед смертью Дина произнесла несколько слов.

— Она, должно быть, уже была почти без сознания, бедная моя дочь. Она говорила по-гречески! Не думаю, что она понимала, что говорит. Сказала что-то… что-то о том, что я должен всегда хранить свои добрые качества. Я не очень понял. Она бредила, она умирала.

Аврелий удивленно на него посмотрел.

Неужели старик ослышался? Дина родилась в Риме и бегло говорила как на латыни, так и на арамейском, но он не знал, чтобы она владела греческим.

Впрочем, иудеи нередко общались с греками.

Через сгорбленное плечо старика Аврелий увидел, как Кастор безмолвным знаком подзывает его.

Он подошел, и слуга прошептал ему на ухо:

— Лекарь говорит, она сама его вызвала.

— Что? Что такое? — услышал Мордехай.

Бледный как полотно, он на миг пошатнулся.

— Что несет этот безумец? Что моя дочь не потеряла ребенка, а сделала это нарочно? — У бедняги не было сил даже возмутиться.

— Не могу поверить! — упрямо твердил он, качая большой косматой головой, пока лекарь подтверждал Аврелию его подозрения.

Патриций ошеломленно молчал.

Аборт.

Ничего из ряда вон выходящего для Рима, где ребенок принадлежал родителям даже после рождения, и где даже детоубийство не было редкостью.

Оставление новорожденных было делом обыденным: возле мусорных куч то и дело можно было видеть, как служанки и блудницы оставляют плоды своей незаконной любви или любви своих госпож.

И не только бедняки и отверженные доверяли своих новорожденных милосердию прохожих, но и состоятельные семьи, которым появление нового наследника грозило сложностями при разделе имущества, или же родители, которым попросту не хотелось растить еще одного отпрыска.

Ни призывы Августа, ни блага, обещанные многодетным матерям, — а в Риме трое детей уже считались большим семейством, — не могли побороть нежелание квиритов обзаводиться многочисленным потомством.

Аборт, особенно у незамужней, был делом обычным, само собой разумеющимся.

Все бы ничего, будь она латинянкой, но Дина была еврейкой.

Аврелий достаточно хорошо знал основы иудейской веры, чтобы понимать: продолжение рода считается долгом, знаком божественной милости, в то время как бесплодие воспринимается как позорное проклятие.

Римляне не переставали дивиться, глядя, как израильтяне растят толпы детей, не отказываясь ни от одного. Они ненавидели даже простое предохранение, потому что — что патрицию казалось нелепым — оно уничтожало саму возможность новой жизни.

Так почему же еврейка захотела прервать беременность?

Аврелий в тревоге заходил по скромному жилищу, в воздухе которого стоял запах крови.

В комнате девушки постель была нетронута.

На полке выстроились в ряд воспоминания о ее таком недавнем детстве: ленты для волос, несколько игрушек, с которыми она так и не смогла расстаться, восточная кукла с большими опаловыми глазами, которую отец привез ей из Фригии.

Бумаги, свитки… патриций задержался, ища то, чего и сам не знал.

Записки, книги. Может, что-то на греческом? Он рассеянно развернул папирус: «Героиды» Овидия.

Девушка читала стихи о любви, причем не самых целомудренных! На восковой дощечке еще виднелись следы последних записей, нацарапанных стилусом. Но это были простые расчеты, сухие счета за покупки.

Аврелий разочарованно бросил бумаги на кровать.

Опаловые глаза куклы уставились на него пустым взглядом. Одна ее подвижная рука прикрывала часть лица, словно в лукавом желании спрятаться.

И тут патриций заметил другую руку. Керамическая ручка с раскрашенными ноготками была сжата в кулачок — в той неестественной, жеманной позе, что свойственна куклам, — и между пальцами виднелся туго свернутый тонкий листок.

На превосходной латыни он молил: «Прости меня, авва, но я не могу поступить иначе. И Элеазар поймет, что мое решение — правильное. Твоя Дина».

Из дверного проема сенатор взглянул на отчаявшегося старика, быстро спрятал свиток в складках тоги и вернулся к нему.

— Элеазар знает? — осторожно спросил он, имея в виду жениха Дины, серьезного и порядочного юношу, с которым Мордехай давно уже обращался как с сыном.

Аврелий с трудом понимал: у израильтян обручение было обязательством такой важности, что приравнивалось к браку.

Влюбленные, должно быть, устали ждать, вот и все.

Возможно, их поведение было не вполне благочестивым, но, зная Мордехая, патриций был уверен, что тот, в радости стать дедом, не стал бы их слишком укорять.

В этот миг дверь отворилась, и на пороге появился смуглый бородатый юноша.

— Негодяй, убийца! — в порыве ярости вскочил Мордехай. — Ты воспользовался Диной, моим доверием!

Юноша смотрел на него с мертвенно-бледным лицом.

Старик, которого Аврелий едва сдерживал, продолжал изрыгать проклятия, но на лице Элеазара не было и тени раскаяния, напротив, в его взгляде читалась мрачная обида.

Он дал старику выплеснуть гнев и осыпать его оскорблениями.

Затем ледяным тоном он произнес несколько слов, ставивших точку во всем:

— Я не отец этого ребенка. Я к Дине не прикасался. Твоя дочь была прелюбодейкой.

Он не добавил больше ни слова, не попросил в последний раз взглянуть на девушку, которая должна была стать его женой, и резко вышел, не попрощавшись.

Старик был раздавлен.

— Моя дочь… прелюбодейка! — повторил он едва слышно, и в устах благочестивого израильтянина это слово, столь обыденное в Риме, жгло как огонь.

— Она совершила преступление против нашего рода, она блудила с идолопоклонником. Потом она захотела погубить жизнь, которую Предвечный вложил в ее лоно, и Господь потребовал Свою плату. Так написано: ты отдашь око за око, зуб за зуб, руку за руку, рану за рану и жизнь за жизнь!

Аврелий покачал головой: прелестная Дина, что росла на его глазах, как дивный экзотический цветок среди бескровных роз столицы, была мертва.

И почему? Из-за греха любви, одного из многих, что в Риме совершались каждый день, без тени раскаяния — в альковах, на улицах, во дворах, даже в храмах! За несколько мгновений радости, украденных с ужасом от совершения неведомого проступка, жизнь этой только что расцветшей красоты угасла в крови и позоре.

«Будь прокляты нравственные устои, что не дают человеку примириться с самим собой!» — в ярости подумал Аврелий.

И будь прокляты алчные боги, которые — если они вообще существуют — всегда требуют в жертву самых красивых, самых юных, самых лучших.

Мордехай принимал это как небесную кару. Но жизнь Дины потребовал не бог, а человек.

— Ты догадываешься, кто был виновником беременности? — глухо спросил патриций, от которого не ускользнул намек друга: «блудила с идолопоклонником».

— Нет, но ты же знаешь: о Дине и так поговаривали. Понимаешь, они завидовали ее грации, ее свободе. С малых лет она вела дом, взяла на себя взрослые обязанности. Приходила и уходила когда вздумается, следила за слугами. У нее было много свободы, по сравнению с нашими девушками, за это ее и осуждали. Если бы я следил за ней лучше…

— Ты не виноват, Мордехай. Дина заслуживала твоего доверия. Держать ее взаперти было бы бесполезно. Неужели ты думаешь, что лицемерные девицы, которые притворно ужасаются по любому поводу, чем-то лучше? — утешил его Аврелий, но про себя размышлял: бойкая и решительная, Дина имела тысячу возможностей найти мужчину.

— Что говорили сплетники? — спросил он затем.

В маленьком еврейском квартале Трастевере было трудно что-либо скрыть: тысячи глаз, отнюдь не доброжелательных, следили за молодыми членами общины, готовые подметить любое, даже самое незначительное отклонение в поведении.

— Поговаривали, что она разговаривает с гоями, что слишком запросто с ними общается. Знаешь, она ходила забирать товар, проверяла счета. Разумеется, ей иногда приходилось общаться с язычниками.

— Понимаю, — нахмурившись, кивнул Аврелий.

Конечно, язычник.

Это все объясняло. Если юная еврейка была любовницей язычника, то да, беременность могла закончиться трагедией!

— Думаешь, я об этом не думал? — вспылил старик, читая его мысли. — Если бы Дина была беременна от гоя, о браке не могло быть и речи! Кто из вас, — продолжал он почти с ненавистью, с горечью подчеркнув это «вы», воздвигавшее между ними непреодолимую стену, — кто из вас, знатных, гордых римлян-аристократов, женится на еврейке? И даже если бы отец ребенка был согласен, мы сами, ее народ, не приняли бы этого. Дине пришлось бы оставить все: отца, веру, друзей. Мы бы отвернулись от нее навсегда. Но в глубине души она осталась бы еврейкой, оторванной от своего народа, и никогда не была бы счастлива. Мы заключили завет с Предвечным: он начертан в наших сердцах прежде, чем на наших телах! — Старик выпрямился. Когда он говорил о своем народе, достоинство возвращалось в его голос и скорбный взгляд.

— Аврелий, я всего лишь старый иудейский торговец, оставшийся без потомства. По римским законам ничего не случилось: какой-то мужчина позабавился с моей дочерью, бросил ее в беде, и она, чтобы все исправить, отдалась в руки повитухи, которая бросила ее умирать посреди улицы. Если бы я знал, кто виновник, что бы я мог сделать, заявить на него? Мне бы рассмеялись в лицо. На что еще годна маленькая еврейка, как не для развлечения? Римский закон не даст мне того, чего я жажду: наказания для негодяя, который толкнул мою дочь на гибель. Я хочу найти этого человека, но никто из моих не может мне помочь.

Мордехай помолчал, а затем твердо продолжил:

— Этой ночью я готов был убить каждого римлянина, до которого смог бы дотянуться. И тебя тоже, Аврелий. Мы, евреи, жили среди вас как инородное тело, как нарост, так и не став своими. Вы считаете нас варварами, фанатиками. Да, и ты тоже, друг мой, хоть никогда в этом не признаешься. Но сейчас я обращаюсь к тебе, сенатор Рима, потому что считаю тебя человеком справедливым. Во имя нашей давней дружбы я прошу тебя: кто этот человек? Если захочешь, ты сможешь отдать его мне!

Молодой сенатор молчал.

Бездна разделяла его с Мордехаем, с его мировоззрением.

Смерть Дины была несчастным случаем, бедой. И если кого-то и следовало винить, то не столько человека, обольстившего несчастную девушку, сколько невежество и страх, порожденные этим мировоззрением.

Патриций размышлял над дилеммой: на одной чаше весов были его сокровенные убеждения, философия, которой он следовал всю жизнь, его чувство справедливости; на другой — всего лишь старый еврей с его нелепыми требованиями.

— Так ты назовешь мне его имя, римлянин? — с горечью спросил Мордехай.

— Да. Назову, — пообещал Аврелий, зная, что не имеет на это права.

— Какая несчастная девушка! — заметил Кастор, когда они вернулись домой. — Как можно было довести себя до смерти из-за аборта! В Риме любая повитуха…

— У Дины не было никаких знакомств в этих кругах. Она могла попытаться сделать все сама или обратиться к какому-нибудь негодяю.

— Бедняжка!

— И подумать только, моралисты возмущаются, когда знатные матроны учат дочерей, как избежать нежелательной беременности!

— Интересно, кто был тот мужчина? — без особого интереса пробормотал Кастор.

— Именно это я и хочу выяснить! — заявил Аврелий с решимостью, не сулившей ничего хорошего.

— Боюсь, это будет очень, очень непросто! — проворчал слуга, ясно давая понять, что не желает ввязываться в это дело.

— Кастор!

— Да, господин? — Грек замер на пороге, уже готовый улизнуть, остановленный властным голосом хозяина.

— Ты ведь из Александрии?

— Тебе это прекрасно известно: ты купил меня именно там, — настороженно ответил тот.

— Значит, ты должен знать обычаи и нравы иудеев.

— В Александрии невозможно жить, не имея с ними дела: они составляют больше четверти населения.

— И ты говоришь на арамейском.

— Кроме прочего, господин, — со лживой скромностью согласился Кастор. Он уже чуял, к чему клонит хозяин в своих медоточивых речах, и не собирался попадаться в ловушку.

— Значит, тебе будет нетрудно выдать себя за израильтянина.

— Разумеется, господин, но я бы поостерегся.

— Это еще почему? Ты выдавал себя за ассирийца, за финикийца, однажды даже за галла!

— Да, но израильтянин — это уж слишком! — с нажимом объяснил левантинец. — Эти фанатики из кожи вон лезут, чтобы угодить своему неимоверно капризному богу. Женщины у них, хоть и весьма миловидны, совершенно неприступны, и по той или иной причине от них приходится подолгу воздерживаться. Уже этого достаточно, не так ли?

Аврелий терпеливо слушал протесты упрямого слуги, не собираясь принимать их в расчет.

— Добавь к этому, что я без ума от свинины, устриц, мидий и кучи других лакомств, — продолжал Кастор, — а они считают все это нечистым, предпочитая питаться жестким, часами вареным мясом и отварными травами, горькими, как яд. Нет, у меня нет ни малейшего намерения выдавать себя за иудея!

— Завтра утром ты явишься в еврейский квартал Трастевере и представишься израильтянином, приехавшим по торговым делам, — ангельским тоном возразил хозяин. — Это приказ, Кастор!

— Не думаю, что я буду свободен завтра утром!

— Ты наведешь справки о дочери Мордехая, разумеется, не попадаясь ему на глаза.

Кастор на миг задумался. Раз уж воля хозяина непреклонна и от проклятого поручения не увернуться, стоило извлечь из него хоть какую-то выгоду.

— Кстати, об Александрии… Проходя по коридору, я случайно услышал пару фраз из разговора Сервилия.

— А, понятно. И что же такого интересного ты подслушал?

— Эти ветры, что дуют в сторону Индии… Похоже, у них есть определенная периодичность. Придворные географы потратят уйму времени, чтобы выяснить правду. И еще месяцы уйдут на снаряжение официальной экспедиции.

— Разумеется, а потом им придется искать капитана, готового отправиться в путешествие, возможно, без возврата. Сейчас конец августа, и чуть больше чем через месяц средиземноморские пути закроются на зиму. До следующего года об этом и речи не будет.

— Вот именно. Чтобы воспользоваться случаем, нужно быть готовым отплыть из Красного моря немедленно, — сокрушенно вздохнул секретарь.

— Да, но кто будет настолько безумен, чтобы пуститься в плавание с такими ничтожными шансами на успех? Этот вольноотпущенник может оказаться обманщиком, шпионом парфян или кем похуже.

— Это правда. К тому же понадобится кто-то достаточно безрассудный и достаточно богатый, чтобы снарядить корабль, которому почти наверняка суждено сгинуть.

Наконец-то Кастор забросил наживку.

«Я не должен попасться на эту удочку, — сказал себе Аврелий. — Только не снова!» Грек искоса поглядывал на него, словно огромный мохнатый паук в центре своей паутины.

— В нелепом предположении, что кто-то вызовется возглавить экспедицию, кто знает… я, быть может, и рискнул бы одним кораблем. Уж точно не потеря одного судна разорит мой флот! — заявил Аврелий, который, хоть и происходил из древнейшего рода землевладельцев, имел прозорливость вложить часть своего огромного состояния в торговлю и теперь был одним из самых могущественных судовладельцев столицы.

— Жаль, что это совершенно неосуществимо! — с сожалением заключил он и сделал вид, что уходит, надеясь, что хитрый грек наконец раскроет карты.

Кастор кашлянул.

— Кстати, сегодня утром я получил послание из Александрии, — торопливо проговорил он, боясь, что Аврелий прервет разговор. — От некоего Гиппала, моего дальнего родственника. Он был торговцем, но внезапный удар судьбы поставил его на грань нищеты. Бедняга, он в настоящей беде.

— К чему ты клонишь? — оборвал его патриций.

— Этот Гиппал — превосходный моряк. К несчастью, плавать он больше не сможет: наделал долгов, и теперь алчные кредиторы потребовали приговорить его к веслу. Он сгниет в трюме какого-нибудь грязного судна, если не найдет денег, чтобы расплатиться.

— Или если не сбежит побыстрее! — вставил патриций, начиная догадываться о намерениях своего пронырливого секретаря.

— Да, но в это время года нет кораблей! — смиренно вздохнул слуга. — И подумать только, что есть одно готовое судно, которое хозяин хочет продать любой ценой. Через несколько дней, пройдя по каналу, прорытому фараонами, оно могло бы достичь берегов Океана. Но Гиппал, к несчастью, не в состоянии его купить.

— А команда?

— Если судовладелец согласится уступить пятую часть прибыли, это не будет проблемой.

Аврелий задумался.

Путь в Индию и обратно по морю занимал больше года, а до закрытия навигации в Средиземноморье оставалось меньше пятидесяти дней.

Судно, настолько ветхое, что владелец мечтал сбыть его с рук какому-нибудь простаку, под командованием призрачной команды во главе с каторжником, должно было молнией пересечь Индийский океан, гонимое чудесным ветром, и достичь Востока за несколько недель.

Предложение было абсурдным, и ни один здравомыслящий делец не стал бы его рассматривать.

Аврелий не сомневался ни секунды.

— Какова сумма долгов Гиппала? — спросил он.

Услышав цифру, он невольно присвистнул.

«Кровь — не водица, — подумал он, — этот Гиппал — вылитый Кастор».

— Что ж, напиши в мое представительство в Египте и купи это корыто. А потом подготовь договор.

— Я уже позволил себе набросать его, господин, — объявил грек, молниеносно извлекая из рукава документ.

Аврелий почувствовал себя мухой, угодившей в паутину.

— Не хватает только твоей подписи, хозяин!

Сенатор внимательно прочел: он не был настолько безрассуден, чтобы подписывать бумагу коварного левантинца не глядя, рискуя ввязаться в какую-нибудь аферу и, не успеешь оглянуться, оказаться прикованным к палубе триремы, как обычный преступник.

Но сколько он ни перечитывал, договор казался безобидным.

Рубиновая печатка быстро опустилась, скрепляя безумную затею.

Кастор с широкой довольной улыбкой молниеносно выхватил у него папирус и направился к выходу.

— Хотел тебя предупредить: завтра в квартале старайся не попадаться на глаза Элеазару, — бросил ему вдогонку хозяин.

— И долго мне эту комедию ломать?

— Это зависит от твоего мастерства.

— Эту роль я долго играть не смогу, — озабоченно заявил грек. — Древнееврейского я не знаю, а иудеи упорно нараспев читают молитвы на этом заумном языке, да и я никак не могу запомнить все их запреты: рано или поздно я точно ошибусь! И потом, подумай сам: меня разоблачат, как только заметят, что мое хозяйство не обрезано.

— А ты им не пользуйся, Кастор, — с олимпийским спокойствием посоветовал Аврелий. — Да, и я тоже буду в квартале. Само собой, мы не знакомы.

— Моя репутация от этого не пострадает, — пробурчал грек себе под нос, смерив его ядовитым взглядом.

Аврелий счел за лучшее ничего не видеть и не слышать.

Он ободряюще хлопнул слугу по плечу и изобразил одну из самых непроницаемо-оптимистичных улыбок из своего богатого репертуара.

III

Третий день до сентябрьских Календ

Носилки сенатора, достигнув Септимиановых ворот, свернули на север, вдоль течения Тибра, оставляя позади арки большого виадука, чьи могучие колонны вышивали причудливую игру света на выжженных летним зноем лугах.

Патриций лениво наблюдал за садами и огородами, которые делали эту пригородную часть Трастевере настолько похожей на сельскую местность, что город, заполонивший горизонт справа, казался почти нереальным.

Едва миновав винные склады, он отпустил носильщиков, чтобы в одиночестве насладиться долгой прогулкой к Ватиканскому полю.

Рабы, обрадованные внезапной передышкой, исчезли в направлении Яникула в поисках гостеприимной харчевни.

Патриций неспешно шел вперед, наслаждаясь видом почти пересохшей реки, поблескивавшей среди белых камней.

На берегу все еще возвышалась вилла, некогда принадлежавшая Клодии, — величественная даже после реставраций, спустя более века с тех пор, как в ее мраморных стенах обитала неверная возлюбленная Катулла.

«Какой поэт, — иронично подумал Аврелий, — не обещал с тех пор своей женщине в обмен на любовь ту же вечную славу, какой юный веронец сумел одарить свою „Лесбию“?» Быть может, именно там, у того фонтана, пылкий юноша ждал ее с трепещущим сердцем на первом тайном свидании.

Погруженный в свои мысли, патриций не заметил, как далеко ушел.

Теперь пейзаж изменился: слева от реки болота, высохшие в засушливый сезон, придавали полям, сморщенным от высохшей грязи, какой-то призрачный вид.

Вонь кожевенных мастерских постепенно сменила болотный смрад, и дорога начала подниматься на холм.

Здесь, в одном из самых нездоровых районов столицы, жили бедные евреи, среди гончаров, кожевников, беглых рабов и скрывающихся преступников. Они уединились в этом забытом уголке Города в надежде, что смогут спокойно отправлять свои обряды, которые латиняне считали таинственными и варварскими.

Дом Мордехая был одним из самых красивых в квартале и резко выделялся на фоне лачуг.

Тут и там новостройки свидетельствовали о недавнем процветании: еврейский квартал, выросший рядом с тем, что у Аппиевой дороги, близ Капенских ворот, в последнее время заметно разросся, что потребовало новых мест для учебы и молитв.

Так, словно за одну ночь, возникли синагога Августалов, бани, талмудические иешивы, и поселение постепенно менялось в зависимости от благосостояния общины, которое, в конечном счете, зависело от настроений власть имущих.

Ведь после явного расположения Цезаря и Августа, который так восхищался Гиллелем, что приказывал глашатаям распространять его изречения, иудеи поплатились массовой высылкой за открытую враждебность Тиберия и были унижены глупыми насмешками Калигулы, всегда готового поиздеваться над их верой.

В этом же году диаспора переживала благоприятные времена благодаря дружбе, связывавшей царя Иудеи Ирода Агриппу со стариком Клавдием, впрочем, далеким от юдофильства.

Жители квартала пользовались этой нежданной и ненадежной удачей, чтобы посвятить себя тысяче дел, оставаясь верными, даже среди чужаков, своим особым, непонятным для язычников обычаям, которые отличали их от любого другого народа, подвластного империи Рима.

Но в тот день маленькая израильская община Ватиканского поля была в трауре: смерть Дины накрыла пеленой меланхолии кишащие жизнью улочки. Тело девушки было спешно погребено в близлежащем некрополе, но ее незримое присутствие все еще витало над переулками и дворами, где когда-то звучал ее звонкий смех.

Дом торговца был заперт, ставни закрыты, и Аврелий на миг замер под деревянным балконом в нерешительности.

Он уже было собрался постучать, но передумал и отправился на поиски Элеазара.

Несмотря на слова старика, он с трудом верил, что Дина могла обмануть человека, которому была предназначена с детства.

Он нашел юношу в его убогой каморке на задворках ветхого здания.

Черная как смоль борода, мрачный взгляд и ритуальная ткань, туго повязанная на волосах, придавали ему вид властный, несоразмерный его возрасту и положению.

— Ave, Лазарь! — приветствовал его патриций, назвав римским именем.

Иудей посмотрел на него недоверчиво, почти враждебно.

— Меня зовут Элеазар Бен-Иегуда, — сухо поправил тот.

— Я хотел бы задать тебе несколько вопросов о Дине, — терпеливо продолжал сенатор, не обращая внимания на враждебный тон юноши.

— Сказать нечего, — отрезал тот, не расположенный к разговору. — Я не даю объяснений, по крайней мере, не гою. У вас свой мир, у нас — свой.

Аврелий, поклявшийся себе сдерживаться, чтобы не настроить против себя этого колючего собеседника, не выдержал и резко бросил:

— Неужели ты не уважаешь человека, который хотел видеть тебя своим зятем? Я здесь ради него!

Элеазар нехотя кивнул, и они вместе вышли из поселения, чтобы поговорить вдали от любопытных ушей.

Молча шагая бок о бок, они дошли до тихого уголка в Садах Агриппины, прямо над Цирком Калигулы, который, белый под солнцем, сверху казался спящим чудовищем.

— Что ты хочешь знать? — агрессивно спросил юноша. — Ребенок был не мой. Дина блудила с гоем, с таким, как ты.

«Хорошее начало», — подумал Аврелий, стараясь сохранять спокойствие.

Обида Элеазара была так сильна, а тон его так оскорбителен, что в другой ситуации патриций, с высоты своего положения, надменно бы его осадил.

Но, понимая чувства юноши, чья гордость была так глубоко уязвлена, он снова сделал вид, что не заметил желчи, с которой были произнесены последние слова.

— Не было бы такой уж беды, если бы вы с Диной…

— Что ты думаешь, язычник? — вспылил Элеазар. — Что мы такие же, как вы, готовые спариваться с первым встречным, знакомым или нет, рабом или свободным, мужчиной или женщиной?

— Довольно! — ледяным тоном остановил его Аврелий. — Отвечай на мои вопросы и не смей осуждать мои нравы, как я никогда, слышишь, никогда не осуждал твои!

Юноша молчал, но глаза его пылали яростью.

Безоружный перед римлянином, он думал об унижениях своего народа, о несправедливости, о произволе.

Он видел еврейскую деву в объятиях римлянина.

Он думал о Дине, о годах тяжкого труда, чтобы заслужить ее в жены, о нечеловеческих усилиях, чтобы умерить свою страсть, не поддаться искушению овладеть ею прежде, чем свадебный полог соединит их как мужа и жену перед лицом Бога.

Унижение жгло его изнутри, словно раскаленное железо.

— Элеазар, — обратился к нему Аврелий, — не нужно из-за своей беды ненавидеть весь Рим! Виновен лишь один, и я ищу именно его.

Но юноша уже потерял над собой власть:

— Сколько раз ты, римлянин, соблазнял деву, покупал любовь голодной? Ты хоть раз спрашивал себя, что за чувства, какую муку испытывала в тот миг женщина, с которой ты развлекался? Скажи, сколько еврейских рабынь в твоем доме? Вы думаете, вам все дозволено. У вас нет законов: ваши боги их от вас не требуют, да и кто из вас еще верит в богов? Но у нас, у нас есть завет с Предвечным, и нет ничего важнее, чем быть его достойными!

Аврелия охватил гнев:

— Так вот что тебя на самом деле волнует! Не то, что Дина умерла в страшных муках! Если бы ее переехала повозка на обочине дороги или унесла неизлечимая хворь, ты бы рвал на себе волосы, посыпал голову пеплом и раздирал одежды, но ты бы смирился! И через некоторое время сват предложил бы тебе другую жену, другую добрую еврейскую невесту. Но Дина умерла от аборта, беременная от неизвестного, как прелюбодейка. В глубине души ты считаешь ее конец справедливым, естественным наказанием за ее грехи!

Элеазар стал почти землистого цвета.

— А разве это не так? — холодно возразил он.

— Не для меня, язычника, не верящего в богов! В ее кончине я вижу лишь плод фанатизма и невежества. Для меня она была молодой, красивой, желанной и живой. Она любила другого, не тебя, того, кто был ей запретен. И я хотел бы, чтобы она все еще была здесь, пусть даже тысячу раз прелюбодейка.

Элеазар схватился за голову и долго, судорожно рыдал.

— Я тоже, и этого я себе не прощу! Я говорю себе, что Предвечный справедливо ее покарал, и все же хочу, чтобы она была жива, пусть даже в объятиях другого!

Во взгляде Аврелия мелькнуло сочувствие.

Юноша уловил его и тотчас вновь надел свою жесткую маску гордости.

Аврелий вздохнул: никакие доводы на свете не сокрушат стену, выстроенную за десятилетия отчаянного недоверия.

Он снова начал расспрашивать, мало надеясь что-либо узнать.

— О чем говорила Дина, когда вы оставались одни?

— Мы почти никогда не оставались одни, это было бы неприлично, ведь свадьба так близко! С нами почти всегда был Мордехай или Шула.

— Кормилица? Что ты о ней знаешь?

— Она не в своем уме. В доме моего тестя от нее было больше обузы, чем помощи. С тех пор как Дина умерла, она не выходит из своей комнаты, да и раньше тоже. Она давно уже была сама не своя, к тому же много пьет. Дина вела дом с десяти лет. Она была бы хорошей женой.

— Разумеется, была бы! — согласился Аврелий, вспоминая проворную девочку, к которой он уже давно обращался с греческим титулом «кирия», госпожа, приберегаемым для хозяйки дома.

Какие внутренние бури, какие невысказанные желания терзали душу этой маленькой женщины, повзрослевшей раньше времени? Как и почему она пыталась убежать от мужчины, которого ей навязали, от той плотной сети, что другие сплели для нее?

— Но вы двое никогда… — патриций запнулся, подыскивая в памяти эвфемизм, которым евреи обозначали плотскую близость. — Ты никогда не познал ее? — закончил он наконец.

— Нет, никогда, я же сказал. Но…

— Но? — подхватил Аврелий.

— Она бы не отказала, — с трудом закончил Элеазар. — Я был ее обещанным мужем, и она просила меня ускорить свадьбу. Но я должен был сначала встать на ноги, не хотел, чтобы говорили, будто я женюсь на ней из-за денег ее отца. Какая это была ошибка! Мы всегда женимся очень молодыми. — Раскаяние читалось на его лице. — Это я не захотел. Я сурово упрекнул ее, и мы долго дулись друг на друга. Мне стоило догадаться, что в этом городе ничто не может остаться чистым.

— Когда это было?

— Год назад. С тех пор я приложил все усилия, чтобы ускорить свадьбу, но Дина стала уклончивой. Теперь уже она не торопилась. Приготовления тянулись уже давно.

— Когда ты видел ее в последний раз?

— В Шаббат. Она была серьезной, задумчивой, и помню, я этому удивился, потому что Мордехай весело говорил о празднике, о том, какой будет церемония.

«Возможно, — размышлял Аврелий, — в тот миг Дина решала отказаться от невозможной любви и принять свою судьбу доброй еврейской жены. Но было одно препятствие — чужое семя, что прорастало в ней. Препятствие, которое в Риме было легко устранить так, чтобы никто ничего не узнал. А потом всю жизнь она была бы верной супругой Элеазара, вынашивала и растила бы его детей, по вечерам зажигала бы для него очаг».

— Ты не догадываешься, кто тот, другой? — спросил он, заранее зная ответ.

— Думаешь, если бы я знал, то сидел бы здесь сложа руки? — жестко ответил Элеазар.

После этого они не проронили больше ни слова.

Они пошли обратно, бок о бок, молча, словно не были знакомы.

В комнате кормилицы пахло затхлостью. Старуха с редкими седыми волосами, рассыпанными по плечам, смотрела на него пустыми, удивленными глазами.

— Говорят, она умерла, но это неправда. Я-то знаю: она ушла.

Аврелий наблюдал, как кормилица мерно раскачивается на табурете, ее взгляд был безумен, а пальцы одержимо теребили грязные пряди.

— Правда? — Патриций сделал вид, что верит ей. — И куда же она ушла?

— К своему красавчику, к своему возлюбленному! Ей пришлось притвориться мертвой, знаешь, потому что… — старуха опасливо огляделась, затем впилась костлявыми пальцами в рукав Аврелия и притянула его лицо к своему беззубому рту, от которого несло медовухой. Изысканный сенатор, затаив дыхание, ответил ей заговорщицкой улыбкой.

— Потому что? — прошептал он.

— Она не могла иначе, бедняжка! Ей бы никогда не позволили! Он был гой, и господин, как ты. — Внезапно она насторожилась и долго, нахмурившись, смотрела на Аврелия. Затем скривилась от отвращения: — Уж не ты ли это?

— Нет-нет, он гораздо моложе, не помнишь? — успокоил ее римлянин, оставив всякую надежду узнать от нее, кем был неведомый любовник Дины.

— Думаешь, они счастливы вместе?

— Ну конечно, они так влюблены! — протянула старуха по-детски.

— Но он же гой!

— Какая разница? Еврейка — всегда еврейка!

— А их дети, что будет с ними?

— Дети еврейской матери — евреи! — нетвердым голосом изрекла Шула. — Отец не важен! Иди сюда, выпьем! — позвала она и извлекла из-под кровати кувшин с медовухой, к которому беззастенчиво припала, а затем протянула Аврелию, наскоро протерев горлышко грязным рукавом.

С огромным усилием воли патриций приложил губы к краю и сделал вид, что пьет.

— Он красивый парень, да? — бросил он, пытаясь вытянуть из женщины еще хоть какие-то сведения, прежде чем она окончательно поддастся винным парам.

— Красивый, говорила Дина, веселый и полный жизни. Не то что этот хмурый Элеазар, который только и думает, что о работе да об учебе! — И еще один глоток медовухи. — Это я ее одела, знаешь, когда она уезжала! Я надела на нее нарядный плащ, тот, что был у ее мамы!

Аврелий содрогнулся, поняв, что кормилица описывает одеяния, в которых Дину похоронили.

Старуха же говорила об этом так, словно та сбежала из дома.

«Прости меня, авва», — вспомнил Аврелий.

Странное прощание для девушки, идущей тайком на аборт.

Куда больше подходит для самоубийства. Или для побега.

— Да, да, она будет счастлива, моя девочка! — бредила Шула. — Моя Дина, моя прекрасная Дина.

— А сын, когда он родится?

— Какой еще сын?

— Ребенок, которого Дина ждет от своего возлюбленного!

— Никакого ребенка, никакого! Кто тебе сказал эти гадости? — рассердилась старуха и забеспокоилась. — Она ушла, нет никакого ребенка! Ах, глупый гой, да какой еще ребенок!

— Конечно, конечно, я ошибся! — попытался он исправить положение.

Но Шула, в своем безумии сохранившая былую хитрость, ясно дала понять, что разговор окончен, и принялась судорожными жестами гнать патриция прочь.

— Жалкий язычник! — визжала она, уже совсем пьяная. — Думаешь, моя Дина — одна из шлюх Оппии? Она порядочная девушка! Прочь отсюда! Моя малышка теперь далеко, со своим Рувимом!

Рувим! Уворачиваясь от подушки, которую старуха швырнула ему в спину, сенатор добрался до двери, не веря своим ушам.

Рувим — имя типично еврейское! И все же все думали, что соблазнитель Дины — римлянин, да и сама кормилица в своем бреду не раз это подтверждала.

Аврелий едва успел закрыть за собой дверь, как створка снова распахнулась, и из-за нее резко высунулась голова старухи.

— Ее убили, да? — спросила она с какой-то ухмылкой.

Патриций похолодел, но не успел и рта раскрыть, как дверь с грохотом захлопнулась.

В своей комнате Шула запела фальцетом.

Аврелий покачал головой и решил спуститься.

Внизу его ждал сокрушенный Мордехай.

— Не слушай ее, она несчастная безумица. Она уже много лет не в своем уме, и лишь милосердие моей дочери заставляло меня держать ее в доме. Не знаю, что она тебе наговорила, но не придавай ее словам никакого значения. Она уверена, что Дина еще жива.

— Я слышал, — пробормотал Аврелий, решив утаить последнее, ошеломляющее заявление старухи.

— Ты что-нибудь узнал? — без особой надежды спросил его Мордехай.

— Нет, еще слишком рано. Тебе нужно набраться терпения.

— Я набрался, набрался! Мне больше ничего не остается! Как и всему моему народу. Но в один прекрасный день император устанет от своего друга Ирода Агриппы и решит выслать нас всех. Или обвинит в подстрекательстве к беспорядкам. Или обложит новыми налогами.

— Вы едины. Вы выживете.

— Кто знает? А что, если Предвечный отверг нас за наши грехи? — произнес старик вполголоса, словно говоря сам с собой. — В общине раздоры. Некоторые из нас примкнули к секте Иешуа Бен Иосифа — того, кого вы распяли и кого греки даже называют Христом, то есть Помазанником, словно он и есть наш Мессия! Последователи этого Христа отрекаются от веры отцов: многие из них даже перестали делать обрезание сыновьям! Необрезанные евреи, еврейские девушки, умирающие от абортов… все меняется. В этом новом мире мне больше нет места, да я его и не хочу!

Аврелий молча смотрел на друга.

— Я продолжу поиски, — коротко сказал он и, бросив «Vale!», вышел на многолюдную улочку, в то время как в его голове роились тысячи догадок.

Когда он уже собирался свернуть на площадь, из-за угла показалась небольшая процессия ученых мужей во главе с раввином.

Среди них важный гость, с безупречно семитскими чертами лица, манерами и речью, авторитетно рассуждал о спорном отрывке из Талмуда.

Аврелий удовлетворенно улыбнулся: Кастор определенно превзошел самого себя.

IV

Календы сентября

— Ты послал Кастора к евреям? — изумился Сервилий. — Ты же знаешь, что иудеи с греками не ладят!

— Насколько я мог видеть, он отлично справляется.

— Он, должно быть, в ярости, — рассмеялся тот, зная крутой нрав слуги.

— Почему ты не сказал мне, что наш Аврелий пришел?

Помпония вбежала в комнату, щеголяя одной из новых моделей, над которыми портные и швеи без устали трудились всю прошлую неделю.

Все время, пока обновлялся ее гардероб, бедный муж, погребенный под лавинами тканей, мехов и париков, искал убежища в домусе Аврелия, наотрез отказываясь ступить ногой в собственный дом, захваченный этой грозной армией, вооруженной пряжками и шпильками.

Наконец, результат столь усердного труда предстал перед глазами мужчин, ошеломленных видом матроны, облаченной в бесконечные метры пурпура с золотой вышивкой.

Ее пышные формы, плод бесконечных пиров и возлияний, рвались из тесного платья, как дары земли из рога изобилия богини плодородия, и при малейшем кивке сложнейшее сооружение из локонов опасно колыхалось под тяжестью усыпанных драгоценностями заколок.

— Это прическа «а-ля Мессалина», — с гордостью объяснила Помпония. — Теперь ни одна настоящая дама не осмелится показаться на публике без такого парика. Впрочем, я лично разработала варианты, которые делают ее еще богаче. Вот эти золотые фениксы, например. Что скажете?

— Дух захватывает, Помпония, право слово! У меня нет слов! — пробормотал Аврелий, и в его словах не было ни капли лжи, по крайней мере, в буквальном смысле.

— Я знала, что человек твоего вкуса одобрит! — удовлетворенно воскликнула матрона. — Мелисса сказала, что ты спрашивал именно меня, дражайший. Чем могу быть полезна?

Супруги часто спорили за право пообщаться со светским сенатором, и Сервилию редко удавалось одержать верх над настойчивостью жены.

— Я спрашивал о тебе, подруга моя, потому что убежден: только ты можешь мне помочь, ведь, по словам твоего мужа, ты обладаешь уникальными познаниями в некоторых областях, — и Аврелий бросил на дородную патрицианку лукавый взгляд, приведший ее в восторг.

— Я только об этом и мечтаю! — тут же прочирикала она.

— Тема, возможно, несколько щекотлива.

— Щекотливые темы — мой конек! — заверила его Помпония, которой как знатоку амурных интриг не было равных во всем Риме.

— Видишь ли, мне нужно знать, что может сделать девушка, чтобы избавиться от нежелательной беременности.

— Аврелий! — возмутилась Помпония. — Уж не ты ли впутал в беду какую-нибудь девицу благородных кровей! При всех-то матронах, рабынях и вольноотпущенницах Рима…

— Нет-нет, успокойся, я тут ни при чем! — поспешил объясниться молодой сенатор и в нескольких словах рассказал ей о трагедии Дины.

— Святые боги, бедняжка! — растрогалась матрона, которая обожала любовные истории, но всегда требовала счастливого конца. — И подумать только, в наши дни…

— Да? — с интересом поторопил ее Аврелий.

— Мы уже не во времена Республики! Избежать беременности теперь довольно просто.

— Просвети меня, прошу тебя. Я никогда не занимался этим вопросом.

— Эх, вы, мужчины! Если бы мы об этом не думали, сколько лишних ртов пришлось бы кормить империи! Вон Сервилий, думаешь, он хоть раз заботился…

— Помпония, умоляю! — торопливо прервал ее муж, которому совсем не нравилось, что его втягивают в столь личные темы.

Она испепелила его взглядом.

— Все вы одинаковы! Думаете только о своем удовольствии, а нам потом расхлебывать.

И, повернувшись к Аврелию:

— Еще не хватало, чтобы за какую-то оплошность женщина расплачивалась девятью месяцами беременности! Это дела давно минувших дней. Сегодня существует бесконечное множество средств.

— Например?

— О, выбор есть! Кто-то обращается к знаменитым врачам, кто-то просит совета у знахарок, а кто-то и сам справляется, используя способы, что передаются от матери к дочери. Многое зависит от кошелька и уровня образования.

— А что, если девушка не может обратиться к врачу и у нее нет знакомых повитух?

— Рецептов множество, и у каждого народа — свой. Взгляни на моих puellae: Мелисса, она гречанка, использует пессарий, пропитанный кедровым маслом в смеси со свинцовыми белилами. Баста говорит, что в Египте всегда использовали смесь меда и соцветий акации. А малышка Джессика научилась у своей кормилицы средству на основе александрийской камеди, квасцов и садовых крокусов. Я лично…

— Погоди, что ты сказала? Твоя рабыня-еврейка тоже пользуется такими способами?

— Еще как! — подтвердила матрона. — Я знаю, их религия это запрещает, но не всегда получается следовать заповедям, особенно если живешь в Риме. Моя Джессика влюблена в нашего главного пекаря, кстати, отличного кондитера, я вот хочу дать тебе попробовать медовое печенье, которое…

— Помпония, ближе к делу! — призвал ее Сервилий, прекрасно зная, что если жена начнет рассуждать о кулинарных изысках, то быстро упустит главную тему.

— В общем, у этих двоих, он тоже израильтянин, роман, и я пообещала им свободу, если они будут и дальше усердно мне служить. Они, разумеется, хотят, чтобы их дети родились свободными, а потому не торопятся их заводить, пока не получат вольную и не смогут пожениться по своим обрядам. Я разрешаю им жить в одной спальне и…

— А если что-то пойдет не так?

— Вот будет морока: придется сразу дать им вольную, а где я найду другого такого кондитера?

— Ты исключаешь, что Джессика может прибегнуть к аборту, обратившись, скажем, к кому-то из своих?

— О, не думаю, что она найдет там помощь! Разве что пойдет к какой-нибудь римской знахарке. Но она на это точно не пойдет: ей не терпится произвести на свет целый выводок карапузов! Вы же знаете евреев: они детей хотят! — с легким изумлением произнесла Помпония.

Аврелий сделал вид, что не слышал. Единственный сын Сервилия и Помпонии погиб много лет назад в стычке с парфянами, и теперь любвеобильная матрона, в молодости не отличавшаяся материнским инстинктом, жалела, что ей некого нянчить.

Поэтому все свое внимание она обратила на обожаемых puellae, юных служанок, с которыми обращалась скорее как с дочерьми, чем как с прислугой, и неизбежно в конце концов даровала им свободу, получая взамен целую ораву маленьких Помпониев среди челяди.

Так что в ее доме был целый двор изнеженных молодых рабынь и вольноотпущенниц, чьим привилегиям могли бы позавидовать девушки из хороших семей.

Год назад и сам Аврелий пополнил их число, доверив подруге несчастную рабыню, чтобы та под крылом дородной матроны вновь обрела душевный покой, которого жизнь ее вечно лишала.

— А другая, не еврейка, к кому могла бы обратиться за абортом?

— К врачу, если деньги позволяют, или к повитухе. А если уж совсем ничего не может себе позволить, то к одной из многочисленных знахарок, которыми кишит столица.

— Имена?

— Все врачи, я же сказала, повитухи и знахарки. Потом гадалки или сводницы. Добавь сюда всех кормилиц, щедрых на добрые советы, и девиц легкого поведения.

— В общем, половина Города способна сделать аборт другой половине! — удрученно заключил Аврелий.

— Если ей хорошо заплатят, — уточнил Сервилий.

— Вмешательство дорого стоит?

— Смотря кто его проводит. Некоторые медицинские таберны гарантируют превосходную гигиену и, по желанию, даже обезболивание, но это дорого. Если же ты согласен на меньшее…

— Но разве закон Корнелия не запрещал подобные практики?

— Теперь это мертвая буква, — уточнил Сервилий, чьи познания в юриспруденции были обширнее гинекологических. — Римский закон позволяет оставить новорожденного на улице, что уж говорить о правах плода! Разве что речь идет о выгоде.

— Да, если рожденный или нерожденный ребенок меняет порядок наследования, тогда правосудие вмешивается, и весьма сурово, — задумчиво произнес Аврелий.

— Но только в этом случае. Уже лет сто как не слышно о судебных процессах по делу об аборте. Последний раз об этом упоминал Цицерон.

— Помню. И даже тогда в основе лежала борьба за наследство, и только поэтому женщину осудили, — подтвердил патриций, воскресив в памяти свои юношеские штудии.

— Вот именно. Никому и в голову не придет подавать жалобу по иному поводу, — заверил Сервилий.

— Но девушка, о которой ты говорил, умерла от кровопотери. Возможно, ей сделали хирургическую операцию. Обычно сначала пробуют какие-нибудь зелья; врачи неохотно берутся за ножи: вечно боятся, что их обвинят в убийстве, если женщина отдаст концы!

— И это сужает круг поисков? — с надеждой спросил Аврелий.

— Вовсе нет! В Риме не нужны никакие дипломы, чтобы заниматься медициной, и не требуется особого разрешения. Любой может назваться лекарем, если считает, что способен им быть.

— Непросто тебе будет на этот раз найти виновного, Аврелий! — улыбнулся Сервилий. — Разве что ты пошлешь Кастора, переодетого в беременную, допрашивать повитух.

И добряк-всадник расхохотался при мысли о разъяренном Касторе в очереди среди беременных женщин.

Молодой сенатор, однако, казалось, ничуть не пал духом.

— Что ж, пора начинать обход амбулаторий! — с энергией заявил он.

— И что ты скажешь? Что тебя обрюхатила рабыня? — ухмыльнулся Сервилий.

— Помпония, дорогая, — вкрадчиво начал Аврелий.

— А, нет! Не впутывай мою жену в эту историю!

— Аврелий, как ты прав! — тут же подхватила та. — У меня уже давно что-то побаливает здесь, внизу живота. Надо бы показаться специалисту.

— Ешь поменьше, и боль пройдет! — огрызнулся муж, раздосадованный донельзя. Он только что пережил нашествие портных и уже представлял себе дом, заваленный банками, зеркалами, зондами и прочими сомнительными инструментами.

— Аврелий, ты не можешь! — с жаром продолжал он. — Ты знаешь, что такое врач в доме? Первое, что они тебе говорят, даже если ты их не спрашивал, — что ты слишком толстый. Потом они изучают твои зрачки, словно это зловещее предзнаменование, и качают головой. И в итоге результат всегда один: хочешь не хочешь, тебя сажают на диету!

— Тебе это точно не повредит! — оборвала его Помпония, жаждавшая как можно скорее начать расследование. — Завтра пойду к Диоскориду. Потом мне понадобится консультация Скрибония Ларга, который лечит даже императорскую семью. И не забыть бы о Дамасиппе.

— Помпония, ты же не собираешься в самом деле обследоваться у всех этих шарлатанов?

— А почему бы и нет? Во-первых, как ты знаешь, у меня слабое здоровье, а во-вторых, эти греки — большие мастера готовить мази, от которых кожа становится гладкой как шелк. Можешь на меня рассчитывать, Аврелий. Да, и хорошо бы проверить и девушек: в наши дни, при такой-то распущенности, как бы они не подхватили какую-нибудь болезнь Венеры!

— Я уже слышу их! — простонал Сервилий. — «Какой жир, — скажут они, едва я им подвернусь, — какой желтоватый цвет лица! Больше гимнастики, в постель с заходом солнца! И главное, ничего жирного! А потом пойдут кровопускания, отвары и прочие мучения!»

— Да нет же, тебя это совсем не коснется! — лукаво солгал Аврелий. — Твоя жена мне поможет.

— Если они запретят мне дичь… — пригрозил Сервилий, не мысливший жизни без своих любимых блюд.

— Я устрою тебе в награду лукуллов пир. И уверяю тебя, ничто, абсолютно ничто из того, что я велю приготовить, не получит одобрения врача, — заверил его Аврелий.

Сервилий мрачно с ним простился, и, уходя, молодой сенатор услышал, как тот, в преддверии грядущих постов, приказывает слугам готовить непомерный ужин.

V

Четвертый день до сентябрьских Нон

— А, Кастор, уже вернулся?

Грек, вольготно возлежавший на триклинии для самых важных гостей, сменил еврейские одежды на тончайшую вышитую хламиду.

— Скорее, говори, что узнал!

— Девушку в общине не слишком-то ценили. Сам тот факт, что в ее шестнадцать с лишним лет она все еще не была замужем, вызывал пересуды. Другие женщины косо смотрели на ее отлучки. Короче говоря, ее подозревали в самых гнусных связях с язычниками, и уже начинают шептаться, что в ее смерти есть что-то нечистое.

— Бедный Мордехай!

— И старику досталось. Его всем известная дружба с высокопоставленным римским магистратом…

— Где ты набрался этих сплетен?

— В доме главного раввина. Его внучка, Дебора, положила глаз на красавца Элеазара, но пришлось довольствоваться Уриилом, долговязым парнем с прыщавым лицом, который, может, и великий знаток Торы, но вот мужского обаяния в нем… Этот Уриил точит зуб на Мордехая и его семью: утверждает, что видел Дину с язычниками, и не раз!

— С кем именно? Он их знает?

— Бездельники, каких в Риме полно. Шайки, что по ночам нападают на прохожих, пристают к женщинам на улицах, а когда не находят занятия получше, выкорчевывают мильные камни из мостовых.

— Понятно. Завсегдатаи таверн и борделей. Развлекаются тем, что врываются в дома к блудницам и насилуют их. Или грабят порядочных людей, столь неосторожных, что забрели на их «территорию»! Отличная компания для благовоспитанной девушки!

— Ночные триумвиры, бедняги, из кожи вон лезут, чтобы поддерживать порядок в темное время суток, но уже не в силах справиться с этими бандами преступников. К тому же эти милые детки подстрекают болельщиков разных команд в Цирке и составляют клаку гладиаторов: любой повод хорош, чтобы пустить в ход кулаки. Ты же знаешь, что было после последней победы Хелидона на Арене: казалось, Рим разграблен варварами!

— И Дина с ними якшалась!

— Не преувеличивай. Ее всего лишь пару раз видели с ними разговаривающей, у Винного порта, и средь бела дня.

Аврелий был разочарован. Неужели дочь Мордехая не та, кем он ее считал? Он думал о ней как о влюбленной девушке, а не как о пособнице шайки хулиганов!

— Имена называли?

— Речь идет о шайке Флавия. В еврейском квартале их хорошо знают, потому что во время одной ночной вылазки они оставили на память немало сломанных носов и разнесли ограды многих лавок.

— Флавий? Я с ним знаком. Он из довольно богатой семьи, но по уши в долгах. Практически растранжирил состояние отца, еще не унаследовав его. И хотя теперь займы «под смерть отца» стали незаконными, никакой закон не мешает давать в долг тому, кому уже исполнилось двадцать пять, а Флавий, хоть и корчит из себя юного бунтаря, на пару лет постарше.

— Мне и сказали, что главарь уже не юнец зеленый. Остальные, напротив, совсем молодые, некоторым еще только предстоит надеть мужскую тогу.

— Типично для такого напыщенного осла — окружать себя безусыми молокососами, чтобы властвовать над ними с авторитетом, которого никто, хоть немного поопытнее, и не подумал бы ему признавать! — возмущенно фыркнул Аврелий.

— Вот именно! Вне своей шайки он никто, а в ней — король!

— Постараюсь как можно скорее встретиться с этим грошовым хулиганом! — решительно объявил Аврелий, извлекая из кошелька щедрое вознаграждение для умелого слуги.

Он уже протягивал греку, чьи глаза предвкушающе блестели, увесистую горсть монет, как вдруг с любопытством замер, остановив руку на полпути.

— Кастор, — спросил он, приглядевшись. — Но разве эта хламида не моя?

— Конечно, была твоя, но ты щедро мне ее подарил.

— И когда же, позволь спросить?

— Ну, ты не отдал ее мне напрямую, но я считаю своим долгом всегда проверять гардеробщиков, чтобы они не выпускали тебя на люди как оборванца. Так вот, на днях я заметил, что они убирают это ветхое одеяние, недостойное мужчины твоего положения, и попросил осмотреть его повнимательнее. И обнаружил несколько изъянов: пятно, не поддающееся никакой стирке, и слегка потрепанный подол. Я сурово отчитал раба, ответственного за твои одежды, и велел ему убрать эту ветхую тряпку из твоих шкафов. Разумеется, какой бы поношенной она ни была, для бедного слуги вроде меня еще сгодится, и…

— Благодарю за твою заботу, — произнес Аврелий, стараясь сохранить серьезность. — И я скажу управляющему, чтобы он вычел цену этой старой тряпки — сущие пустяки, разумеется, — из твоего жалованья.

— Парису? Да ты с ума сошел, хозяин? — с наглым лицом запротестовал грек. — Ты же знаешь, он на меня зол и способен заявить, что она стоит сто сестерциев, просто чтобы мне насолить!

Между расточительным Кастором и скупым управляющим Аврелия давно пробежала черная кошка. Добросовестный эконом, излюбленная мишень для насмешек грека, от всей души его ненавидел, хотя втайне и питал к нему всепоглощающую зависть; тот факт, что хитрый левантинец был бесспорным любимцем хозяина, приводил его в бешенство.

— Доверься Парису, Кастор! — увещевал его патриций. — У него на такие вещи глаз-алмаз!

— К несчастью! — вздохнул слуга, демонстративно оставаясь стоять в ожидании монет, которые он мельком увидел мгновение назад.

Когда после нескольких сдержанных покашливаний стало ясно, что вознаграждение до адресата не дойдет, Кастор смирился и удалился, бормоча под нос горькие сетования на скупость и неблагодарность некоторых невоспитанных богачей.

VI

Канун сентябрьских Нон

— Ave, Публий Аврелий Стаций!

— Ave, благородный Аврелий Стаций.

— Ave, ave! — приветствовал патриций направо и налево. Постоянные посетители Терм узнавали его, пока он пытался разглядеть в толпе дородную фигуру Сервилия, с которым у него была назначена встреча.

Друг заверил его, что в банях Агриппы ему будет нетрудно встретить Флавия и его компанию.

Быстро осмотрев вестибюль, прерываемый назойливыми приветствиями нескольких клиентов, жаждавших представить ему свои дела и прошения, сенатор направился в раздевальню, чтобы сдать одежду смотрителям, а за ним — целая процессия банщиков, несших все необходимое для омовений.

Наконец его ожидание было вознаграждено: в дальнем конце мраморного зала, прямо под личными шкафчиками, группа юнцов обменивалась грубыми шутками.

Выставляя напоказ накачанные мышцы, плод долгих часов в палестре, юнцы хвастались своими амурными победами.

Взрослый мужчина, светловолосый и надменный, свысока подтрунивал над ними, и Аврелий тотчас узнал знаменитого Флавия, которого ему уже доводилось встречать в гостях в некоторых домах, куда он зарекся больше не возвращаться.

Проходя мимо группки, патриций уловил обрывок разговора.

— Знаешь, Вакхида не простит тебе твою новую пассию, — говорил один из прихвостней главарю. — Вчера вечером у Оппии! Она была в ярости, бедняжка!

— Придется ей смириться. Теперь у меня есть кое-что получше! — ответил Флавий, подмигнув.

— Надеюсь, ты не собираешься подражать Рубеллию!

— Я? Да ты с ума сошел? Этого мы в борделе еще долго не увидим!

— Ты разве не знаешь, что он влюбился? — вмешался худощавый юнец, кожа да кости, и принялся жеманно пританцовывать в жалкой попытке спародировать отсутствующего друга.

При каждом пируэте на его лбу подпрыгивал венок из кудряшек, стоивший ему, должно быть, целого дня в кресле у парикмахера.

— Прощайте, женщины, бедный Рубеллий! — развязно рассмеялся блондин.

— И прощайте, пиры!

Аврелию показалось, что сейчас не лучший момент заговаривать с Флавием, и он незаметно удалился, уверенный, что еще встретит эту компанию в каком-нибудь из залов или в бассейне. Было ясно, что шайка изо всех сил старается привлечь к себе внимание других купальщиков и так скоро не уйдет.

Он на мгновение задержался в тепидарии, чтобы привыкнуть к раскаленному воздуху, ожидавшему его в сауне.

Но едва он сел, как понял, что совершил чудовищную ошибку: из вороха белоснежных простыней высунулась костлявая рука и мертвой хваткой вцепилась в него.

— Мне так нужно было поговорить с тобой, дорогой Стаций, по поводу того декрета.

— Конечно, Лентул, конечно, но сейчас…

Бесполезно. Неумолимый коллега, самый старый и занудный во всем Сенате, уже поймал его в свои сети и не отпустит, пока не изложит с присущей ему смертной нудностью свое совершенно ничтожное мнение о паре десятков постановлений Курии.

— Это было бы чрезвычайно интересно, Лентул, но я… — пытался увернуться Аврелий, уже смирившись со своей участью, как вдруг, с безупречным расчетом, на пороге появился Кастор.

— Хозяин! Срочное дело! Тебя ждет Сервилий!

Наспех откланявшись старому сенатору, который невозмутимо продолжал говорить сам с собой, Аврелий с вздохом облегчения последовал за вольноотпущенником.

— Ты и вправду нашел Сервилия?

— Конечно, но если хочешь, у нас полно времени заглянуть в судаторий: он только что начал гимнастические упражнения.

Патриций усмехнулся: Сервилию не помешало бы немного подвигаться, чтобы согнать жир, на который его обрекало неуемное чревоугодие.

Когда Аврелий наконец нашел его, друг как раз пытался поднять две довольно легкие гантели, сопровождая, впрочем, усилие бесконечным сопением и ворчанием.

— Ах ты, старый ленивец, погляди! Они же легкие как перышки! — рассмеялся Аврелий, с изяществом поднимая снаряды.

— Для тебя, может быть. И вообще, если хочешь знать, от этих усилий только больше жиреешь. Я прихожу сюда каждый день, чтобы этот мучитель, — пожаловался Сервилий, указывая на тренера, — меня истязал, а когда выхожу, ем вдвое больше, чтобы восполнить потраченные силы!

— Ну, живее! Шайка Флавия здесь, и мне нужен предлог, чтобы завязать разговор! — поторопил его Аврелий, затем, взяв Кастора под руку, сказал: — Они как раз входят, идем, сыграем в тригон.

Он подобрал с пола три маленьких твердых мяча.

По сигналу каждый игрок должен был внезапно бросить мяч противнику, и если в тебя целились сразу двумя мячами, требовалась немалая ловкость, чтобы их не уронить.

Надо ли говорить, что после нескольких бросков Сервилий сдался.

Его неуклюжие попытки, однако, не остались незамеченными вошедшей компанией, и молодчики тут же осыпали беднягу градом сальных шуточек.

— Полюбуйся-ка на цвет римской молодежи! Годятся только по борделям шляться да нападать на людей на улицах! — возмущенно фыркнул добряк-всадник.

— Кто этот, с кудряшками?

— Курций, первенец бывшего консула. Другой — Босс, богатый провинциал.

— Блондина я, к несчастью, уже знаю, это знаменитый Флавий, а вот того, высокого, слева, не могу признать.

— Это Гауденций. Будь с ним осторожен: его мать в фаворе у Палланта, всемогущего вольноотпущенника императора. Само собой, спит с ним.

— Полезно знать. Последнего зовут Галлий, я встречал его на одном пиру. Он гол как сокол.

— Этим четверым молокососам и восьмидесяти лет на всех не наберется, а Флавий ими помыкает. Его отец уже при смерти, так что скоро он сможет в святом спокойствии закончить разбазаривать семейное достояние.

— Но разве Клавдий не запретил эти займы «под смерть отца»?

— Да, только теперь эти славные сынки дошли до того, что нанимают наемных убийц, чтобы сократить долгое ожидание. И насчет таинственной болезни Фуска тоже ходят странные слухи. Учитывая, в каких кругах вращается сынок… — многозначительно протянул Сервилий.

Тем временем юнцы вышли на середину палестры, где Флавий, пользуясь своим возрастом и крепким телосложением, вызывал их на поединок одного за другим.

Для дюжего главаря не составило труда уложить на лопатки безусых товарищей, тем более что он не брезговал грязными приемами.

Когда последний юнец рухнул на пол, блондин, напыжившись от гордости, удовлетворенно вытер пот.

С откровенно ироничной улыбкой Аврелий ему похлопал.

— Что такое, дедуля? Не нравится, как я дерусь? — наехал на него юнец, явно радуясь возможности затеять ссору.

— Ничего не скажешь: твой учитель хорошо научил тебя бить младенцев! — съязвил Аврелий, которому прозвище пришлось не по вкусу.

— Хочешь сам попробовать, или духу не хватит, старичок? — мрачно вызвал его Флавий.

Аврелию не пришлось повторять дважды: в свои сорок он без труда поддерживал безупречную форму и всегда питал слабость к борьбе.

— Сейчас иду, молокосос, но с одним условием. Я видел, ты не очень-то любишь соблюдать правила, да и я тоже. Бой без правил?

— Без правил! — согласился юноша, уверенный в своей силе.

Сервилий обеспокоенно пытался удержать друга, в то время как Кастор, предвкушавший радость наконец-то увидеть поверженным своего сурового хозяина, тут же занял место в первом ряду, чтобы с удобством наблюдать за поединком.

Новость быстро разнеслась, и палестра наполнилась зрителями, которые делали ставки то на одного, то на другого бойца. Квириты были народом неисправимых игроков, и поговаривали, что даже героизм римских солдат на войне объяснялся желанием не проиграть крупные суммы, поставленные на победу их легионов.

Тем временем противники вышли на середину зала.

Флавий не стал дожидаться сигнала и с силой ринулся в атаку после ложного выпада, от которого ловкий сенатор тут же увернулся.

Юноша на миг пошатнулся, но тут же пришел в себя и попытался сделать подсечку, от которой противник проворно ушел.

После еще пары неудачных атак гул зрителей перерос в оглушительный рев.

— Что ж ты не нападаешь, трус? Ну, давай, иди сюда! — в ярости подначивал Флавий, пока его сторонники осыпали Аврелия мелкими монетами и фруктовыми косточками.

Патриций, ничуть не обеспокоенный, ждал недвижно.

Внезапно, без малейшего предупреждения, он схватил противника в охапку и молниеносным броском швырнул его на пол.

Флавий тяжело рухнул на спину, и патриций тут же навалился на него, прижав лопатками к земле.

Небольшая толпа неистово аплодировала.

Помогая ему подняться, Аврелий с формальной любезностью пожал руку побежденному.

Юноша тоже выдавил натянутую улыбку, но Аврелий не обманулся: он нажил себе смертельного врага.

Унижение от того, что его уложили на лопатки на глазах у всей шайки, жгло Флавия сильнее, чем клеймо палача.

Возвращаясь к своим, патрицию пришлось столкнуться с безудержным восторгом Сервилия, который, сам не способный на подобные подвиги, с лихвой возмещал это, упиваясь победами друга.

Кастор же поглядывал на него с разочарованным выражением человека, у которого в последний момент отняли нежданный подарок.

В этот миг блондин подошел к ним со спины.

— Слушай, а ты хорош. Научишь меня этому приему?

— Нет, но могу научить другим.

— Я хочу научиться именно этому!

— Нет. Это секрет старого мастера, пришедшего издалека, которого я выкупил из рабства много лет назад. Он заставил меня поклясться, что за всю жизнь я открою его лишь одному человеку.

— И ты уже это сделал?

Аврелий покачал головой.

— Старик утверждал, что его учение касается не столько тела, сколько духа. Однажды я найду того, кто будет достоин его познать.

Флавий выглядел раздосадованным, но проглотил и это новое унижение: надменный со слабыми, он был труслив перед сильными.

— Слушай, сегодня вечером у Оппии будет праздник. Я бы хотел, чтобы ты пришел.

«Раз не можешь победить, сделай его другом», — думал про себя хулиган. Ему не терпелось блеснуть перед патрицием в своей стихии: очевидно, он пользовался большой популярностью в этом притоне, известном на весь Город своими безудержными оргиями.

Аврелий не был завсегдатаем борделей, но уж точно не боялся там появиться.

Поэтому он с готовностью согласился, тем более что это давало ему возможность встретиться с Оппией, которую кормилица упоминала в связи с Диной.

— Что такое, мысль о галантном вечере тебе не по душе? — спросил Аврелий у насупившегося секретаря по дороге домой.

— Я думал, ты составишь мне компанию.

— Я и не отказываюсь, если платишь ты!

— Тогда что за обиженная мина?

— Ничего. Просто жаль сестерциев, которые ты у меня украл!

— Это еще каких?

— Тех, что я поставил на Флавия, разумеется!

— Дорогу носилкам благородного Аврелия! Дорогу благородному Аврелию Стацию, сенатору Рима!

Рабам-оповестителям пришлось потрудиться, расчищая путь перед носилками. Но сколько бы они ни суетились, размахивая факелами, ни их усилия, ни имя знатного господина не могли справиться с повозками, волами и лошадьми, запрудившими проход.

Как и следовало ожидать, движение в Городе вечером было хуже, чем днем. Уже давно закон запрещал передвигаться по улицам столицы на гужевом транспорте в светлое время суток, поэтому все поставки и подвоз припасов могли осуществляться лишь после заката.

Аврелий, возлежа на мягких подушках носилок, наблюдал сквозь открытые занавеси за лихорадочной суетой, наслаждаясь шумом и суматохой, окружавшими его со всех сторон.

Он ничуть не торопился в бордель, где пиршество должно было продолжаться до самого рассвета.

Благодаря выверенной стратегии толчков и работы локтями, процессия наконец добралась, почти невредимая, до Целимонтанских ворот, откуда уже виднелся вход на Кливус Скаури.

Лупанарий находился на середине улицы, в здании весьма притязательном. Дела у Оппии, должно быть, шли в гору, раз она могла позволить себе снимать столь просторное помещение.

У дверей толпились бездельники, чей кошелек не позволял войти, но которые участвовали в празднестве криками и гамом.

Хоть Аврелий и любил веселье и суматоху, он поблагодарил богов за то, что живет в тихом домусе на Виминальском холме, куда редко долетали назойливые шумы ночной жизни.

Едва он ступил из носилок, рядом с ним оказался верный Кастор, который в подобных случаях проявлял всю ту расторопность, которой ему часто не хватало на службе.

— Входим, входим, хозяин? — спросил он, явно жаждавший окунуться в веселье.

— Минуту, Кастор. Хочу напомнить, что мы здесь с вполне определенной целью. Если ты думаешь наброситься на первую же размалеванную цыпочку, что подкатит к тебе у входа, и наклюкаться, не выполнив поручения, то знай: в этом случае я сделаю вид, что не знаком с тобой, и оставлю тебя оплачивать весь счет.

— Да-да, знаю, я должен заняться сводницей, но это не исключает того, что я могу позволить себе небольшую интерлюдию с какой-нибудь милой девушкой. Скажи, а ты ее вообще видел, эту Оппию?

— Нет, только слышал о ней.

— Как только увидишь, поймешь, чего ты от меня требуешь!

Ворота распахнулись перед двумя гостями, и на них обрушился хаос из криков, песен и музыки.

Из потной толпы, возвышаясь над всеми, выплыла тощая как жердь женщина, которую огромный парик делал еще выше.

— Добро пожаловать в мой дом, сенатор Стаций! Ваш визит — большая честь!

Легкая косская ткань, кое-как прикрывавшая великаншу, позволяла разглядеть ее увядшие прелести куда подробнее, чем того требовал не то что хороший вкус, но и здравый смысл.

Набеленная до кончиков ушей, сводня беззастенчиво выставляла напоказ давно потерявший упругость живот, посреди которого красовалась драгоценность, намертво вделанная в иссохший пупок.

— У меня самые красивые девушки в Риме, сенатор! Все высочайшего качества!

«Надеюсь, они на нее не похожи», — простонал про себя утонченный патриций, следуя за ней.

— Разумеется, ты не захочешь смешиваться с этой толпой плебеев! Пойдем, у меня есть тихая ложа, откуда ты сможешь спокойно наслаждаться праздником и не спеша выбрать женщину по вкусу, — предложила Оппия, ведя его по лесенке на второй этаж, выходивший на пиршественный зал широким балконом.

Отдельная ложа щеголяла определенным изяществом: ткани и подушки были неожиданно чистыми, и даже эротические фрески на стенах не были лишены изящества, при всей их непристойности.

С балкона Аврелий принялся наблюдать за работой проституток: облаченные в короткие восточные костюмы, они выставляли напоказ весьма недурные стати.

Обнаженную грудь, которую то и дело лапали нетерпеливые клиенты, поддерживали кожаные ремешки и серебряные цепочки. Некоторые щеголяли, прикрытые лишь нижним бельем: повязкой на груди и крошечной набедренной повязкой, которая, обвивая бедра, проходила между ног и застегивалась на животе драгоценной пряжкой.

Аврелий усмехнулся, вспоминая, как часто ему доводилось видеть в столь же скудном наряде добропорядочных матрон с безупречной репутацией.

Непристойные жесты, пьяный хохот, разнузданные танцы поглотили внимание патриция, но не настолько, чтобы помешать ему искать среди пьяных лиц неприятную физиономию Флавия и кого-нибудь из его шайки.

Тщетно. Юнец, должно быть, уединился с девушкой в одной из комнат или же явится на праздник глубокой ночью, чтобы сделать свой выход более эффектным.

Внезапно, наблюдая за развратными сценами, Аврелий заметил странное поведение одной блондинки, на которую явно положил глаз лысый человечек, в коем сенатор тотчас узнал почтенного коллегу. Девушка пыталась уклониться и всячески оттянуть галантную встречу, к которой ее обязывал контракт.

Это настолько его заинтриговало, что он решил позвать слугу, приставленного к ложе.

Перед ним предстало существо неопределенного пола, которому трудно было приписать какие-либо гендерные признаки. Раскрашенный с головы до ног в голубой цвет, эфеб не имел ни малейших следов бороды или волос на теле.

Изящный изгиб его плеч переходил в женственный торс, где угадывались мягкие очертания груди.

Его можно было бы принять за юную деву, если бы подозрительная выпуклость под набедренной повязкой категорически не опровергала первое впечатление.

Странный гермафродит томно ему улыбнулся.

— Я выбрал девушку. Хочу вон ту блондинку, с короткими прямыми волосами и бирюзовым ожерельем.

Андрогин, казалось, смутился.

— По правде говоря, я думаю, она заказана для постоянного клиента. Важный господин.

— Да, я его видел и знаю, кто он. Но я гораздо важнее, так что позови девушку и объясни лысому, что ее желает Аврелий Стаций. Будь уверен, он не станет возражать, учитывая, сколько денег он мне должен.

Через несколько минут девушка предстала перед ним, полная благодарности.

— Не знаю, кто ты, но ты выручил меня из большой беды! — воскликнула она с вздохом облегчения. — Этот старикашка ужасен. С тех пор как стал импотентом, он мучает нас чудовищными требованиями. В прошлый раз, когда я вырвалась из его лап, пришлось звать лекаря!

Аврелий мысленно сделал пометку: когда-нибудь эта информация может пригодиться.

— Лекаря? — с интересом переспросил он. — К какому лекарю вы, обитательницы лупанария, ходите?

— О, в этом плане о нас хорошо заботятся. Оппия дорожит своими работницами и хочет, чтобы они были в полном здравии. Она живет в вечном страхе, что какой-нибудь вельможа скажет, будто подцепил в ее заведении болезнь! Она заключила договор с Демофонтом, и он периодически нас осматривает. Если с кем-то не все в порядке, она тут же продает ее в бордель классом пониже.

— Демофонт, ты сказала?

— Да, он живет тут недалеко, и со всеми делишками, что творятся в этом районе, он гребет деньги лопатой, счастливчик! Но скажи, ты же не позвал меня только для того, чтобы поговорить, а?

— А почему бы и нет, моя прекрасная? — ответил Аврелий, показывая ей пригоршню блестящих монет.

Девушка насторожилась.

— Мы должны быть очень скрытными! Знаешь, что будет, если мы станем разбалтывать то, что здесь видим? Мы, проститутки, многое знаем!

— А тебе не хотелось бы когда-нибудь выкупить себе свободу и открыть собственное дело?

Аврелий знал, что задел за живое: вольная и собственная каморка, где можно без принуждения заниматься древнейшей и благороднейшей профессией, — вот мечта любой рабыни из лупанария.

— Еще бы! Но такими темпами, когда я отсюда выберусь, я буду так стара, что на меня и рабы не посмотрят! И то мне еще повезло: это заведение роскошное, и клиенты отваливают кучу сестерциев. А раньше я работала в такой дыре, что и врагу не пожелаешь!

— Расскажи мне то, что меня интересует, и я посмотрю, что можно сделать. А вдруг ты так мне понравишься, что я захочу выкупить тебя для себя! — прошептал Аврелий, поглаживая ее обнаженный живот.

Девушка с сомнением умолкла, быстро взвешивая риск.

А что, если этот мужчина выудит из нее тайные сведения, а потом бросит, оставив разбираться с разъяренной сводницей и клиентами?

— Что ты хочешь знать? — настороженно спросила она.

— Все о шайке Флавия. Это он меня пригласил.

— А, эти! Неугомонные юнцы. Иногда приходят с кучей денег, а иногда берут в долг, потому что в кармане ни гроша. Оппия все равно их пускает: у Флавия очень богатый отец, который уже одной ногой в лодке Харона. Как только старик отправится в Аид, она с лихвой вернет свое: сынок не глядя подписывает долговые расписки!

— Кто из вас ходит с Флавием? Есть кто-то особенный?

— Раньше — все понемногу, а теперь у него примадонна. Да, приходящая, иногда заходит потанцевать. Должна признать, тело у нее что надо, но лица никто никогда не видел, она всегда его прячет. Скажи, тебе бы не показалось подозрительным, что она либо изуродована, либо у нее какая-нибудь мерзкая болезнь? Ну так вот, Флавий якшается именно с ней.

— Сегодня это чудо здесь?

— Нет, она является, когда ей вздумается. Видно, не так уж и нуждается в деньгах. Наверняка у нее есть постоянные клиенты на дому.

— Какая она?

— Говорю же, она никому не показывается. Я думаю, это просто уловка, чтобы набить цену. Судя по фигуре, она должна быть молодой, примерно моих лет. У нее ослепительно светлые вьющиеся волосы. Таких желтых я никогда не видела, а ведь я и сама блондинка, да еще осветляю их майнцской мазью.

— Кстати, куда делись твои волосы? — спросил Аврелий, указывая на короткую мужскую стрижку своей спутницы.

— На голове у Оппии, вместе с волосами многих других! Она говорит, что так я больше нравлюсь клиентам, что они находят меня возбуждающей.

— Что ж, должен сказать, она не совсем неправа. У тебя странный вид с такими короткими волосами, особенно сейчас, когда матроны носят на головах целые башни из локонов.

— Значит, я тебе нравлюсь! И ты меня купишь? — с надеждой воскликнула девушка.

— Посмотрим. А вот, смотри, Флавий как раз входит! — Патриций перегнулся через балюстраду, чтобы лучше видеть: внизу посетители расступались перед новоприбывшим, за которым, как всегда, следовала его свита.

Приветствуя всех направо и налево с фамильярностью, выдававшей завсегдатая, Флавий наконец заметил своего гостя и сделал ему призывный жест.

Аврелий ответил красноречивым кивком, указывая на девушку рядом с собой.

Флавий с сальным смешком его простил.

Проститутки толпились вокруг хулигана, который, должно быть, славился своей щедростью.

Хозяйка тоже вышла его встретить, но, обменявшись положенными любезностями, поспешила вернуться к новому обожателю, который ее буквально околдовал.

Аврелий видел, как она с восторженными визгами подбежала к уединенному ложу, на котором с видом приговоренного к смерти, идущего на казнь, полунагой возлежал Кастор, пытаясь оглушить себя потоками вина.

— Ты знаешь друзей Флавия? Кстати, как тебя зовут? — рассеянно спросил Аврелий.

— Поликсена. Мне сказали, это значит «гостеприимная». Красивое имя для волчицы, правда? — объяснила она, пытаясь его отвлечь.

Но потом, видя, что клиент упрямо продолжает смотреть в зал, решила все же ответить.

— Курций — любимый прихвостень Флавия, вон он там с Филенией. Тот, что увивается за Вакхидой, брюнеткой, — это Гауденций. Ему надо во всем угождать, у него связи во Дворце. Галлий предпочитает эфебов и без ума от нашего Эхиона, ты ведь его видел? Это тот, что весь раскрашен в синий! Рубеллия, как обычно, нет.

— Кто этот Рубеллий, сын Децима? — спросил Аврелий, вспоминая разговор, подслушанный в термах.

— Да, но он уже давно не показывается. Друзья над ним подшучивают: говорят, он влюбился.

Поликсена умолкла, ясно давая понять, что предпочла бы перейти к делу.

Призрак возможной вольной от этого такого учтивого мужчины казался ей слишком большой удачей, чтобы стать явью.

Но попытка не пытка, и если богатый сенатор потратит все свое время на болтовню, как она сможет прельстить его своими любовными талантами и склонить к покупке? Патриций же неумолимо вернул ее к прерванному разговору.

— Расскажи мне о пассии Рубеллия. Ты ее знаешь?

— Это одна из тех, кого Флавий встретил на улице, одна из многих, к кому он любит приставать. Сначала он представляется порядочным юношей, а потом внезапно показывает свое истинное лицо — свиньи. Чем они застенчивее, тем больше ему нравится их смущать. Но с этой ему не повезло: она предпочла ему друга! Он этого не стерпел. Устроил Рубеллию жуткую сцену прямо здесь, в лупанарии, угрожая, что и он, и его красотка дорого за это заплатят!

— Повтори его слова в точности! — с интересом попросил Аврелий.

— «Недолго тебе с ней радоваться, кретин!» — прокричал он. Я слышала собственными ушами. Потом они сцепились, и Флавий его избил. С тех пор Рубеллия здесь не видели.

— А ты его встречала где-нибудь еще?

— Один раз, на улице, с этой девочкой. Они держались за руки и ворковали как голубки. Думаю, у них есть любовное гнездышко где-то в квартале. Оппия иногда сдает комнаты тайным парочкам.

«Рувим, Рубеллий, — размышлял Аврелий, — Дина, конечно, предпочитала называть своего римского возлюбленного еврейским именем, так похожим на настоящее».

Так вот кто был тот мужчина: не развратный и бессовестный бабник, а влюбленный мальчишка.

С какой душой он теперь отдаст его Мордехаю? Как он пойдет к этому отчаявшемуся отцу, которого поддерживала лишь надежда на бесполезную и запоздалую месть, и расскажет ему историю о нежной юношеской любви, за которую было заплачено слишком дорогой ценой? А что, если Флавий привел свои угрозы в исполнение? «Ее убили?» Голос пьяной старухи звучал у него в голове.

Почему он не мог смириться и списать смерть Дины на несчастный случай? В Риме множество женщин все еще умирало от абортов, что бы там ни говорила Помпония.

Какой был смысл надрываться в поисках надуманных и неправдоподобных объяснений?

— Но ты совсем не развлекаешься! — Поликсена, своим чутьем проститутки, уловила перемену в настроении клиента и затрепетала при мысли, что шанс всей ее жизни может ускользнуть.

Она принялась умело и настойчиво его ласкать.

Но ей определенно не везло. Едва благородный сенатор начал проявлять к ней интерес, как рев, донесшийся из зала, снова его отвлек.

— Вот она, вот она! — кричали и аплодировали обезумевшие клиенты.

На пороге появилась невероятно красивая женщина.

Ее почти нагое тело, гибкое и совершенное, было сплошь покрыто золотой пылью и волнующе мерцало в пламени факелов.

Каскад ослепительно светлых волос ниспадал на гордые плечи, перехваченный на лбу драгоценной камеей там, где начинался неподвижный профиль золотой маски.

— О нет, только не сейчас! — простонала бедная Поликсена.

Аврелий завороженно смотрел на вошедшую, а маленькая проститутка, искоса наблюдая за его восхищенным лицом, видела, как рассыпается в прах ее мечта об уютном и теплом доме, о добром хозяине, которому можно служить и угождать до того дня, когда он, в благодарность, не решится вернуть ей свободу.

Тогда она сняла бы себе каморку, принимала бы только тех клиентов, что ей по нраву, скопила бы деньжат на старость, и кто знает, может, даже вышла бы замуж за доброго, уже немолодого человека и завела семью.

А теперь мужчина, который мог бы дать ей все это, завороженно созерцает эту шлюху-любительницу! А ей, настоящей, добросовестной труженице, останутся лишь старые, лысые извращенцы.

Тем временем золотая женщина начала танцевать. Босая, на столе, она двигалась сладострастно, отдаваясь алчным взглядам зрителей, которые тянули руки, пытаясь коснуться ее лодыжек.

Эти совершенные плечи, этот надменный вид.

В какой женщине Аврелий уже замечал эту абсолютную уверенность в себе и своей неотразимости? Густая масса золотых волос волнами ниспадала на гладкие плечи, и мышцы спины играли в такт ритмичному стуку гадесских кастаньет.

Поликсена почувствовала, как слезы обожгли ей глаза.

Она с усилием их сдержала.

Подобрав с ложа свой слегка помятый голубой плащ, она молча вышла из ложи.

Аврелий даже не обернулся.

— Кастор, Кастор! — нетерпеливо звал сенатор, пробираясь меж бесчувственных тел пьянчуг и время от времени переворачивая кого-нибудь, когда ему казалось, что он узнал неуловимого слугу.

Сладострастная танцовщица ушла, но не раньше, чем Аврелий успел обратиться к ней с приветствием и получить в ответ короткую фразу, произнесенную хрипловатым и чувственным голосом, слегка искаженным неподвижной маской, скрывавшей лицо.

В тот миг, когда незнакомка приблизилась к нему, коснувшись его щеки длинным металлическим ногтем, он ощутил легкий, терпкий запах амбры, смешанный с волнующим ароматом женского тела.

Флавий тут же властным хозяйским жестом встал между ними, дав любопытному сенатору возможность бросить:

— Клянусь богами! Вот это женщина! Не то что малютка Дина!

— Кто? Еврейская обезьянка? Какое мне до нее дело! Пусть Рубеллий ее себе забирает, ему такая под стать! — ответил блондин, явно жаждавший уединиться со своей чародейкой.

— Что ж, теперь-то обезьянка мертва!

— Мертва? — На миг Флавий вздрогнул и насторожился.

Но золотая женщина уже тянула его за руку, смеясь.

— И почему ты рассказываешь это мне? Иди лучше к Рубеллию! — заключил блондин, позволяя нетерпеливой спутнице увести себя.

Разочарованный, Аврелий мечтал поскорее уйти.

Широкими шагами он снова прошел через весь зал и по верхним коридорам, с досадой отдергивая занавеси спален, не заботясь о том, что нарушает уединение лежавших там пар.

Ничего. От Кастора не было и следа.

— Ищешь своего друга, этого знатного грека? — весело спросила Оппия, подкравшись к нему сзади. — Какой мужчина, какой тонкий ум! Какое мужское обаяние! Надеюсь, он будет часто сюда заходить. Уж он-то может себе это позволить, ведь он потомок Птолемеев!

Эта жердь восхищенно расхваливала на все лады хитроумного обманщика.

«Родственник Птолемеев! Почему бы сразу не царь Египта?» — мрачно подумал Аврелий.

Уж он покажет этому лживому слуге!

— Ты ведь тоже скоро вернешься, благородный Стаций? — не унималась тем временем Оппия. — Ты остался доволен? Поликсена бывает капризна, у меня было для тебя кое-что получше! Но если она тебе понравилась…

— Кстати, о Поликсене, сколько она стоит? — спросил патриций, внезапно вспомнив о блондинке.

— Смотря на сколько. На одну ночь или дольше? Может, хочешь снять ее на месяц? — церемонно спросила женщина, почуяв выгодную сделку.

— Мне нужен ее контракт, — отрезал Аврелий.

— Ее контракт! Да я же ее только что купила! Она мне и половины своей цены не принесла. Тебе выгоднее взять ее на время, если уж так хочется сбить охоту. А давай так: я оставлю ее здесь, в лупанарии, и буду приберегать только для тебя, так ты сможешь навещать ее, когда захочешь, и сэкономишь на еде и жилье!

— Я хочу, чтобы Поликсена была у меня дома завтра утром, сводня, — грубо приказал патриций, направляясь к выходу. — И смотри, чтобы доставили мне ее целой и чистой!

В этот миг из-за фонарей, все еще освещавших прокуренное заведение, выплыла шатающаяся тень.

Бормоча нечленораздельные слова в винном опьянении, Кастор сделал несколько нетвердых шагов и растянулся на полу во весь рост.

Аврелий не счел нужным его поднимать.

VII

Сентябрьские Ноны

— Господин, господин! — Парис тряс его, пытаясь разбудить. — Я знаю, ты поздно вернулся, но атрий полон клиентов, и у меня больше нет сил их сдерживать!

Аврелий вынырнул из короткого сна со звоном в голове.

Клиенты! Он вернулся на рассвете, а Парис говорит ему о клиентах!

— Ты должен их принять, хозяин, я уже четвертый раз говорю, что ты болен!

— Дай им денег и пошли к черту! — простонал сенатор.

— Не могу, господин, никак не могу! Среди них есть всадники и знать. Вчера утром ты велел мне сказать, что примешь их сегодня, и вот они уже два часа торчат там, все в тогах и со своими прошениями!

— И я еще должен оплачивать тоги этим бездельникам, чтобы они приходили ко мне на поклон! — проворчал патриций, окуная лицо в таз с холодной водой.

— Они на меня набрасываются, хозяин! Говорят, что я тебя не зову, что нарочно тяну время, чтобы получить мзду! А сегодня они особенно буйные, особенно с тех пор, как явилась какая-то странная девица с короткими, как у юноши, волосами, и утверждает, что ты ее купил.

Аврелий хлопнул себя по лбу: Поликсена! Он забыл предупредить управляющего!

— Фабеллий не хотел ее впускать, и она устроила целый скандал. Я поддержал привратника: знаешь, у нее был вид потаскухи!

— Она и есть потаскуха, — спокойно подтвердил Аврелий.

Благочестивый управляющий посмотрел на него в ужасе.

— И она будет жить здесь? — простонал он, молча моля богов о милости отрицательного ответа.

— Конечно, я купил ее прошлой ночью, — объяснил Аврелий, пока удрученный управляющий помогал ему уложить складки тоги.

— Но там вдова Маруллина с дочерью-подростком! Они пришли с прошением к Сенату. А эта блондинка орет как прачка! И что говорит, к тому же!

— Скажи вдове Маруллина, что ей придется обогатить свой словарный запас, если она хочет от меня милости! — отрезал патриций и смиренно отправился исполнять свой долг.

Несколько часов спустя, когда измученный Аврелий отпускал последнего просителя, в комнату вошел свежий как огурчик Кастор, явно только что после восстанавливающего сна.

— Негодяй! Я работаю все утро!

— Ты — хозяин! А я бедный слуга, у меня нет никаких обязанностей, — весело оправдывался грек.

— Удивляюсь, что у потомка Птолемеев нет никаких важных дел!

— Ах, бордель… — вольноотпущенник принял ностальгический вид. — Славное местечко. Там есть некая Вакхида, которая…

— Какая еще Вакхида! Лучше скажи, что ты узнал от Оппии!

— Клянусь Геркулесом, что за боевая старуха! Смотришь на нее, такую в летах, и думаешь, что ей уже не до глупостей, а она… Я чудом уцелел.

— Неужели? И почему же она не приняла бесплатно могущественного александрийца? Посмотри-ка на счет за вчерашний вечер и объясни мне, как твой желудок, при всей его вместительности, смог поглотить столько вина!

— Но мне пришлось ее напоить, хозяин, чтобы она немного смягчилась. А потом, когда она стала слишком уж навязчивой, мне пришлось ее вырубить, чтобы она меня не изнасиловала! — запротестовал слуга.

— Я вычту это из твоего жалованья!

Кастор, казалось, не испугался обычной угрозы.

На этот раз у него в запасе было несколько сюрпризов, чтобы умилостивить колючего хозяина.

— В таком случае я буду слишком убит горем, чтобы вспомнить речи этой голодной жерди, — вздохнул он.

— То, что ты должен вспомнить, стоит четырех конгиев вина?

— Думаю, да. Эта жердь в молодости была повитухой.

— Великолепно, Кастор! — воскликнул Аврелий, тут же пожалев о своей несдержанности.

— И это еще не все… Тебе разве не интересно, где встречались прекрасная иудейка и ее возлюбленный?

— Ты узнал? — в эйфории выпалил Аврелий. — Скорее, говори!

— Но то вино…

— Забудь о вине. Ну же, рассказывай!

— Так вот, Оппия, как сводня, знающая свое дело, держит на задворках борделя несколько укромных комнат для клиентов, желающих сохранить анонимность. Именно там она и пыталась меня соблазнить! Есть все основания полагать, что одну из них она сдавала нашим голубкам.

— О комнатах я уже знал. Остальное — твои домыслы.

— Домыслы? А что, если я скажу тебе, что, опоив старуху, я осмотрел незапертые спальни? И что в одной из них нашел надпись?

«Пожалуй, он стоит тех денег, что ворует у меня», — подумал патриций, пока слуга рассказывал ему о маленьком сердечке, нацарапанном на стене одной из комнат, внутри которого были выведены буквы «Р» и «Д».

— Это может быть совпадением, — осторожно предположил он.

— Там были и другие надписи, а эти инициалы меня уже заинтриговали. Так что я прочел их все. Весьма занимательно: некая Цинтия изменяет своему Афру, Цервин страдает по Филемону, аноним утверждает, что у Арриана отсутствует необходимый мужской атрибут. Рустик думает только о Паоле, Вестриций восхищается интимными частями некой Семпронии, Рувим любит Дину, ну и так далее!

— Рувим любит Дину! Так значит, это правда! И что я скажу Мордехаю?

— Ты же не собираешься отдать этого наивного мальчишку на растерзание иудеям, верно? — с неодобрением воскликнул Кастор.

Аврелий колебался.

— Да. Не могу этого сделать, не поговорив с ним сначала.

— Похоже, он больше нигде не показывается.

— Вот именно. Его нужно найти.

— Почему бы тебе не пойти к его отцу домой под каким-нибудь предлогом? — предложил секретарь.

— Я думал об этом. Но сначала хочу выяснить кое-что другое. Девушка из лупанария сказала мне, что проститутки часто пользуются услугами лекаря, некоего Демофонта. Возможно, это он сделал Дине аборт, или даже сама Оппия!

— Пойдешь жаловаться, что у тебя задержка? — ухмыльнулся Кастор.

— Глупец! Я возьму с собой одну из его постоянных клиенток. В конце концов, теперь у меня на нее все права!

Кастору не пришлось спрашивать, о ком идет речь: звонкий голос Поликсены уже разносился по всему домусу, наполняя его весьма цветистыми выражениями.

— Хозяин, что за дивный дар! Как ты узнал, что мне нравится именно она! — закричал грек, ликуя и бросаясь к девушке. — Ты поистине щедр!

И на глазах у отчаявшегося Париса с жаром обнял блудницу, приглашая ее посетить его спальню.

VIII

Восьмой день до сентябрьских Ид

Целимонтанская дорога, сразу за Сервиевой стеной, свидетельствовала о бурном росте, который Город пережил за последние полвека, с тех пор как орлы легионов, не зная больше соперников, достигли самых дальних пределов империи, неся повсюду неоспоримые блага Pax Romana.

Возможно, покоренные народы и питали некоторые сомнения в преимуществах уплаты непомерных налогов за привилегию изучать латынь, но это не беспокоило квиритов, привыкших к комфортной жизни в единственном городе мира, где зерно и зрелища были бесплатными, а праздничных дней скоро станет больше, чем рабочих.

И кто, глядя на щедрые раздачи зерна и игры на Арене, стал бы жаловаться на то, что теперь все — знать и простолюдины, свободные и рабы — должны подчиняться власти одного человека, божественного Цезаря? Кто, кроме немногих непримиримых реакционеров, тосковал по суровым временам республики? Уж точно не сапожники с Викус Скаури, что суетились в своих лавчонках, яростно делая ставки на последние скачки; не проститутки из борделя, блаженно дремавшие в своих спальнях в ожидании часа, когда вновь придется взяться за работу; и уж тем более не сенатор Аврелий Стаций, который в этот миг шел по переулку, а за ним следовала женщина, чьи волосы были слишком коротки для порядочной матроны.

Патриций был одет в грубый плащ с капюшоном и старые кожаные сандалии.

Девушка скромно шла позади, опустив глаза, как служанка или, скорее, как наложница.

Улица внезапно вывела на небольшую площадь, где показалась инсула чудовищных размеров, окруженная широким портиком.

На очень узком основании держалось невероятное количество этажей, опасно устремлявшихся ввысь. Астрономические цены на землю под застройку в Городе привели к тому, что эти монструозные здания росли как грибы, нависая над прохожими, словно каменные циклопы.

Здесь девушка остановилась, указывая на башню.

— Амбулатория Демофонта на первом этаже.

У дверей уже толпилось несколько пациентов в ожидании своей очереди.

Время от времени выходил раб-привратник, выкрикивал имя, и вызванный тут же устремлялся внутрь.

Аврелий счел за лучшее ускорить процесс, сунув в руку слуге пару монет — не слишком много, чтобы не выдать свою истинную платежеспособность.

— К лекарю, значит? — обратился к ним бойкий старичок, крутившийся поблизости.

— Да. И ты тоже? — лаконично ответил патриций, не расположенный заводить разговор о болячках и хворях.

— Да ни за что на свете! — запротестовал словоохотливый старичок. — Здоровьем я, милостью богов, не обижен! Да и как я могу позволить себе цены этого грабителя? Этой зимой я попросил его дать что-нибудь от лихорадки. Для ребенка, что живет здесь. Как же, жди! Нет денег — нет лечения!

— На вид ты не скажешь, что голодаешь. Чем живешь? — спросил Аврелий, которому простолюдин начинал нравиться.

— Да так, работенка разная время от времени. Я бы неплохо справлялся, если бы не плата за жилье! Видишь вон того? — спросил он, указывая на напыщенного типа, который в этот момент с важным видом входил в инсулу. — Это Минуцион, арендатор. Он снял здание за огромную сумму, но выручает вдвое больше, собирая плату со всех жильцов.

— А ты сколько платишь? — из любопытства поинтересовался сенатор.

— О, я не могу позволить себе квартиру. Снимаю вскладчину комнату с четырьмя приятелями.

— Не тесновато?

— Ну, ты же знаешь, дома почти не бываешь. Я почти все время на улице, под портиком, или по лавкам слоняюсь. Зачем жилье, если не для того, чтобы спать? Воду, конечно, приходится таскать от фонтана, водопровод есть только на первом этаже, да и очага в квартире нет. А в остальном — чего-чего, а общественных уборных в Риме хватает! — удовлетворенно заявил человечек. — Вот тем, кто на последнем этаже, да, тем мучение: черепица побита, дождь льет! И потом, они первые гибнут при пожаре или обвале.

— Но сколько же людей живет в этом муравейнике?

— Нас тут около ста пятидесяти, не считая детей, конечно.

— Больше двухсот человек в этой башне! Стены словно из папируса, такие тонкие! Да она в любой момент может рухнуть! Закон гласит, что…

— Да-да, закон! Знаешь, сколько Минуцион берет за квартиру? Две тысячи сестерциев в год! Мог бы и хозяину заплатить, и ремонт сделать, и еще бы куча денег осталась. Но эти арендаторы все одинаковы: стараются выжать побольше, а если дом рухнет, что ж, он ведь не их!

— А кому он принадлежит, кстати? — возмущенно спросил Аврелий.

Уж он покажет этому бессовестному, что так запустил свою собственность, отдав ее на откуп спекулянтам!

— По правде говоря, не знаю. Какой-то богач. Такие здесь никогда не показываются! Посылают людей вроде Минуциона с нами договариваться, сами руки не марают!

Аврелий еще раз окинул инсулу взглядом. Несмотря на плачевное состояние, здание это, должно быть, стоило целое состояние.

Не исключено, что он и сам знаком с владельцем. Рано или поздно он его встретит, и тогда…

— Слушай, окажи услугу, — сказал он, роясь в кошельке. — Вот два сестерция. Узнай, чей это дворец, и получишь еще столько же.

Глаза старика загорелись при виде денег.

— Еще два? Ты это серьезно? — недоверчиво воскликнул он, хватая монеты. — Я мигом! Ты позаботься о своем здоровье и о своей красавице, а уж имя этого негодяя тебе добудет Проб!

В этот миг помощник выкрикнул имя Аврелия.

Патриций в сопровождении Поликсены направился ко входу.

Дела у Демофонта, должно быть, шли неплохо.

Его квартира с примыкающей к ней амбулаторией занимала весь первый этаж и была обставлена отнюдь не скупо.

Стены украшали фрески и мрамор, мебель была из отличного резного дерева.

Комната, куда их провели, — строгая и элегантная — во всеуслышание заявляла о профессиональных успехах лекаря.

Задняя стена исчезала за рядами полок, уставленных амфорами, чашами и баночками с мазями, а перед полками высился стол, достаточно низкий, чтобы пациенты при необходимости могли на него лечь.

Склонившись над кушеткой, какой-то юноша заканчивал убирать лекарства, стоя спиной к вошедшим.

Едва заметив их, он быстро собрал свои вещи и скрылся в маленькой дверце в глубине комнаты.

Внешность Демофонта не слишком располагала к себе: невысокий и пухлый, он беспрестанно поглаживал короткую курчавую бородку, вероятно, убежденный, что этот жест придает ему вид мудрой авторитетности.

Он смерил взглядом обоих пациентов, оценив их скромные одежды и приниженный вид. Все его лицо выражало уверенность, что они ошиблись адресом.

— Чего желаете, добрые люди? — спросил он без особого интереса. — А, это ты, милочка, тебя Оппия прислала? — добавил он, узнав проститутку.

— Я здесь из-за моего друга. У его жены неприятности, и я посоветовала ему обратиться к тебе.

— Вообще-то у меня постоянная клиентура. Но раз он знаком с Оппией, посмотрю, что можно сделать. Где женщина?

— Она не захотела приходить, послала меня. Она очень застенчива и хотела, чтобы я сначала все разузнал. Она ждет еще одного ребенка, а мы никак не можем себе этого позволить, — вполголоса заявил Аврелий.

— Ах, до чего же невежественна чернь! И вы приходите к Демофонту только сейчас! Неужели вы не знаете, что для предотвращения зачатия достаточно хорошего пессария? Или немного керинийского вина, как советовал еще Теофраст триста лет назад? Но да, римляне так глупы!

Аврелий с трудом сглотнул, заставляя себя сохранять спокойствие.

— Ты прав, прославленный мудрец, мы были глупы. Но что теперь можно сделать?

— Это зависит от обстоятельств, юноша, зависит. Есть много способов прервать беременность. Я мог бы дать твоей жене таблетку драконция или попробовать хорошую дозу алоэ. Втирания сока цикламена тоже помогают, если сопровождать их соответствующими физическими упражнениями. Разумеется, все эти методы не гарантируют изгнания плода. Самый надежный способ — это, без сомнения, операция.

— Операция? — эхом отозвался Аврелий, притворившись испуганным.

— Да, да. А ты что думал? Мы, греки, занимаемся хирургией уже много веков, не то что вы, постигшие ее азы на полях сражений, пытаясь залатать легионеров!

— В чем заключается операция?

Демофонт, теряя терпение, извлек из ящика с инструментами длинную бронзовую иглу.

— Это эмбриосфакт, убийца зародышей. Его вводят в матку женщины и пронзают плод. Операция болезненная, но страдания можно облегчить анестетиком. Оплачивается отдельно, разумеется!

— И сколько это будет стоить? — робко спросил Аврелий.

— Пятьсот сестерциев, примерно, — безразлично бросил тот.

— Да это мой заработок за полгода! — запротестовал патриций, уже вжившись в роль.

— Тогда обращайся к знахарке, а не к лекарю! — с презрением отрезал Демофонт. — Я обслуживаю избранную клиентуру, а не оборванцев. Улица перед домом полна повитух, у которых работы хватает, при всех-то борделях в округе. Если у тебя ни гроша, мог бы сказать сразу! — ядовито заключил он, звоня в колокольчик, чтобы позвать помощника.

Вытолкав их за дверь, помощник поспешно удалился, и они снова оказались под портиком.

— Теперь будем искать повитух! — в ярости объявил Аврелий.

В этот миг привратник, высунувшийся из двери, чтобы позвать следующего клиента, сделал ему знак.

— Слушай, я знаю одно место. Можешь пойти туда!

— Правда?

— Если хозяин узнает, он с меня шкуру спустит, — замялся раб, многозначительно глядя на кошелек Аврелия. Очевидно, мзда, данная Пробу, не ускользнула от его внимания.

Несколько монет быстро перекочевали из рук в руки.

— Викус Капитис Африке, в двух шагах от ворот. Низкий кирпичный дом, — прошептал он и быстро скрылся внутри.

Аврелий, весьма раздосадованный унизительным приемом, уже собрался уходить, как вдруг увидел Проба, который широко махал ему с другой стороны улицы.

— Я нашел, господин! Здесь многие знают имя владельца здания!

Патриций удовлетворенно вздохнул.

По крайней мере, прогулка не прошла совсем впустую.

— Ну же, я слушаю! — сказал он, вручая обещанное вознаграждение.

— Вся инсула принадлежит одному сенатору.

«Как обычно, — подумал Аврелий, — можно ли было сомневаться, что такой негодяй заседает в Курии!»

— Речь идет о некоем Стации, — торжествующе объявил старик. — Публии Аврелии Стации!

Возлежа на массажном ложе, прикрытый лишь короткой набедренной повязкой, Аврелий отдавался умелым рукам Нефер, египтянки-массажистки, за которую он заплатил целое состояние.

Настроение у патриция было не из лучших, и досталось, как всегда, бедняге Парису. Вольноотпущенник, методичный и расчетливый управляющий, был обвинен в покушении на убийство жителей ветхой инсулы.

Сколько он ни оправдывался, показывая счета, недвусмысленно свидетельствовавшие о прибыли, его обозвали и спекулянтом, и мошенником, и детоубийцей.

Со слезами на глазах управляющий был вынужден удалиться, бормоча что-то о людях, которые путают частные интересы с общественной благотворительностью.

Слегка умиротворенный ласками Нефер, Аврелий начал размышлять.

Где могла малютка Дина достать пятьсот сестерциев, необходимых для операции? Да, она практически вела все хозяйство, но требуемая сумма была не та безделица, которую можно наскрести, утаивая деньги на хозяйственных расходах.

Возможно, ее тоже направили к какой-нибудь знахарке.

Патриций содрогнулся при этой мысли.

То, что он увидел вчера, когда в сопровождении Проба обходил знахарок квартала, было малоутешительно: амулеты всех мастей, эрегированные фаллосы, волшебные лампы, подвески в форме вагины и плода, чудодейственные травы с гарантией безотказности — и все это в обрамлении грязи и убожества.

Ни одна из повитух не призналась, что знала Дину, но их слову грош цена: они бы клялись в том же, даже если бы речь шла об их собственной дочери.

Так Аврелий оказался ровно в той же точке, что и раньше: имя соблазнителя было готово для доклада Мордехаю, но его не покидало глубокое убеждение, что сообщить его не будет актом правосудия.

И все же он обещал.

Нет, сначала он должен поговорить с юношей, понять, почему Дина выбрала путь, приведший ее к смерти.

«Ее убили».

Воспоминание о бреде Шулы вновь и вновь всплывало в памяти, и становилось все труднее загнать его в дальние уголки сознания.

Слова безумной, пьяной старухи. Но in vino veritas.

Дина хотела бежать. Может, кто-то ее остановил?

Найди он того, кто на самом деле прервал беременность, и многое бы прояснилось.

Он вспомнил об адресе, который подсказал ему слуга Демофонта.

Он тогда туда даже не пошел, уже разочарованный тщетностью своих поисков.

И все же он решил заглянуть и туда — для очистки совести, а потом поставить точку.

Это было все равно что искать иголку в стоге сена: в огромном городе десятки преступлений оставались нераскрытыми, и никому не было до них дела.

А он таскался по амбулаториям в поисках какой-нибудь знахарки или подпольного лекаря.

Впрочем, взглянуть и туда не мешало.

Но на сей раз он не собирался подвергать себя унизительной процедуре. В конце концов, он магистрат, и пора бы кому-нибудь об этом вспомнить.

Он велел подать нарядную тогу и пару броских перстней, позвал носильщиков и отправился в путь на носилках.

Площадь у Целимонтанских ворот была уже знакома нубийцам; они быстро миновали арку Долабеллы и с непривычной скоростью свернули на Викус Капитис Африке.

Патриций велел донести себя до самого дома, чтобы не смазать эффект.

Он намеревался использовать свое положение, чтобы добиться более уважительного обращения от нового лекаря — наверняка еще одного надменного грека, как и все те проходимцы, которым великодушная империя даровала римское гражданство.

Дом был скромный, всего в три этажа — редкость по тем временам, — а над входом в медицинскую таберну красовалась вывеска с изображением Гигиеи, богини здоровья.

Небольшая дверь вела в просторное и светлое, свежеоштукатуренное помещение. Вдоль стен тянулась скамья из грубого дерева, на которой, тесно прижавшись друг к другу, ожидали своей очереди несколько женщин на поздних сроках беременности.

На полу, кто сидя, а кто и лежа, ждали приема другие пациенты.

Аврелий решительно направился к двери из белой пихты, ведущей в саму амбулаторию, и настойчиво постучал.

Через несколько мгновений появился молодой человек со светлыми волосами и серьезным видом. Он вопросительно уставился на посетителя.

— Мне нужно поговорить с лекарем, — без обиняков объявил Аврелий.

Помощник смущенно указал на толпу больных, ожидавших своей очереди.

— Да, я видел, но я римский магистрат и веду расследование. У меня нет времени на пустяки. Позови своего хозяина.

Юноша, встревоженный, быстро исчез в соседней комнате и тут же появился вновь, с сожалением качая головой.

— Мне жаль, сенатор, он сказал, что вы должны подождать.

— Ты шутишь? Мне нужно видеть его сейчас же, пошли его сюда, я поговорю с ним.

Смирившись, помощник повиновался.

Прошло несколько минут, показавшихся нетерпеливому патрицию вечностью, затем из дверцы вышла дородная простолюдинка, очевидно, на сносях, таща за собой троих малолетних детей.

За ней следовала высокая женщина с правильным, гладким лицом и медно-рыжими волосами, собранными в простой узел.

— Это ты магистрат?

— Я Публий Аврелий Стаций, сенатор Рима.

— А я Мнесарета из Пергама, лекарь. Апеллий разве не сказал тебе, что я занята?

От ее прямой, стройной фигуры исходила спокойная властность.

Слегка удивленный, Аврелий присмотрелся к ней повнимательнее. Он знал, что в Риме некоторые женщины занимаются медициной, но, разумеется, ожидал увидеть мужчину.

— Мне срочно нужно с тобой поговорить.

— А моим пациентам срочно нужно, чтобы их осмотрели! — отрезала женщина.

— Но я…

— Курия подождет, а болезнь — нет! Становись в очередь, как все, — властно приказала она.

Аврелий не успел возразить: Мнесарета уже исчезла, а за ней последовал бедняга, с трудом волочивший ногу с гнойной раной.

Патриций с досадой огляделся: толпа клиентов была такова, что он не управится и до вечера.

Фыркнув, он решил, что стоит набраться терпения. В прошлом он целые дни проводил в ожидании прихотей какой-нибудь капризной матроны; возможно, полдня, потраченные на допрос этой странной особы, не пропадут даром.

«Мнесарета, „стремящаяся к добродетели“», — размышлял он.

Какое нелепое имя! И все же, как ни странно, оно ей шло.

Он со вздохом сел и приготовился к долгой и скучной интерлюдии.

Ничто так не развязывает языки, как ожидание у дверей врачебной амбулатории. За два часа Аврелий собрал коллекцию историй по меньшей мере о десяти тяжелых родах и стал знатоком детских болезней.

К тому же он наслушался немало язвительных замечаний о непомерных ценах Демофонта, известного в квартале как отъявленный грабитель.

О Мнесарете же пациенты были единодушны: женщина слыла отличным лекарем и, что немаловажно, брала плату, доступную любому кошельку.

Одни платили ей несколько ассов, а с других, более состоятельных, она просила больше.

Одна служанка принесла двух живых уток, а нищего она осмотрела бесплатно.

Казалось, плата зависела скорее от возможностей клиента, чем от сложности лечения.

При виде столь необычного поведения любопытство патриция, который за своей показной поверхностностью скрывал высокое чувство справедливости, лишь возросло.

Когда последний клиент вышел, закрыв за собой дверь, наконец появилась женщина-лекарь, удивленная, что он все еще здесь.

Она медленно развязала фартук, веля Апеллию вымыть и убрать инструменты.

Ее светлое лицо казалось осунувшимся и усталым после долгого рабочего дня.

— Благодарю, что подождал, сенатор. Теперь я могу ответить на твои вопросы, и никто нам не помешает.

Аврелий следил за ее уверенными, изящными жестами, смотрел на ее мягкие руки с тонкими пальцами, способными унимать страдания.

Он вдруг осознал, что она красива, несмотря на легкую сеточку морщин вокруг глаз.

Красива так, как ему никогда не казалась ни одна из матрон, что купались в ослином молоке и часами украшали себя.

— Я голодна, сенатор. Я работала весь день. Не хочешь пройтись со мной и купить чего-нибудь горячего?

Перед выходом Мнесарета поправила одежду и чисто женским жестом заколола выбившиеся пряди. В тот миг, когда они встретились в дверях, ее рука слегка коснулась его, и патриций, который в своей жизни беззастенчиво лапал и аристократок, и плебеек, знатных и рабынь, помедлил к ней прикоснуться.

Она сама взяла его за руку.

— Да, я помню еврейскую девушку, подходящую под твое описание.

Аврелий и Мнесарета сидели за столом в приемной, где крошки от лепешек с розмарином и пустой кубок свидетельствовали о простом, но теплом гостеприимстве.

Другой же кубок был полон родниковой воды.

— С вином всегда знаешь, с чего начнешь, но никогда — чем закончишь, — извинилась Мнесарета, — а хирургу нужны твердые руки.

— Она приходила около месяца назад, точного дня не скажу. До этого она была у одного моего коллеги, но не решилась войти, потому что его помощник обошелся с ней как с девкой из борделя.

— Ты не знаешь, кто направил ее к тебе? — спросил Аврелий, думая о не слишком надежном привратнике Демофонта.

— Кто угодно. В этом районе меня неплохо знают, — с плохо скрытой гордостью ответила она.

— Она должна была вернуться, чтобы сделать аборт. Постой, я могу сказать тебе точный день, на который была назначена операция, — добавила она, заглянув в какие-то записи. — Вот, на четвертый день до сентябрьских Календ. Но она не пришла. Наверное, решила оставить ребенка.

— К сожалению, все вышло иначе, — ответил Аврелий и вкратце рассказал ей печальную историю.

— Но это абсурд! — воскликнула Мнесарета. — Ни один приличный лекарь не допустит ошибки в такой операции! Даже Апеллий с этим справится!

Патриций в знак смирения развел руками.

— И подумать только, она могла обратиться ко мне!

— Наверное, постыдилась, — возразил он.

— Но я всегда стараюсь, чтобы женщины, у которых такие проблемы, чувствовали себя непринужденно. Я ведь тоже женщина и знаю, что прервать беременность, какой бы нежеланной она ни была, — значит заплатить очень высокую цену. Часто эти бедняжки хотят быть матерями и отказываются от ребенка лишь потому, что обстоятельства не позволяют.

— В случае Дины обстоятельства были особенно неблагоприятны. Возлюбленный был римлянином.

— Именно поэтому ей и следовало сделать аборт! Уж лучше так, чем подбросить ребенка на свалку и оставить его медленно умирать.

— Я никогда не слышал, чтобы лекарь так говорил. Для вас пациенты — живые люди, а не просто клинические случаи.

Мнесарета улыбнулась и покачала головой.

— Мне нужно быть осторожной. Не стоит слишком вовлекаться. Разве приятно помогать женщине сделать аборт или мужчине — покончить с собой? Куда приятнее принимать роды и лечить больных! Но иногда это необходимо, как необходимо удалить опухоль или вскрыть рану. Когда я вонзаю нож в плоть, я не должна думать, что человек, которому я причиняю боль, — такое же живое существо, как и я. Иначе я могу дрогнуть и нанести непоправимый вред. Я должна рассекать кожу, словно это кожура плода, — с той же точностью.

Женщина-лекарь встала и достала из ящика деревянный ларец.

Почти с благоговением она открыла его и развернула из тряпиц несколько инструментов изящной работы.

— Смотри, — сказала она, коснувшись руки сенатора острейшим лезвием. — Это оружие страшнее гладия и сики. Таким и ребенок может убить легионера.

Она продолжила, приставив скальпель к его шее:

— Достаточно легкого нажима вот здесь — и через несколько мгновений все будет кончено.

По спине Аврелия невольно пробежал холодок.

— У нас есть власть даровать жизнь или смерть. Все зависит от нашего умения и нашего хладнокровия. Иногда нужно ампутировать ногу, чтобы пациент выжил, а иногда — уничтожить плод, чтобы мать могла вести достойную жизнь. И для нерожденных детей, поверь мне, так лучше.

Аврелий снова посмотрел на эти хрупкие руки, что умели убивать и исцелять, и коснулся кончиком пальца скальпеля: тот был остер и коварен.

Он огляделся: тысячи зловещих предметов нависали над ним — расписные вазы, острые инструменты и большое гинекологическое кресло, немая свидетельница криков рожениц.

Эта чуждая, враждебная обстановка, наполненная незнакомыми запахами, отталкивала и завораживала его одновременно.

Гречанка, казалось, заметила его смятение, и ее губы скривились в едва заметной, снисходительной улыбке.

— Смотри, — продолжала она, полностью открывая ларец. — Этим расширяют женские половые органы для осмотра, — объяснила она, протягивая ему спекулум. — А эта трубка служит для вдувания лекарств во влагалище, в то время как банками, приставленными к груди, мы вызываем менструацию.

— А это что? — спросил Аврелий, против воли увлеченный этим арсеналом.

Он взял в руки странную ложечку с рукоятью, заканчивающейся изогнутой лопаточкой.

— Вогнутой стороной вводят мази в матку, а другой — очищают ее после лечения.

— Или после аборта, — закончил за нее патриций.

И, извлекши из футляра длинную бронзовую иглу, спросил с легким отвращением:

— Эмбриосфакт?

— Точно, сенатор. Нечасто встретишь римского магистрата, сведущего в гинекологии!

Аврелий рассказал ей о визите к ее конкуренту.

— Ах, Демофонт, он себе не изменяет! Жадный как гарпия, но говорят, лекарь он неплохой.

— Ты его хорошо знаешь?

— Не очень. Пару раз я уводила у него клиентов, но только тех, что ему не по вкусу, потому что у них кошелек тощий. Ему удобнее подновлять потаскух, чем заниматься сложными случаями.

— Я заметил.

— Но и он играет свою роль: помогает поддерживать в здравии и бодрости богатых посетителей борделя Оппии. Видишь ли, когда девушка заражается, ее тут же вышвыривают. Некоторые приходили лечиться ко мне после того, как Демофонт лишил их работы.

— Но как же ты справляешься, со всеми этими бедняками, что платят тебе курами да салатом?

— У меня есть и богатые клиенты, сенатор. Именно они позволяют мне держать амбулаторию и покупать вот такие инструменты. Ты хоть представляешь, сколько они стоят?

— Но ты проводишь дни среди нищих и оборванцев!

— Не думай, что я делаю это из чистого добросердечия. Болезнь не знает сословий, дорогой магистрат, и я за один день здесь, в этой дыре, узнаю больше, чем все Демофонты Рима во дворцах истеричных матрон.

— Скоро ты, как и твой выдающийся коллега, повторишь, что для изучения медицины нужны поля сражений.

— Что до этого, то вы, римляне, за последние века действительно постарались, чтобы дать нам возможность учиться!

Патриций обиделся: значит, и Мнесарета не была чужда высокомерию эллинов, убежденных, что они — единственные цивилизованные люди в мире невежественных варваров. Аврелий хорошо это знал после многих лет, проведенных бок о бок с Кастором.

— И всему-то вы научили нас, бедных неграмотных вояк, годных лишь на то, чтобы резать друг друга в бою! — уязвленно выпалил он.

— Я этого не говорила. Но чем был бы Рим без оплодотворяющих объятий Эллады? — с иронией ответила она.

— Он был бы просто властелином мира, — тут же парировал патриций, не желая уступать.

Мнесарета рассмеялась.

— Это правда. Мы, со всеми нашими знаниями, даже свободу не сохранили и теперь стали вашими подданными, — признала она с тенью грусти. — Но ты другой, сенатор. Ты мне нравишься, потому что умеешь держать удар. Пару часов назад, когда я заставила тебя ждать, я думала, ты уйдешь в ярости, а может, и вернешься со стражей. А ты вместо этого сел в очередь среди торговок зеленью и мусорщиков.

— О, не приписывай мне смирения и терпения, Мнесарета! Предупреждаю, я ими начисто обделен! Как и любой патриций знатного римского рода.

— Тогда почему ты ждал?

— Я решил, что оно того стоит, когда увидел тебя.

— Оставь, сенатор! — прервала его гречанка. — Эти красивые фразы прибереги для жеманных матрон! Чтобы покорить меня, пары медовых словечек мало!

— Мне ведь еще нужно было получить сведения… — оправдывался Аврелий, в ярости на самого себя за то влечение, что он испытывал к этому несносному созданию.

«Полегче, — говорил он себе, — эту не купишь ни подарком, ни красивой речью. Она тверда как камень. Успокой ее, Аврелий, не дай ей усомниться в тебе…»

— Скажи, ты думаешь, Дина сама вызвала у себя аборт?

— Возможно, не совсем сама. В любом случае, она, должно быть, обратилась к неумехе. К знахарке, может быть, к одной из этих старых вонючих ведьм, что торгуют дрянью под видом чудодейственных лекарств. Или к подруге, к служанке.

Перед глазами Аврелия возник образ Шулы, старой Шулы с этой мерзкой бронзовой иглой в дрожащих от медовухи пальцах.

Он отогнал это видение. Нельзя об этом думать сейчас.

Позже он вернется в гетто и снова допросит старуху.

Но не сейчас.

А что, если гречанка солгала? Что, если это именно она провела злосчастную операцию? Разумеется, она в этом не признается.

Как пробить брешь в ее железной броне? Патриций не собирался так просто сдаваться. Нужно было копнуть глубже, увидеть ее снова.

Найдя благовидный предлог для своего тайного желания, Аврелий пошел в атаку.

— Я хочу отплатить за твое любезное гостеприимство, лекарь. Ты придешь ко мне на ужин? — спросил он с притворным безразличием.

— Ты приглашаешь меня на настоящую оргию, какие устраивают в больших патрицианских домусах, сенатор? С волнующими танцовщицами и яствами-афродизиаками?

— Я опущу музыку и танцы, если они тебе не по нраву. Что до яств-афродизиаков… боюсь, мой повар других и не знает.

— А, яйца чаек, устрицы, омары и куча чабера, полагаю! И подумать только, хватило бы и обычного сельдерея!

— Сельдерея? Правда? Кто бы мог подумать! Мне определенно нужен совет лекаря. Я готов оплатить твой визит!

— Осторожнее, сенатор. Для такого, как ты, счет может оказаться особенно высоким, — предостерегла его гречанка.

— Так ты придешь? — снова спросил Аврелий не без легкой тревоги.

— Конечно, почему бы и нет? — улыбнулась она, провожая его к двери.

На пороге Аврелий помедлил. Ему не хотелось уходить вот так, со смутным чувством, будто с ним обошлись как с дерзким школяром.

Уверенность Мнесареты ужасно его раздражала, но против воли влекла.

Повернувшись к ней, он мягко притянул ее к себе, обвил рукой ее шею и с нарочитой медлительностью поцеловал, сам не понимая, утоляет ли он желание или просто утверждает свое превосходство.

Затем он вырвался из тревожного полумрака амбулатории на залитую светом улицу.

Он вышел в переулок с легкой головой и смутным чувством эйфории. Направляясь к носилкам, он поймал себя на том, что напевает.

Дородная простолюдинка с руками, полными корзин, удивленно уставилась на него, когда он, рассеянный, прошел мимо, не заметив ее и едва не сбив с ног.

Смущенный Аврелий тотчас вновь преисполнился достоинства, приняв то самое серьезное выражение лица, которое ему так трудно было сохранять надолго даже в Сенате во время речей коллег.

Пышная плебейка, уже открывшая было рот для брани, тут же его закрыла, сраженная его суровой осанкой магистрата.

IX

Шестнадцатый день до октябрьских Календ

— Ну как сегодня хозяин, подступиться можно? — осведомился Кастор.

— Попробуй ты, ты же у него свет в окошке. Я с ним и словом перемолвиться не могу! — ответил взбудораженный Парис.

Обстоятельства вынудили двух вольноотпущенников, между которыми никогда не было теплых чувств, заключить хрупкий союз перед лицом серьезной угрозы.

— На меня не рассчитывай, с тех пор как он познакомился с этой женщиной, меня для него больше не существует. Раньше было: Кастор то, Кастор сё. А теперь я будто прозрачным стал! — фыркнул грек.

— Знаешь, зачем он меня вчера вызывал? Хочет, чтобы я велел отремонтировать целую инсулу! К тому же выселил оттуда известного лекаря и уволил арендатора. Отныне плату будет собирать какой-то бродяга, некий Проб, а я должен буду лично заниматься всем остальным. Будто у меня других дел нет!

— И что я должен сказать, если мне пришлось обегать всех ювелиров Рима, чтобы найти того, кто согласится изготовить для него скальпели?

— Я уже вижу, как наш почтенный домус превращается в больницу для нищих! — простонал Парис.

— Эта интриганка на него пагубно влияет. Подумать только, раньше я жаловался на куртизанок, но тех-то он, по крайней мере, наутро выпроваживал!

Пока они изливали душу, подошел удрученный повар.

— Святая Артемида! Мне пришлось перевернуть полмира, чтобы меня купил один из самых утонченных ценителей вкуса в Риме, и что в итоге? Я как раз упражнялся в своих изысканнейших блюдах, когда хозяин мне приказывает: «Простую еду, Ортензий! Хватит этих сложных яств, что губят здоровье! Отныне — много сырых овощей и фруктовых салатов». Скажите на милость, зачем в этом доме нужен хороший повар?

— Можешь не объяснять, Ортензий, нам тоже пришлось давиться твоими сырыми травками за ужином! — вздохнул Кастор.

— И к тому же хозяин стал совсем мало пить. Что мне нравилось в этом доме, так это как вино лилось рекой.

— Он занялся своими поместьями в Кампании, о которых до сих пор почти не вспоминал. Теперь сует нос повсюду и хочет внести бог весть сколько изменений. Я так больше не могу! — Благочестивый управляющий был на грани слез.

Кастор обнял товарищей по несчастью и, подозрительно оглядываясь, словно боясь, что его подслушают, прошептал:

— А вы подумали… что если пагубное влияние этой женщины не ограничится одним эпизодом… что если оно станет постоянным?

Перед выпученными глазами троицы пронеслась череда ужасающих картин.

— Ты ведь не хочешь сказать… — пролепетал Парис, — хозяйка!

Кастор заглянул коллеге в самую душу и тяжело кивнул.

— Нет! Только не здесь! Не в моем домусе! — в отчаянии взвыл управляющий.

Годы обид и вражды испарились в одно мгновение, и двое обнялись, как давно потерянные братья.

— Ну, не надо так, Парис! — утешил его грек, пытаясь совладать с собственной тревогой. — Конечно, это твой дом, мы все это прекрасно знаем. Но по закону, понимаешь, он принадлежит ему. И потом, эта история длится всего с десяток дней. Наши страхи могут оказаться напрасными!

— Да ты посмотри, как хозяин изменился! И он ведь с ней даже не спал! — скулил тот.

— Представь, если она сюда переедет! Потребует проверить счета, захочет управлять прислугой.

— Никаких больше красивых рабынь, никакого вина, — запричитал Кастор.

— Вареные травки, — в отчаянии простонал Ортензий.

И три скорбных голоса слились в жалобном хоре.

— Ты не должен этого допустить, Кастор! Только ты можешь нас спасти! — решительно выпалил Парис.

Грек удрученно покачал головой.

— Сделай это ради Нефер, которую, при ее-то красоте, тут же вышвырнут вон! — убеждал его управляющий.

— Сделай это ради Ортензия, чья карьера будет загублена в самом начале!

— А я мог бы стать поваром императора! — всхлипнул бедный повар.

— Сделай это ради Фабеллия, который вместо того, чтобы блаженно спать в своей каморке, будет вынужден бодрствовать день и ночь! — распалялся вольноотпущенник, вкладывая в свою речь страсть великих ораторов Форума. — Или хотя бы сделай это ради Поликсены. Он забрал ее из лупанария и до сих пор не соизволил позвать к себе в постель. Если бы не твои щедрые усилия, бедняжка рисковала бы провести остаток жизни в целомудрии! Сделай это ради Кармида, ради Модеста, ради Плацида, ради Кореллии…

Кастор, опасаясь, что этот педант Парис перечислит по именам всех ста с лишним рабов домуса, поспешил его успокоить.

Он отеческим жестом положил ему руку на плечо и кивнул.

— Я попробую, друзья, я попробую. Но сейчас давайте заключим священный и нерушимый договор: никаких жен в этом доме!

Руки троих мужчин сомкнулись в безмолвной клятве.

— Я иду говорить с ним! — с мужской решимостью объявил грек и направился к покоям господина.

Аврелий, увы, уже давно был на ногах. В последние дни он рано ложился спать, неизменно и удручающе трезвый.

— Добро пожаловать, Кастор! — весело приветствовал он его. — Ты мне как раз нужен. Тут куча дел, которые нужно разгрести!

«Плохое начало», — подумал слуга, стараясь не падать духом.

— У меня великолепная новость, господин! — с энтузиазмом воскликнул он. — Лоллия Антонина вот-вот вернется в Рим!

Грек с трепетом ждал.

Он пустил в ход лучшую стрелу из своего расшатанного лука. Лоллия была единственной из многочисленных любовниц Аврелия, оставившей сколько-нибудь заметный след, и Кастор достаточно хорошо знал хозяина, чтобы понимать, до какой степени эта аристократичная и безрассудная матрона его влекла.

Да, она тоже была довольно опасна, но, по крайней мере, сражалась честным и предсказуемым оружием: обаянием, лукавством, чувственностью — всем тем, чему всегда можно было противостоять.

А эта Мнесарета… как остановить женщину, которая опутывает намеченную жертву сетью честности, мудрости и благих намерений? Даже хитроумнейший александриец не был готов к подобной схватке! Пустив свою стрелу, грек ждал, когда она достигнет цели, предвкушая эффект.

Но стрела с оглушительным свистом пролетела мимо цели.

— Ах, да? — без особого любопытства произнес патриций и невозмутимо продолжил: — Ты нашел те скальпели, что я просил тебя поискать?

«Непостоянный, ветреный! И доверяй после этого мужчинам», — удрученно подумал слуга, пока его плодовитое воображение спешно искало другой способ отвлечь хозяина.

— Тебе удалось повидаться с семьей Рубеллия, хозяин? — спросил он, надеясь отвлечь внимание патриция от щипцов и бинтов.

— Я велел доложить о моем визите сегодня.

— Отлично, господин, я, как обычно, тебя сопровожу. Я знаю, где они живут: скромный дом за Марсовым полем, близ Винного порта. По дороге живет одна куртизанка, которая…

— Куртизанка? — переспросил сенатор, будто секретарь упомянул какое-то мифическое животное.

— Тебе бы следовало поостеречься, Кастор, я бы не хотел, чтобы ты подхватил какую-нибудь дурную болезнь!

— О, Диана Эфесская, Исида благословенная, Геката бессмертная! — выпалил грек. — Мы уже до этого докатились!

Нубийские носильщики быстро семенили в сторону Марсова поля, направляясь к дому Децима. Кастор следовал за носилками пешком, всем своим видом стараясь походить на верного пса, не мыслящего жизни без тени своего хозяина.

Минуя храмовый квартал, грек поднял глаза к святилищу Исиды, которое Калигула, ценитель египетских обрядов, украсил с чисто восточной пышностью, и благочестиво вознес молитву владычице Нила, прося ее помочь отвратить Аврелия от тех губительных замыслов, что он вынашивал.

На миг он задумался, не подкрепить ли молитву небольшим подношением, чтобы повысить ее действенность, но тут же отбросил эту мысль: его доверие к Бессмертным было не настолько велико, чтобы рисковать ради богини, пусть и весьма влиятельной, своими кровно заработанными сбережениями.

Он послал экономный воздушный поцелуй в сторону храма и пошел дальше.

Тем временем Аврелий велел остановить носилки, чтобы пешком пересечь площадь Септы Юлиевой, задерживаясь у лавок в поисках какой-нибудь антикварной вещицы для своей богатой коллекции.

Кастор увидел в этом прекрасную возможность и поспешил вернуться.

Он нашел хозяина у одного из прилавков: тот вертел в руках александрийское зеркало изысканной работы.

В другие времена слуга задумался бы, какой из многочисленных матрон, с восторгом даривших ему свою благосклонность, оно предназначалось.

Теперь же сомнение даже не коснулось его: эта проклятая гречанка его околдовала!

— Могу я помочь, господин? — подобострастно спросил он, принимая на себя невесомую тяжесть зеркала. — Посмотри на этот браслет, — рискнул он затем. — Как бы он подошел Цинтии.

Тщетно. Аврелий, не слушая его, уже проскользнул между прилавками и вернулся к носилкам.

Нубийцам было приказано не торопиться, и сенатор из-за открытых занавесей наслаждался беспорядочной красотой своего Рима.

Как же Город отличался от всех прочих городов!

Те, построенные с железной геометрией вокруг двух строго перпендикулярных улиц, кардо и декумануса, выглядели упорядоченно и рационально.

Город же разросся в праздничном хаосе без определенного центра, с улицами, что внезапно упирались в здания, площадями, выкроенными из нелепо снесенных кварталов, храмами по соседству со скотобойнями, судами рядом с уборными, борделями стена в стену с самыми знатными домусами.

Выросший, словно огромное древо с тысячью ветвей, Рим был самим отрицанием римского порядка, и именно за это Аврелий любил его, как можно любить лишь женщину — эксцентричную и единственную в своем роде.

Они проехали под гигантскими солнечными часами на Марсовом поле, где часы из разноцветного гранита были вмонтированы прямо в мостовую.

Патриций поднял глаза к высоченному обелиску, который Август вывез из Гелиополя после триумфа над Клеопатрой и Марком Антонием.

Длинная тень указывала на третий час, но Аврелий ей не доверял: он знал, что легкие подземные толчки нарушили ее некогда идеальный угол наклона.

Он предпочел извлечь из туники свой карманный гномон, направить его на солнце и определять время по нему.

Процессия миновала большой Мавзолей, где в величественном круглом кургане покоился прах Августа, Ливии и Тиберия, божественных покровителей рода Юлиев-Клавдиев.

В этом месте дорога поворачивала на восток, к Садам Лукулла, и незадолго до знаменитых садов полководца-гастронома виднелась группа скромных домов.

Патриций знаком велел рабам остановиться.

Семья Рубеллия, древняя, но отнюдь не богатая, жила здесь, в небольшом домусе, и, чтобы свести концы с концами, им пришлось пожертвовать комнатами, выходящими на улицу, сдав их в аренду виноторговцам квартала.

Едва он сошел с носилок, как на утонченного сенатора пахнуло запахом забродившего винограда, едким, как дыхание сотни пьяниц. Зажимая нос краем тоги, он углубился в кишащий жизнью переулок.

Вот где Дина могла познакомиться со своим возлюбленным.

От порта было легко добраться до складов. В конце концов, отец девушки и сам был торговцем вином, хоть и ограничивался только кошерным — единственным, которое его привередливые единоверцы соглашались пить.

Возможно, зоркий Уриил видел, как юная еврейка болтала с язычниками именно у Винного порта.

Вероятно, шайка Флавия пристала к ней, как они обычно делали с одинокими девушками.

Что там говорила Поликсена? Что главарь ее донимал, а Рубеллий за нее заступился.

А дальше слово за слово… первое свидание, тайные встречи, трагедия.

— Входи, сенатор Стаций! — пригласил Децим Рубеллий, протягивая ему хлеб в знак гостеприимства. — Это моя жена Фанния.

Аврелий прошел в вестибюль. Его проницательный взгляд отмечал каждую деталь: вышедшее из моды платье хозяйки дома, выцветшие фрески, посредственное качество обстановки.

Это определенно не было жилищем людей, которые могли бы позволить себе сына-мота.

Обстановка, хоть и пристойная, была почти спартанской, и патриций заметил раба, сновавшего по атрию с полными ведрами: очевидно, даже живя на первом этаже, семья не имела достаточного дохода, чтобы платить высокий налог, обеспечивающий подключение к питьевой воде.

Децим был довольно знатного происхождения, но времена, когда его предки обладали состоянием, достаточным для места в сенате, давно миновали.

И все же Рубеллий якшался с шайкой Флавия, соря деньгами направо и налево.

— Я ищу твоего сына, Децим! — без обиняков начал Аврелий, едва устроившись в таблинии.

Теперь они были одни: Фанния удалилась, бросив короткое «Vale!» и сославшись на неотложные дела.

— Что он натворил? — нахмурившись, осведомился тот.

— Не бойся, мне просто нужно с ним поговорить.

— Зачем? Боишься, он наделал каких-нибудь глупостей?

Децим, казалось, задумался, но потом желание выговориться взяло верх.

— Он всегда доставлял мне хлопоты, этот сынок. Его брат уже в армии, и у него хорошие виды на карьеру. Сестра замужем за всадником, состоятельным, если не сказать богатым. У нас осталось еще пара поместий в деревне, и с них мы имеем все необходимое для жизни. С другой стороны, у нас с Фаннией запросы небольшие, и в наши-то времена, когда все эти чужеземцы приезжают отбирать у нас хлеб, надо благодарить богов, что хоть как-то сводишь концы с концами! Но ему этого мало, у него запросы, у него!

— Возможно, это из-за компании, в которой он вращается.

— Да, этот Флавий и прочие пижоны его сорта! Они вскружили голову моему мальчишке! Вечно по ночам пропадает, по борделям да тавернам, — вздохнул старик. — И наш дом ему уже не годится: у его приятелей у всех есть комнаты в центре, а ты знаешь, сколько стоит аренда! Туники, сотканные служанками, недостаточно элегантны — его драгоценные дружки носят египетские ткани!

— И давно это продолжается?

— Года два, примерно, — покачал головой Децим. — А в последнее время, с этой девчонкой…

— Да? — навострил уши Аврелий.

— Ты поверишь? Рубеллий вбил себе в голову на ней жениться. Ты представляешь? Ему едва исполнилось восемнадцать, а он уже сам себе выбирает жену — какую-то безвестную девчонку, грошовую потаскушку!

— Ее случайно не Дина зовут?

— Дина, да. И кто она такая, позволь спросить? Дешевая шлюха, которую он подцепил в лупанарии? Месяц назад он явился ко мне, свежий как огурчик, объявив, что обрюхатил ее и что мы должны принять ее в дом, со всеми почестями, как порядочную женщину!

— Она была порядочной женщиной, Децим! — не сдержался Аврелий.

— Это он тебя подослал, чтобы меня уговорить, верно? — в ярости вспылил старик. — Неужели он думает, что я на это куплюсь? Да еще с твоей-то репутацией! Вы что, уже и отличить не можете дочь из приличной семьи от девки из борделя? Теперь с рабынями обращаются как с матронами! Если она залетела, сказал я ему, пусть сама и выкручивается: пусть рожает своего ублюдка и выбрасывает на помойку, как все делают! Но нет, он требует, чтобы я готовил красное покрывало, свадебный убор, чтобы принять ее как невестку! Забудь об этом, дорогой мой, сказал я ему, ты все еще под моей опекой, и я как раз договариваюсь о твоем браке с дочерью Квинта Басса, которая приносит в приданое один из самых тучных виноградников на Агро Романо! Куда там этой восточной шлюшке!

— Значит, ты знаешь, что она еврейка! — фыркнул Аврелий, которому было невыносимо слышать, как так говорят о бедной Дине.

— Евреи, египтяне, финикийцы — все они на одно лицо! Приезжают в Рим и отбирают у нас работу. Начинают с тряпки на тротуаре, с летучего лотка на площади, и не успеешь оглянуться, как они уже заняли наши места в лавках. Ты видел, что у меня под домом? Думаешь, много там римлян среди торговцев, что набивают карманы моими деньгами? Некоторые и по-латыни говорить не умеют, а мне пришлось уступить четыре помещения в своем же доме, чтобы они могли открыть свои лавки. А теперь они там обосновались всем своим табором: вечером закрывают лавку и спят там в семеро-восьмером.

Выпад разорившегося пожилого землевладельца, быть может, и был понятен, но Аврелия, любившего свой прекрасный космополитичный Рим, он раздосадовал.

— Значит, ты ответил, что никогда не дашь своего согласия?

— Конечно! Ты хочешь, чтобы я сказал ему: приводи сюда свою иудейку, пусть печет свои опресноки в нашем очаге и зажигает менору вместо светильников для наших Ларов? О, я ему все высказал! И знаешь, что он имел наглость мне ответить?

Старик дрожал от гнева.

— Знаешь, что он сказал мне, своему отцу, отпрыску древнего и почтенного рода?

Аврелий молча ждал, когда узнает о последнем грехе Рубеллия.

— Он сказал, что если я не дам согласия, он сам станет иудеем, чтобы жениться на ней по их обрядам! Он угрожал сделать себе обрезание! — в ярости прокричал тот.

— Не бойся, Децим, — ледяным тоном успокоил его патриций. — Не бойся, что иудейка войдет в твой почтенный дом. Девушка мертва!

— Мертва? — переспросил тот, и в глазах его мелькнуло облегчение.

— Да, мертва. Пыталась избавиться от ребенка. От твоего внука, Децим. И не похоже, что у тебя есть большие надежды на других, — добавил он с продуманной жестокостью. — Почтенные браки твоих старших детей плодов не принесли, или я ошибаюсь?

— Я не знал, мне жаль, — солгал Децим с подобающим случаю лицом. — Ты ее знал?

— Очень хорошо, и уверяю тебя, лучшей невестки ты бы не нашел. К тому же она была очень богата и была единственной дочерью. Не то чтобы это имело значение, разумеется…

— Я не мог себе представить… — пробормотал ошеломленный старик, и на его лице явно отразилась досада на то, что он по глупости упустил столь солидное приданое. — Если бы Рубеллий мне сказал…

— Возможно, твой сын не предполагал, что запах денег перебьет для твоего чуткого носа запах еврейки. Что ж, теперь уже ничего не поделаешь.

Аврелий встал.

— Vale. Желаю тебе в невестки одну из подружек Флавия, с которыми твой сын якшается в борделях. Они-то, по крайней мере, не еврейки!

И с удручающим чувством горечи он покинул комнату.

X

Двенадцатый день до октябрьских Календ

— Она необыкновенна, обворожительна, не похожа ни на кого! — говорил Аврелий.

— Ну, не преувеличивай, — прервал его Сервилий. — И среди римлянок бывали выдающиеся женщины. Фульвия, к примеру, вела легионы на помощь Марку Антонию, а Ливия Августа правила империей почти сорок лет! А что сказать о вдове Германика? Она в одиночку противостояла Тиберию.

— Я не спорю. В политике римские женщины всегда были исключительны, — согласился Аврелий. — Но все они были чьими-то дочерьми, женами или любовницами. А эта женщина независима, она сама по себе.

Кастор метался вокруг полукруглого стола, как зверь в клетке: хвалебные речи хозяина в адрес Мнесареты делали для него невыносимым даже превосходное фалернское, которое он, впрочем, продолжал осушать.

— Конечно, с тем, что творится во дворце, поневоле захочется…

Аврелий вытаращил глаза: подобная фраза в устах светской до мозга костей матроны была, по меньшей мере, поразительна.

— Что же такого серьезного происходит на Палатине?

— Теперь все в ее руках и в руках Палланта. Кое-кто даже утверждает, что они в сговоре и…

«Она», разумеется, была императрицей, прекрасной, юной Валерией Мессалиной Августой, излюбленной мишенью всех римских сплетен.

Выданная насильно замуж в пятнадцать лет за пожилого Клавдия, она уже родила ему двоих детей и сумела полностью завоевать его доверие, до такой степени, что хранила вместо него печать, которой подписывались императорские указы.

К тому же старый принцепс, на словах выказывая большое почтение сенаторам, на деле оставил все управление государством в руках молодой жены и ее верных вольноотпущенников — Палланта, Нарцисса и Побилия, которые уже возвысились до ранга полномочных министров.

— Паллант только что получил в дар поместье на Эсквилине, достойное восточного монарха. И подумать только, у него еще щека горит от пощечины при отпущении на волю! — фыркнул Сервилий.

Это была правда: еще семь лет назад всесильный министр был рабом.

— В наши дни карьеру делают быстро! — улыбнулся Аврелий. — Но я вижу, ты, Помпония, не перестала сомневаться в нашей Августе! Все еще говорят о ее ночных встречах с юными любовниками?

— Над Мессалиной опустилась плотнейшая завеса тайны, — с сожалением сообщила ему Помпония. — Даже я, со всеми моими шпионами среди рабов и служанок, больше ничего не могу узнать!

Аврелий расхохотался: он понимал, что нехватка сплетен для этой матроны была настоящей драмой.

— Расскажи лучше о своем расследовании, Аврелий, — вмешался Сервилий, пытаясь отвлечь жену от ее одержимости похождениями императрицы.

— Я говорил с Децимом, и мне это совсем не понравилось. Но теперь я уверен, что у парня все было серьезно! — ответил патриций и пересказал ему их беседу.

— Кстати, дражайший, я обошла всех лекарей, — пропищала Помпония, снова вступая в разговор. — Но, к сожалению, все отрицают, что имели дело с Диной. Зато я узнала кучу всего, что непременно возьму на заметку!

Аврелий сильно сомневался, что матрона уже не первой молодости нуждается в советах по предотвращению нежелательной беременности, но поостерегся облечь свои мысли в слова.

— Большинство из них, — продолжала тем временем безупречная дама, — прибегают к операции, только если не помогли припарки и зелья. Эти лекари!

— Лекари, тьфу! — фыркнул Сервилий. — Последний, кому удалось меня осмотреть два года назад, прописал мне холодные ванны!

— Но именно так знаменитый Муза исцелил Августа от его упадка сил! — запротестовала Помпония.

— Вот почему у него вечно был насморк! — ядовито парировал ее муж.

— Должен признать, однако, что постоянные простуды избавили божественного Августа от немалых хлопот, — рассмеялся Аврелий. — Например, в битве при Акции, когда против него стояли Антоний и Клеопатра, если бы достопочтенный основатель империи не был простужен, ему пришлось бы сражаться лично, вместо того чтобы посылать вперед своих полководцев. Возможно, его бы убили — вояка из него был так себе, — и у нас сегодня не было бы ни Pax Romana, ни всего мира у наших ног, ни всех тех даней, что позволяют нам так комфортно жить. Так что, как видишь, лекари играют в истории важную роль.

— Да замолчите вы, я еще не дошла до самого главного. — И, сделав свою обычную эффектную паузу, Помпония продолжила: — Ваша Мнесарета не в почете у коллег из-за своих бросовых цен, но вот профессиональной репутации у нее хоть отбавляй! Похоже, она провела почти чудотворную операцию!

Пышногрудая матрона самодовольно огляделась, упиваясь тем, что наконец-то завладела вниманием обоих мужчин.

— Одна женщина, имени я назвать не могу, потому что это весьма известная особа, носила в себе мертвого ребенка и никак не могла его родить. Мнесарета проникла ей в матку скальпелем и раскромсала плод прямо в материнском чреве, а потом извлекла его по частям. Пациентка, уже обреченная на смерть, не только выжила, но и полностью исцелилась! Говорят, хирургов, способных на такую операцию, — единицы!

— По частям… — слабо пробормотал Сервилий, и ароматные куски гусиного паштета, которыми он наслаждался, превратились у него во рту в пепел.

— Восхитительно! — воскликнул Аврелий.

В этот миг вошел Кастор, мрачно возвещая о прибытии долгожданной гостьи.

Гречанка появилась в проеме двери во всем сиянии своей строгой элегантности. И в этот раз ее волосы украшала лишь повязка, что, проходя по лбу, поддерживала их на затылке.

Античный пеплос, фасона, которого в Риме давно не видели, ниспадал с ее прямых плеч мягкими складками, перехваченными под грудью поясом, точь-в-точь как лента, обвивавшая ее голову.

Она была само воплощение простоты и гармонии.

Аврелий, поднявшись, представил ее.

Сервилий был очарован с первого взгляда, в то время как его недоверчивая половина внимательно разглядывала вошедшую, словно пытаясь найти в ней какой-нибудь искусно скрытый изъян. Одного завистливого взгляда ей хватило, чтобы мысленно сравнить свой сложный парик из индийских волос с шелковистой гривой Мнесареты, которой не требовалось никаких ухищрений, чтобы притягивать ласкающую мужскую руку.

«Зато у нее морщины! — злорадно утешила она себя, — и, хоть и кажется девчонкой, ей, должно быть, уже за сорок!»

Пышная дама, сама давно и довольно бесславно перешагнувшая этот роковой возраст, не могла простить другим женщинам умения сохранять свежесть с годами.

Поэтому с враждебным чувством она осыпала гостью витиеватыми комплиментами и изысканной лестью.

— Моя подруга, — тем временем объяснял Аврелий Мнесарете, — помогает мне в расследовании дела, о котором я тебе говорил, и узнала от разных лекарей великое множество рецептов для прерывания беременности. Мне бы хотелось услышать твое мнение: я убежден, это поможет нам найти виновника смерти Дины.

Гречанка выслушала многословные объяснения Помпонии с олимпийским снисхождением.

«Какая же она несносная, — размышляла тем временем матрона, — и подумать только, мой Аврелий, кажется, от нее без ума!»

Ее муж же, напротив, взирая на изящную ученую даму, пересматривал свое отношение ко всему сословию лекарей и лишь ждал момента, когда его словоохотливая супруга умолкнет, чтобы выложить целый список недугов, внезапно его одолевших.

— Да, действительно, папоротник женский и керинийское вино могут быть довольно эффективны, — уточняла тем временем Мнесарета. — Это вино делают из растений, что растут в тесном симбиозе с чемерицей, чьи целебные свойства хорошо известны. Их советовала еще Аспасия из Милета, много веков назад.

— Какая Аспасия, любовница Перикла? — вмешался Сервилий, желая блеснуть эрудицией.

— Нет, ее тезка, — с улыбкой разочаровала его гречанка.

Добряк-всадник, залившись краской, больше не осмеливался и рта раскрыть и попытался утешиться угрем под соусом.

— Очевидно, девушка попала в руки одной из тех знахарок с репутацией ведьмы, что лечат болезни амулетами и магическими формулами. Беда в том, что иногда они берутся и за скальпель!

— А вы знаете, что Музоний Руф призывает женщин не делать абортов? — спросил Сервилий, обращаясь ко всем и ни к кому в частности, цитируя философа, с которым и Аврелию доводилось встречаться.

— Да, стоики не одобряют прерывание беременности, но это кажется мне странным. Все знают, что плод становится человеком лишь в момент рождения! Разве не правда, что душа, жизненное дыхание, — это воздух, проникающий в легкие ребенка в миг отделения от материнского тела? — ответила ему Мнесарета.

— Но, Сервилий! Было бы сущим абсурдом считать зародыш полноценным человеческим существом! — возмущенно подхватила Помпония. — Такими темпами придется избегать даже предохранения от зачатия!

— Именно это и утверждают некоторые евреи, — уточнил Аврелий. — Подумать только, в их священных текстах рассказывается, как Бог покарал некоего Онана за то, что тот напрасно проливал семя!

— Неслыханно! — воскликнула матрона. — Впрочем, если посмотреть, что запрещают евреи… невероятно, как им нравится усложнять себе жизнь. Все эти нечистые яства, еженедельный отдых…

— Да перестаньте вы говорить о евреях! — вмешался Сервилий. — У нас в гостях дама из одного из прекраснейших городов мира! Расскажите нам лучше о Пергаме!

— Пергам! — вздохнула Мнесарета. — Как его описать? Алтарь Зевса и Афины, святилище Деметры, террасы гимнасия… и главное — храм Асклепия, вашего Эскулапа, бога медицины! Проспект, что ведет к нему, шириной в восемьдесят локтей, столько паломников стекается туда каждый день! Там, в святилище Гигиеи, покровительницы здоровья, верующие погружаются в священный сон и часто выходят из него исцеленными.

— Возможно ли это? — спросил скептик Аврелий, не способный верить в чудеса.

— Уверяю тебя, это правда, — серьезно подтвердила Мнесарета. — В том числе и потому, что многие страдальцы поражены не настоящим физическим недугом, а тем, что мы называем болезнями души. Есть, к примеру, люди, охваченные тревогой, что чувствуют спазмы под ложечкой, или боязливые дети, страдающие от необъяснимой лихорадки, есть даже паралитики, которым ходить мешает не немощь ног, а разум. Для всех них вера — великая целительница. Они приходят в святилище, молятся, верят, и некоторым, хоть и не всем, действительно становится лучше!

— Невероятно! — все еще не веря, прокомментировал Аврелий.

— Это не чудо, сенатор, по крайней мере, не в общепринятом смысле. Верующие обращаются к богам, полные надежды, и сами совершают свое исцеление, устраняя причины, вызвавшие появление самых странных симптомов.

— Но тогда, по той же причине, тот, кто убежден, что совершил деяние, за которое боги могут наказать его болезнью и смертью, может заболеть по-настояшему!

Аврелий думал о Дине, о тысячелетней иудейской традиции, где бог спускался с небес, чтобы лично карать грешников.

— Теоретически да, — задумчиво согласилась Мнесарета. — Мне и вправду доводилось видеть случаи, когда твердое убеждение в совершенном грехе заставляло пациента наказывать себя необъяснимыми болями.

— А настоящие больные, те, что поражены эпидемиями и инфекциями?

— Для тех есть мы, лекари. В Пергаме одна из лучших школ в мире, почти такая же знаменитая, как Музей в Александрии. И именно туда я хочу однажды отправиться, в Александрию, — призналась она.

Патриций слушал ее в недоумении. Женщина в александрийском Музее! Не то чтобы это было невозможно, такие случаи бывали… но это было трудно, ужасно трудно, особенно для упрямицы, которая упорно лечит рабов и нищебродов, вместо того чтобы обхаживать влиятельных особ.

Сделать карьеру она могла бы, лишь облегчая пустячные недомогания богатых матрон, а не заправляя скромной амбулаторией в захудалом квартале.

Аврелий снисходительно улыбнулся.

Музей был лишь мечтой. Удел Мнесареты — Город, а не Восток с его женоненавистническими предрассудками.

С небольшой помощью от влиятельного лица…

«У всего есть цена, — думал сенатор, — и он ее убедит».

Когда гости разошлись, он настоял, чтобы она осталась.

Он был богат, знатен, влиятелен, да и собой недурен. Чего еще могла желать эта своенравная гречанка?

Кастор со своего наблюдательного поста между колоннами перистиля видел, как женщина ловко уклоняется от ухаживаний своего гостеприимного хозяина.

— Ты не знаешь, кому нужен умелый греческий секретарь, Парис? — мрачно осведомился он у управляющего, который остановился рядом, чтобы тоже пошпионить.

Двое старых врагов, объединенные несчастьем, с сердцами, полными дурных предчувствий, наблюдали, как посрамленный хозяин провожает Мнесарету к двери, с трудом вырвав у нее обещание новой встречи.

XI

Одиннадцатый день до октябрьских Календ

Сенатор Стаций возвращался в Трастевере.

Записка, похожая на прощание перед побегом, угрозы Флавия, решение Рубеллия сделать обрезание. Некоторые ответы должны были найтись там, в еврейском квартале.

Кастор, снова переодетый александрийским торговцем, наводил справки, но не смог найти и следа новообращенного среди иудейских общин столицы.

А ведь примкнуть к моисеевой вере было непросто: ревностно оберегавшие свои традиции, иудеи не искали прозелитов и, прежде чем принять адепта, подвергали его суровому послушанию.

И все же никто не знал Рубеллия.

Убежденность Мнесареты в том, что настоящий лекарь вряд ли бы допустил ошибку при операции, тоже возвращала его к дому Дины.

Зачем выдумывать какую-то мифическую знахарку, если девушка жила под одной крышей со старухой, которая, какой бы ненадежной ни была, годами оставалась ее единственной подругой и советчицей? Глупо было бы искать далеко, не изучив внимательно то, что рядом. Разгадка драмы могла быть здесь, в нескольких шагах от места, где умерла Дина.

Сильнее всего подозрение, само собой, падало на кормилицу. Если бы не та фраза на греческом! Но говорила ли умирающая девушка по-гречески на самом деле? Насколько можно было доверять показаниям Мордехая, обезумевшего от горя? «Храни свои добрые качества» — или что-то в этом роде.

Бессмысленная фраза на языке, которого Дина даже не знала.

Аврелий, еще до того, как узнал о Рубеллии, даже предполагал, что девушка была любовницей какого-то выходца с Востока, если только… говорить о любви по-гречески было так модно… это могла быть фраза, которой ее научил сам Рубеллий, прозвище, а может, и пароль. Для побега.

Патриций бродил под домом Мордехая, прихватив с собой огромный кувшин медовухи, чтобы расположить к себе старую пьянчужку, и нарочно выбрал этот день, чтобы застать ее одну.

Он попробовал постучать.

Ничего. Дверь, как обычно, была заперта.

Шула никогда не выходила, говорил его друг. Весьма вероятно, что она затаилась в своей комнате, притворяясь, что ее нет дома.

Аврелий быстро оценил высоту окон и, убедившись, что его никто не видит, ловким прыжком взобрался на деревянный балкон, опоясывавший здание.

Комната кормилицы должна была находиться на этом невысоком этаже. Ставни были закрыты, но сенатор долго тряс их, уверенный, что рано или поздно добьется ответа.

Наконец ему послышался какой-то шум внутри, и в неожиданно появившейся щели на миг мелькнул заплывший, красный от вина глаз.

Аврелий поднял перед собой кувшин с медовухой, словно пропуск, и створка медленно отворилась до конца.

Сенатору пришлось немало потрудиться, чтобы удержать кувшин вне досягаемости старухи, пытаясь при этом вытянуть из нее хоть какие-то признания.

— Что ты сделала с Диной? — властно спросил он.

— Ничего, я ничего ей не делала!

— Лжешь! — крикнул Аврелий, схватив кормилицу за края одежды и слегка встряхнув ее.

Понимала ли она в этот миг, что ее воспитанница мертва?

— Я не виновата, что это не сработало! — заблеяла Шула, хныча.

Длинная дрожь пробежала по спине патриция.

— Что не сработало? — прошептал он.

— Я знаю, что нельзя! Господь сказал не поклоняться идолам! Но это был всего лишь маленький амулет! Она, наверное, сняла его, потому он и не подействовал.

— Какой амулет? — разочарованно осведомился римлянин. Возбуждение, которое он испытал мгновение назад, когда поверил, что близок к истине, бесследно улетучилось.

— Это был медальон, мешочек из оленьей кожи, а в нем два червячка, из тех, что водятся в голове у фаланги. Я купила его на свои сбережения у одной знахарки для моей Дины. Все знают, что в голове у этого мохнатого паука живут гусеницы, которые, если носить их на груди, не дают зачать. Но она, наверное, сняла его… глупышка, она в такое не верила. Я не виновата, что она забеременела!

— Значит, ты знала о ребенке, старая лгунья! — взорвался Аврелий. — И ты помогла ей избавиться от него, верно? Чем ты ее напоила? Змеиной кровью? Соком аспида?

Старуха в ужасе отбивалась.

— Или ты использовала ту длинную иглу… — Патриций содрогнулся при мысли о хрупкой Дине, доверившейся дрожащим рукам пьяницы.

— Нет, господин, нет! — простонала Шула, бросаясь на пол и пытаясь обнять его колени. — Это правда, я пыталась ей помочь. Но это было раньше, до того, как она решила оставить ребенка!

— Помочь, значит? — набросился на нее патриций. — И как же?

— Я послала ее к гадалке, которая продала мне амулет. Но не говори Мордехаю, он выгонит меня из дома! Я бедная старуха, у меня никого на свете нет. Кто меня накормит?

— Напоит, ты хотела сказать! Ну, рассказывай о знахарке, живо!

— Я знала ее мать… она предсказывала будущее. Когда бедная Рахиль умерла, я осталась единственной женщиной в доме, а для евреев нехорошо, когда вдовец остается один. В молодости я была почти красива, ты не поверишь. И звали меня Шуламит, как прекрасную Суламиту, что утешала старость нашего Мессии Давида. Я надеялась, что, живя под одной крышей, хозяин однажды… Я была уже не девочка, это правда, но и он был в годах и не мог требовать многого. Но дни шли, а я оставалась служанкой, чем-то вроде предмета мебели, к которому так привыкают, что перестают замечать. Тогда я решила что-то предпринять. Я слышала об одной колдунье, говорили, она творит чудеса. Я пошла к ней, и она попыталась мне помочь. К несчастью, звезды были ко мне неблагосклонны. Даже любовное зелье не подействовало на Мордехая. Вот так от разочарования я и начала пить. Но к гадалке я все равно ходила, привыкла, это был единственный светлый миг за всю неделю. Моя единственная отрада. Потом знахарка умерла, и ее место заняла дочь. У нее-то я и взяла амулет.

— И ты послала к ней Дину!

— Да, но это было раньше, когда она еще хотела избавиться от ребенка. Потом она передумала: решила бежать со своим парнем.

Записка! Значит, Дина просила у отца прощения за побег с Рубеллием.

— Когда она хотела уйти?

— В ту же ночь. Но к вечеру она уже была мертва.

— Как зовут знахарку?

— Эрофила. У нее лавка близ Винного порта.

Аврелий задумался. Если молодые люди решили бежать, Рубеллий, очевидно, ждал Дину в условленном месте и, должно быть, забеспокоился, когда она не пришла.

Если только не он сам был виновником ее исчезновения.

Шула тем временем пришла в себя, и в ее покрасневшем глазу блеснул подозрительный огонек.

Аврелий поднял кувшин с медовухой и покачал им.

— После несчастья он не осмелился явиться сразу. Она велела ему ждать, что бы ни случилось, они не в первый раз меняли планы в последнюю минуту. Дина, бедняжка, вечно была под надзором этого подозрительного Элеазара. Но в конце концов юноша не выдержал и вошел в дом, когда Мордехая не было.

— Когда? — затаив дыхание, спросил римлянин.

— Два дня спустя, нет, может, три. Не помню. Он ждал ее и ждал… боялся, что она передумала! — Взгляд старухи стал злобным. — Я сказала ему, что она умерла. Он аж окаменел! Так ему и надо, негодяю! — с нажимом заявила она, протягивая руку к медовухе.

Аврелию надоело это перетягивание каната, и он отдал кувшин.

Кормилица жадно отпила, и благотворное действие напитка тут же сделало ее более разговорчивой.

— Я его пинками выгнала, а когда пришел Элеазар…

— Элеазар! — встревоженно воскликнул Аврелий. — Ты ведь не сказала ему о Рубеллии! Тот способен его убить!

— Еще как сказала! Уже неделя прошла. Да какая разница? Если убьет, одним гоем меньше станет! — пробормотала Шула, уже полностью во власти хмельного напитка.

Аврелий бегом спустился по деревянной лесенке и оказался на площади.

Дом Элеазара был недалеко, и он поспешил туда, хотя и знал, что не застанет его: этот безумный фанатик, должно быть, уже давно ищет Рубеллия.

Дверь была заперта.

Не заботясь о том, увидят его или нет, сенатор с силой налег на нее плечом.

Створка тут же поддалась: молодой еврей был не настолько богат, чтобы защищать свое добро надежным замком.

Внутри каморки стоял неприятный, затхлый запах.

Повсюду была разбросана одежда, очевидно, впопыхах вытащенная из открытого сундука на полу.

Среди одеял на кровати, рядом с молитвенным таллитом в черно-белую полоску, пустые ножны от сики были недвусмысленным обещанием смерти.

***

— Эрофила? Да конечно, знаем! — рассмеявшись, воскликнул один из грузчиков и, оповестив остальных рабочих, вызвался его проводить. — К ней отовсюду приходят, знаешь ли. Не стыдись, с каждым бывает, рано или поздно!

Аврелий с подобающим случаю видом кивнул, не имея ни малейшего понятия, что имеет в виду рабочий.

— Вот, это здесь. Удачи! — пожелал ему юноша, принимая несколько монет. — А как поправишься, у меня есть пара мест, куда тебя сводить. Увидишь! — подбодрил он его, тяжело хлопнув по плечу. — Давай! Давай! Ты еще молод. Через пару дней все наладится!

Следуя за приглашающим голосом, патриций с сомнением спустился по деревянной лесенке, ведущей в закуток, скрытый от глаз прохожих ветхой занавеской.

— Ну, располагайся! Бояться нечего!

Аврелий шагнул в полумрак, пытаясь разглядеть того, кто так радушно его приветствовал.

Лавчонка была увешана полками, заставленными амулетами и статуэтками.

На столике, грубо расписанном знаками зодиака, громоздились десятки порнографических изображений, самых непристойных из тех, что патрицию когда-либо доводилось видеть.

Идя на голос, Аврелий нагнулся, чтобы пройти в низкую дверь, и ударился головой о лампу в форме фаллоса, свисавшую с притолоки.

Подняв глаза, он увидел, что над его головой нависает целый лес светильников в форме фаллосов.

— Ну-ну, для Эрофилы нет секретов! — Пышнотелая женщина, закутанная в выцветший плащ, на котором в более благополучные годы были вышиты шелком созвездия и астрологические символы, теперь поблекшие, с материнской заботой вышла ему навстречу.

Патриций уже было открыл рот, но был остановлен возмущенным жестом женщины.

С некоторым беспокойством Аврелий увидел, как перед его носом в бешенном ритме, который, по замыслу колдуньи, должен был быть соблазнительным, затряслись две огромные молочные груди.

— Ничего не говори! Эрофила уже все знает! Звезды предупредили меня, что ты вот-вот придешь, и я здесь, чтобы помочь тебе!

Все более недоумевая, сенатор настороженно последовал за ней.

— Именно самые мужественные юноши, в самом расцвете сил, испытывают подобные затруднения. Но не печалься, у меня есть готовое средство! Скажи, с кем это случилось в первый раз?

— Что случилось? — спросил Аврелий, с ужасом начиная понимать суть недоразумения.

— Эх, бог Приап порой жестоко шутит! Завидуя мужской силе смертных, он лишает их этой силы в самый неподходящий момент! Бьюсь об заклад, ты давно не приносил ему жертв! — продолжала тараторить женщина. — Богов надо задабривать! Вот, за пять ассов я могу дать тебе это особое заклинание! — прочирикала она, протягивая ему свиток папируса. — Оно из Египта и известно лишь последователям Тота, великого бога, что дарует нам силу прорицания. А это — безотказное волшебное зелье: всего десять ассов, и результат гарантирован. Прими его за несколько минут до, обязательно читая молитву. Женщины будут в восторге. Ты сравнишься с Юпитером с Европой, с Марсом с Венерой, с быком с Пасифаей… говорят, даже Минос был обязан своей славой неутомимого любовника этому порошку!

— По правде говоря, я…

— Нечего стыдиться, юноша! Звезды уже возвестили мне, что мне суждено решить твою проблему!

Смущенный и сбитый с толку, Аврелий счел за лучшее не спорить, надеясь, что никто, абсолютно никто не видел, как он входил в логово колдуньи: годы упорных трудов, потраченных на создание прочной репутации сердцееда среди матрон столицы, были бы вмиг сведены на нет.

— Я также хотел бы узнать об одной девушке. Той, что приходила сюда, чтобы избавиться от беременности. Ее послала некая Шула.

— Шула! Она была отличной клиенткой моей матери, конечно, я ее знаю! И девочку тоже помню. Это было два месяца назад!

— Что ты ей дала?

— Но она же хотела сделать аборт! Эрофила не помогает делать аборты! Я нахожусь под покровительством Великой Матери, которая взращивает и нивы, и чрева женщин. Я бы оскорбила ее, погубив росток. Богиня дала мне силу исцелять бессилие и холодность. Мое зелье безотказно: всего семь ассов, результат гарантирован или деньги назад! Если же хочешь, чтобы родился мальчик, — три асса сверху, — с удовлетворением заключила она.

— Хорошо, Эрофила, спасибо. Я возьму лекарство, — разочарованно заверил ее Аврелий, расплачиваясь и собираясь уходить.

Но ведьма удержала его, извиваясь и подступая ближе.

— Слушай, красавчик, для большей уверенности… почему бы тебе не попробовать зелье прямо сейчас? Я могу воззвать к Приапу, пока оно действует. Многие мои клиенты решили свои проблемы со мной. Эрофила благословлена самой Венерой! Всего один сестерций сверху!

— Святые боги! — Ошеломленный Аврелий возвел глаза к небу. — Я благодарен за твое щедрое предложение, но у меня ужасно болит голова. И потом, у меня нет ни сестерция, — солгал он.

— Ты очень милый мальчик! — прочирикала Эрофила, ластясь к нему, как кошка. — Значит, я исцелю тебя бесплатно.

— Я тронут, но право же, не могу, — замялся патриций, спешно подыскивая вескую причину. — Я дал обет Венере: поклялся не пытаться снова, пока не принесу ей в жертву белую голубку. Богов надо задабривать, ты сама сказала. Давай так: я иду в храм, несу голубку и возвращаюсь! — ободряюще пообещал он, на полной скорости выскакивая из закутка.

— Голубка? Всего шесть ассов! — кричала ему вслед колдунья, пока он, низко опустив голову в надежде остаться неузнанным, исчезал за углом.

XII

Десятый день до октябрьских Календ

Проведя почти бессонную ночь, Аврелий долго бродил по городу, охваченный унынием.

Слишком многое в этой истории не сходилось.

К этому моменту он уже смог с достаточной точностью восстановить действия Дины. Девушка пыталась избежать беременности, воспользовавшись глупым амулетом Шулы.

Затем, забеременев, была направлена к Эрофиле, где, если гадалка говорила правду, ничего не добилась.

Сразу после этого, возможно, по совету кого-то из лупанария, она добралась до Демофонта, но даже не набралась смелости войти.

Следующим этапом была амбулатория Мнесареты, и здесь она наконец нашла помощь.

Условия были уже оговорены, цена оказалась бы доступной. Но в этот момент что-то заставило ее отказаться — вероятно, обещание возлюбленного жениться на ней.

Но затем Рубеллий столкнулся с жестоким отпором отца, и, возможно, Дина отступила, поняв, что семья Децима ее никогда, ни за что не примет.

И, возможно, в отчаянии она решила немедленно сделать аборт, не дожидаясь встречи с женщиной-лекарем, и поспешно выйти замуж за Элеазара.

А потом — трагедия, исчезновение Рубеллия, жажда мести жениха-еврея.

Элеазар уже давно шел по следу человека, разрушившего его жизнь.

Почему Аврелий испытывал столько сочувствия к этому избалованному мальчишке, который обольстил его Дину? Почему он чувствовал эту отчаянную потребность найти его, уберечь от меча Элеазара? Еще недавно он счел бы юного римлянина циничным соблазнителем, бросившим в беде неопытную девушку.

Теперь же он представлял, как тот долго ждал, терзаясь мыслями о любимой женщине, которая, без его ведома, собиралась его покинуть.

Но Шула говорила, что ее воспитанница решила оставить ребенка.

И это должно быть правдой, иначе зачем бы ей пропускать встречу с Мнесаретой? А что, если она все-таки пошла туда? Что, если, вопреки всему, гречанка потерпела неудачу — почему бы ей тогда не признаться? Она тоже человек и, как все, могла ошибиться.

Да. Мнесарета могла провалить операцию, но скрывать свою ошибку, отказавшись помочь жертве, — в это он поверить никак не мог.

А что, если солгала Эрофила? Эта история с обетом богине плодородия… гадалка не казалась из тех, кто мучается угрызениями совести.

И все же патриций не мог представить и ее выбрасывающей на улицу умирающую девушку.

Вульгарная, развязная, доступная, но не убийца!

Убийство.

«Ее убили».

Однажды Шула уже притворилась слабоумной, а затем показала, что куда более в своем уме, чем хотела казаться.

Что, если она знала еще больше об этом деле? Старуха вела себя так, словно и не помнила неосторожной фразы, брошенной в пьяном угаре.

И потом, были и другие возможности: например, Демофонт, или сама Оппия, которая в молодости была повитухой.

Дина часто бывала в лупанарии, чтобы встретиться с Рубеллием. Ничего не стоило Оппии предложить ей уладить проблему.

Аврелий огляделся. Блуждая в мыслях, он прошел уже немало и в этот момент спускался по склону Капитолия к Форуму.

Он решил быстро пересечь многолюдную площадь, чтобы его не узнал какой-нибудь проситель с готовой наготове мольбой.

Низко опущенная голова и деловитый вид позволили ему невредимым добраться до храма Диоскуров, но перед большой книжной лавкой Созиев усердный служащий счел своим долгом зычным голосом поприветствовать одного из лучших клиентов:

— Ave, сенатор Стаций!

Аврелий тут же его оборвал и на миг поверил, что пронесло.

Но увы, знаменитое имя, произнесенное во весь голос, уже привлекло всеобщее внимание.

— Аврелий! Я давно тебя ищу! — остановил его всадник, погрязший в долгах. — У меня есть для тебя по-настоящему выгодное дело!

— Благородный господин, — проскулил старый вольноотпущенник, вечно нуждавшийся в деньгах, дергая его за рукав.

— Публий, сокровище мое! — кричала тем временем издалека модная куртизанка, чьими услугами утонченный патриций остался весьма недоволен.

Внезапно в толпе просителей Аврелий с ужасом заметил призрачную фигуру Лентула, который пытался ухватить его костлявой рукой, высунувшейся, словно гарпун, из складок тоги.

— Стаций! Где ты пропадал вчера в Курии? — скрипел старый зануда. — Мы голосовали за постановление чрезвычайной важности!

Лентул был сверх того, что мог вынести молодой сенатор в его душевном состоянии.

Повернувшись спиной к просителям, он молнией влетел в лавку Созиев и, выскочив через заднюю дверь, пустился в бесславное бегство, как вдруг очутился перед домом весталок.

Он перевел дух и поднял взгляд к Палатинскому холму. На этом холме решались судьбы мира, оттуда всемогущий Цезарь правил бескрайней империей.

«Бедный Клавдий», — подумал патриций. Более пятидесяти лет им пренебрегали и над ним смеялись, а потом, в один прекрасный день, он оказался на вершине власти, избранный императором против своей воли.

Аврелий помнил его еще простым гражданином, которого все избегали, несмотря на его блестящий ум. Они не раз встречались в библиотеке Азиния Поллиона, которая, как и все прочие в Риме, всегда была открыта для публики.

Острый ум зрелого ученого очаровал юношу, и он стал одним из его немногих друзей.

Но с тех пор как ученый товарищ по чтению стал божественным Цезарем, Аврелий больше его не искал. Он был горд и предпочитал не искать покровительства, чтобы жить как свободный человек и римский гражданин.

Тем более, если однажды ему и вправду понадобится его потревожить, кто знает, вспомнит ли о нем старый калека? Слишком многие теперь ему льстили.

Погруженный в эти мысли, Аврелий дошел до начала Аппиевой дороги.

Оставив позади длинный силуэт Большого цирка, он углубился в улицу. Викус Скаури должен был выходить где-то здесь, слева от него.

Наконец он его нашел и через несколько мгновений был в лупанарии.

Оппия, казалось, не удивилась, снова увидев его, но прием сразу стал куда менее теплым, когда выяснилось, что патриций пришел не за ее девочками.

Уже сама покупка, а точнее «реквизиция», Поликсены настроила содержательницу притона против магистрата. Его же высокомерный вид был ей почти невыносим.

Но, как известно, клиент всегда прав, и лучше все-таки со всеми поддерживать хорошие отношения, тем более что сенатор Стаций, похоже, был в добрых отношениях с тем очаровательным александрийским принцем.

— Рубеллий здесь? — грубо спросил Аврелий.

Сводница бросила долгий, алчный взгляд на его набитый кошель.

— И не жди вознаграждения, женщина, — предостерег он. — Радуйся, если я не упеку тебя в Мамертинскую тюрьму!

Призрак ужасной темницы так встряхнул эту жердь, что она поспешно решила сотрудничать.

— Нет, — осторожно ответила она, оставив фразу незаконченной.

— Я прекрасно знаю, что он был у тебя в последние дни, — бросил патриций.

Оппия взвесила общественное положение и влияние собеседника. Да, этот человек мог доставить ей большие неприятности. Лучше поступиться профессиональной сдержанностью и ответить начистоту.

— Он был здесь, но ушел несколько дней назад.

— Он сказал, куда?

— Нет, но один из слуг слышал, как он спрашивал, когда отходит судно в Остию.

Остия.

Неужели Рубеллий хотел уплыть в далекие края?

— Сколько раз он приходил с девушкой?

— Много, благородный сенатор, много. Он был так влюблен! Я давала ему комнатку на заднем дворе. Они вызывали у меня такую нежность, эти два голубка!

«Особенно потому, что платили не торгуясь», — подумал Аврелий.

— Мой друг Кастор, — сказал он, используя имя вольноотпущенника как волшебный ключ, — говорил мне, что когда-то ты была повитухой. Почему же теперь ты посылаешь своих женщин к этому грабителю Демофонту?

— Мне пришлось бросить это дело много лет назад. Знаешь, несчастный случай, — ответила Оппия, показывая ему правую руку: три пальца были или казались совершенно неподвижными. — Я не знала, как сводить концы с концами. К счастью, среди моих юных клиенток нашлась пара, которая была не прочь немного подзаработать. Так я и начала, с двух девочек, а теперь посмотри: мой бордель — один из самых престижных в Риме, — с гордостью заключила она.

Патриций повертел ее руку в своих, затем, без предупреждения, вонзил острый ноготь ей в подушечку пальца и сильно нажал.

Она даже не вздрогнула.

Затем капля крови обагрила палец.

Оппия недоуменно посмотрела на него, но возразить не посмела.

Патриций одобрительно кивнул.

— Окажи мне милость, сенатор, — смиренно взмолилась сводня. — Не говори своему другу-греку о моей руке, он не заметил. Он мне дорог, и я бы не хотела, чтобы из-за этого маленького изъяна…

Аврелий удивленно уставился на нее.

Забавно, что эта ужасная развалина, в своем полном убожестве, беспокоится о каких-то пальцах. Ей бы лучше прятать обрюзгшее лицо, дряблые руки и иссохший живот.

«Но женское тщеславие есть женское тщеславие», — размышлял Аврелий. Кто знает, сколько раз Оппия списывала на это крошечное несовершенство неизбежные и жгучие отказы, на которые обрекали ее возраст и внешность.

«Тяжело стареть, особенно блуднице», — сказал он себе, торжественно обещая ей хранить тайну.

— И еще одно… я хочу видеть комнату, куда Рубеллий приводил свою девочку. Кастор сказал мне, что там есть надписи.

— Да-да, память обо всех влюбленных парах. Пойдем, посмотри, это так трогательно!

«Еще бы тебя это не трогало, старая шлюха, ты на этом, небось, состояние сделала», — снова подумал он, следуя за ней по коридору.

В спальню проникало мало света.

Ложе было каменным, покрытым лишь тонким тюфяком.

На голых стенах не было и следа эротических росписей, как на верхнем этаже: тайным любовникам приходилось довольствоваться малым.

Вверху широкая щель в стене обеспечивала воздух и свет для соседней комнаты.

— Ты и ту сдаешь? — с любопытством спросил патриций.

Возможно, кто-то наблюдал за молодыми людьми.

— Нет, та для одной независимой. Она платит мне за год вперед и приходит, только когда ей вздумается.

— Не знал, что ты держишь вольных проституток.

— Только ее, потому что она особенная. Своими танцами она привлекает уйму клиентов. Но мужчин она выбирает сама. Ее любимчик сейчас — Флавий.

— «Золотая женщина», — воскликнул Аврелий, внезапно вспомнив то сладострастное видение, что так поразило его на празднике.

— Да, ее так называют. Уже несколько дней не показывалась, но вернется. Она может приходить и уходить, когда ей заблагорассудится, ее не связывает никакой контракт.

— Покажи мне ее спальню.

— Не могу, она заперта!

— Открой!

— Ключи только у нее!

— Ну-ну, не хочешь же ты меня уверить, что у тебя нет отмычки, способной открыть любую дверь в твоем борделе? А что, если клиенту станет плохо? — сказал Аврелий, позвякивая кошельком.

Алчность взяла верх над всеми сомнениями Оппии.

— Пойдем, но никому ни слова. Только потому, что ты друг того принца. Ты ведь дашь ему знать, что я тебе помогла, правда?

Другая спальня была почти точной копией первой, за исключением сундука, стоявшего у смежной стены.

Аврелий поднял крышку, ожидая, что она окажется запертой.

Но сундук был открыт. Ряд великолепных масок из драгоценного металла аккуратно лежал среди свертков дорогих тканей.

В комнатке разлился сильный запах амбры.

Патриций порылся в легких шелках. На дне сундука он наткнулся на гладкую изогнутую поверхность, и его пальцы сомкнулись на маленьком шарике.

Он с интересом рассмотрел его в тусклом свете, проникавшем из отдушины: амбра, и самого лучшего качества.

Поискав еще, он нашел еще два шарика, покрупнее первого, и браслет, тоже из чистейшей амбры.

Он в недоумении закрыл сундук. Там, среди золотых масок, драгоценностей и шелков, было целое состояние.

И какая-то уличная девка оставила бы это без присмотра, даже без хлипкого замка?

Прежде чем покинуть бордель, Аврелий бросил последний взгляд на комнатку влюбленных.

И он увидел его, в углу стены, у самого ложа: маленькое сердечко, в котором тесно переплетались буквы Р и Д.

XIII

Девятый день до октябрьских Календ

Демофонт выбрал тогу, чтобы предстать перед сенатором Стацием: он счел уместным подчеркнуть свое достоинство римского гражданина, недавно обретенное вместе с другими столичными лекарями-чужеземцами.

Аврелий же принял его в домашней одежде, словно какого-нибудь раба.

Стоя в кабинете патриция, грек обливался холодным потом.

Когда он увидел, что плату за его роскошную квартиру удвоили под угрозой немедленного выселения, он заключил, что что-то пошло не так. А ведь он не забывал регулярно передавать Минуциону солидное подношение, чтобы тот держал аренду на низком уровне, отыгрываясь затем на жильцах верхних этажей.

Лишь в тот миг, когда грозный сенатор соизволил поднять на него глаза, Демофонт начал понимать: он помнил это суровое, изможденное лицо, эти пронзительные глаза. В прошлый раз, когда он их видел, они были смиренно опущены.

И он велел грубо вышвырнуть его вон, приняв за нищего! Хороша же мания у римских магистратов — разгуливать в переодетом виде, чтобы сбивать с толку порядочных людей.

Глаза, что сейчас смотрели на него, не имели ничего общего со смирением, напротив, в них сквозила отнюдь не сулившая ничего хорошего властность.

— Итак, Демофонт, что насчет того договора?

— Благородный сенатор, ты просишь половину моих доходов.

— Если у тебя ни гроша, почему ты не выбрал дом для простолюдинов? — передразнивая, ответил Аврелий.

— Минуцион меня уверял…

— Мой управляющий, как ты, должно быть, знаешь, сменился. Теперь это Проб, тот самый, которому ты отказал в лекарстве для больного ребенка.

— Но, благородный сенатор…

— Никаких «но». Вот новый договор. Если нравится — подписывай, если нет — убирайся. Рим полон борделей, и поблизости от них тебе будет нетрудно устроить славную амбулаторию для шлюх!

— Сенатор, я…

— Я позвал тебя не для того, чтобы говорить о квартирах. Расскажи-ка мне о своей коллеге из Пергама, той, что практикует в твоих краях. Ты ее знаешь? Приходилось иметь с ней дело?

— Слышал о такой… — уклончиво пробормотал Демофонт.

— Только слышал? Странно, говорят, она твоя самая грозная конкурентка. Поговаривают, она увела у тебя не одного клиента!

— Тьфу! Да она знахарка, колдунья для черни! Если бы я боялся всех целительниц и ведьм в округе… Пара припарок да дюжина магических формул — вот и все ее лечение. Я — и бояться ее конкуренции? Ты, должно быть, шутишь! Конечно, она добросовестнее других повитух, я это признаю. Я и сам иногда посылал к ней больных… у меня нет времени заниматься всеми! Так что, когда ко мне приходит какая-нибудь бабенка с пустяковой проблемой, я предпочитаю направить ее к ней, в том числе и чтобы не наживаться на бедных людях. Та девица, конечно, не может претендовать на мои расценки: пара ассов, пара кур — и она довольна.

— Стало быть, Мнесарета — это знахарка, колдунья для простолюдинок.

— Да, и неплохая повитуха, в общем-то, но не более того.

— А что ты скажешь о хирургических операциях, которыми она так знаменита?

— Легенды, басни черни! Уж я-то знаю этих целительниц! Сначала запугают пациента, убедив его в крайней тяжести недуга, потом вмешиваются с парой-тройкой таблеток, и, когда хворь проходит, распускают слух о чуде. Да неужели ты думаешь, что, будь она так хороша, она бы сидела в этой вонючей дыре, леча рабов и поденщиков?

— Понимаю, Демофонт. Ты зарабатываешь гораздо больше, значит, ты и гораздо лучше. И я рад, что ты делаешь деньги, потому что отныне значительную их часть ты будешь отдавать мне. Но есть и другое. Мне нужны сведения об одной твоей клиентке, девушке, что приходила к тебе несколько недель назад, чтобы сделать аборт.

— Знаешь, сколько их приходит!

— Но ты берешь только тех, кто может заплатить, разумеется. Я говорю о еврейке, лет шестнадцати. Ее, вероятно, сопровождал один из постоянных посетителей дома Оппии.

— А, теперь припоминаю… — воскликнул Демофонт, готовый на все, чтобы угодить патрицию. — Да, да, я дал ей лекарства, но потом больше ее не видел.

— Какие лекарства?

— Кажется, я прописал ей алоэ. Или, может быть, брионию.

— Как выглядел ее спутник?

— Так, мне кажется… — Демофонт вглядывался в бесстрастное лицо магистрата в надежде уловить хоть тень одобрения. — Кажется, он был блондином.

— А, ну да, блондин, и звали его Юний, верно?

— Юний, да… думаю. Она была брюнеткой, в этом я уверен!

— Все иудейки — брюнетки! Жаль, что от тебя никакого проку. Я мог бы принять это во внимание при составлении договора!

— Но я их правда помню, благородный Аврелий! Я их прекрасно помню!

— А помощника, некоего Апеллия, знаешь?

— Впервые слышу! — поспешил заверить лекарь.

— Достаточно, Демофонт. Отныне по поводу аренды обращайся к Пробу и будь очень внимателен: один день просрочки — и окажешься на улице!

— Но, благородный Стаций, славнейший сенатор…

— Вон! И, кстати, тогу носят на другом плече, на тот случай, если тебе еще представится возможность щегольнуть своим новым гражданством!

Пока Парис силой выталкивал этого скользкого типа, Аврелий вздохнул: еще одно разочарование. Этот лицемер нагородил бы любую чушь, лишь бы ему снизили плату! Было очевидно, что описание двух молодых людей не совпадает, а значит, Демофонт либо никогда их не видел, либо намеренно солгал, потому что прекрасно их знал.

В обоих случаях все оставалось по-прежнему.

А Рубеллий тем временем был неуловим.

И эта история с Остией…

Вероятно, в этот самый миг юноша уже плыл в Сицилию или Иберию, или еще в какую-нибудь неведомую страну.

Остия.

Новый порт.

Евреи.

В уме сенатора медленно зарождалась мысль.

Догадка, быть может, и глупая, но ее стоило проверить.

XIV

Восьмой день до октябрьских Календ

Грузовые баржи, нагруженные дровами для гипокаустов Терм, медленно-медленно ползли вверх по течению Тибра. С борта быстрой кодикарии Аврелий встречал их с самого начала пути.

Остия еще не показалась, но лихорадочные работы по строительству новых молов были заметны уже за полмили вверх по реке.

Рытье большого бассейна, задуманного Клавдием, чтобы перенести из Поццуоли в Остию главный зерновой порт столицы, шло полным ходом. Большие «журавли» поднимали выкопанную землю, чтобы свалить ее в другом месте, и их силуэты вырисовывались на фоне солнца, словно стая длинноногих птиц, стоящих на одной ноге.

Рабочие под ритмичные выкрики тянули канаты, передвигая по бревнам гранитные блоки для мощения набережных. Нагие и оборванные, рабы всех мастей и народов вкалывали как мулы во славу вечного города.

Прежде чем сойти на берег, Аврелий бросил быстрый взгляд на большие хлебные корабли — последние в этом сезоне, — которые, будучи слишком велики для скромного речного порта, разгружались в открытом море с помощью более мелких и проворных судов.

По меньшей мере пара этих громадных судов, снабжавших хлебом весь Город, должны были принадлежать его флоту, но они присоединились к экспедиции другого судовладельца, чтобы более сплоченной группой преодолеть опасный переход через Средиземное море.

Патриций с удовлетворением оглядел набережные, заваленные товарами. Из Египта, с Кипра, из Палестины, из Иберии и далекой Мавритании в столицу стекались продукты всех цивилизаций. «Это воистину Mare Nostrum, — подумал юноша, — и Рим больше не ограничен берегами Тибра. Все побережье этого огромного озера теперь принадлежит ему. Рим сегодня — это весь мир».

Заплатив скромный обол капитану судна, сенатор ступил на набережную и поспешил в свою контору, находившуюся неподалеку.

Когда он вошел в помещение, ему не показалось, что работа там кипит. Служащие, застигнутые врасплох в один из обычных моментов праздности, вскочили на ноги в крайнем замешательстве. О небо, визит самого хозяина, да еще и неожиданный, как раз тогда, когда они, давно оставленные без присмотра, думали, что могут позволить себе некоторые вольности за счет фирмы!

Писец, более пузатый и сонный, чем остальные, торопливо спрятал под стол шахматную доску, а затем бросился его приветствовать.

— Господин, господин, мы вас не ждали!

— Я вижу! — сухо ответил Аврелий.

Косс, заведующий конторой, прибежал запыхавшись, с крайне озабоченным видом. Не то чтобы он в последнее время много украл, но, когда сын метит во всадники, бедному вольноотпущеннику приходится как-то выкручиваться.

К счастью, счета хозяина, прибывшего из Рима по какой-то странной прихоти, не интересовали.

— В Остии есть раввин? — спросил он у служащего, чья туника уже промокла от пота вины.

— Раввин? — как попугай, повторил Косс.

— Да-да, один из этих жрецов, учителей евреев. В Остии куча иудеев, у них наверняка должен быть глава!

— Не знаю, господин, но я могу спросить у работников.

Перепуганный управляющий бросился исполнять приказ эксцентричного патриция, прежде чем тому пришло в голову проверить счета.

Вскоре он вернулся в сопровождении крепкого, загорелого юноши.

— Вот, этот грузчик — еврей. Может, он сможет тебе ответить.

— Я Давид из Аскалона. Работаю здесь два года.

— Где находится ваша община?

— Мы живем повсюду понемногу. До недавнего времени нас было немного, но сейчас, со строительством нового бассейна, большой спрос на рабочую силу. Это тяжелая работа, и римляне отказываются ее делать. Сегодня много моих единоверцев прибывает из Палестины, в основном из прибрежных городов, где живут моряки и портовые рабочие.

— Вы не собираетесь в каком-то определенном месте?

— Иногда на Лаврентинской дороге, у одного состоятельного израильтянина, который предоставляет нам свой дом для молитвы. Там же рядом и наше кладбище. Но сейчас мы строим настоящую синагогу! Если работы хватит, через год закончим.

— А раввин у вас есть?

— Конечно, это он руководит работами. Живет в двух шагах от стройки.

— Как мне его найти?

— Это немного за городом, в центре земля стоила слишком дорого. Иди по Декуманусу Максимусу и сверни на юг, за Морские ворота. Продолжай идти вдоль побережья, и увидишь фундамент большого здания. Рядом с ним стоит домик — это дом раввина.

— Спасибо, Давид, — сказал Аврелий, потянувшись за кошельком.

Иудей, казалось, колебался.

— Господин, могу я вместо этого попросить тебя об одолжении?

Боги Олимпа, еще одно прошение! Но патриций не решился разочаровать славного рабочего.

— У меня в Аскалоне два брата, не могут найти работу. Здесь, на твоих кораблях, ее в избытке. Не мог бы ты попросить Косса нанять их? — на одном дыхании выпалил юноша.

— Конечно! — ответил сенатор, радуясь, что так дешево отделался. — Если они хорошие моряки, разумеется!

— Они уже ходили на александрийском флоте.

— Тогда почему бы тебе самому не сказать Коссу, чтобы он их вызвал?

Давид посмотрел на него робко и униженно.

— Они иудеи, господин! — тихо объяснил он.

— Хорошо, я этим займусь, — благосклонно пообещал сенатор, приказывая подать носилки.

Пересекши деятельный городок, носильщики остановились перед кирпичным бараком, таким скромным, что он больше походил на рыбацкую хижину, чем на настоящий дом.

Неподалеку энергичный израильтянин что-то наставлял каменщиков, занятых установкой несущей колонны будущей синагоги.

— Ave, раввин! — с уважением приветствовал его Аврелий.

— Здравствуй, сын мой. Чем могу быть тебе полезен?

Святой муж совсем не походил на бледного ученого, что обычно отличает учителей его веры. Напротив, вся его фигура излучала огромную силу, хотя лицо, изрезанное глубокими морщинами, выдавало преклонный возраст.

— Нет, опустите этот гранитный блок ниже! — крикнул он рабочим и подбежал к ним, чтобы руководить укладкой. — Знаешь, у них не так много опыта, — извинился он, вернувшись к посетителю. — Они рыбаки и грузчики, но хотят внести свой вклад, даже если не могут пожертвовать денег.

— Раввин, мне нужно знать, не приходил ли к тебе в последнее время совсем молодой римлянин с просьбой обратить его в твою веру.

— Их много приходит. Кажется, в наши дни быть евреем вошло в моду. Но не успею я изложить и десятой доли правил, которым они должны подчиняться, как их и след простыл. И больше их никто не видит, — усмехнулся старик. — Эх, нелегко стать евреем! Знаешь, что их страшит больше всего? Обрезание. Боятся, что утратят мужскую силу! Сколько я им ни объясняю, что они от этого только выиграют! — заключил он с искренним смехом.

— Юноша, которого я ищу, — темноволосый, лет восемнадцати, волосы вьются, стрижка каре. Отзывается на имя Рубеллий, или, возможно, Рувим.

Раввин серьезно на него посмотрел, словно решая, отвечать или нет.

— Его жизнь в опасности, — решительно добавил Аврелий.

— Рувим, — повторил старик. — Да не стой ты на солнце, входи, — пригласил он, пропуская его в хижину. — Этот был не таков, как прочие. Он уже давно приходил ко мне, просил растолковать ему Тору. Он был влюблен в добрую еврейскую девушку и хотел на ней жениться.

— Он сказал тебе, что девушка уже была обручена?

— Конечно, нет! Я бы отговорил его, если бы знал. Господу неугоден тот, кто возжелает чужой женщины, — в голосе раввина прозвучало разочарование. — Вот почему он приходил так далеко, чтобы учиться!

— Не сокрушайся, это уже неважно. Девушка мертва.

— Я знаю, Рувим мне сказал.

— И он объяснил, как это случилось? — затаив дыхание, спросил Аврелий.

— Да. Ее убили.

Молодой сенатор вздрогнул.

Неужели Рубеллий и вправду был в этом убежден, или же он не осмелился рассказать благочестивому учителю об истинной кончине своей возлюбленной?

— Убили? Но как?

— Он не сказал, но знал, кто это сделал, и я боялся, что он захочет отомстить.

— Он не назвал имен? — настаивал Аврелий.

Что-то во властном тоне сенатора заставило раввина печально улыбнуться.

— Ты важный человек, верно? Но перед моим Богом все люди равны.

— Я сенатор, — с неохотой признал юноша.

Гордый римлянин, привыкший к тому, что его высокое положение открывает ему все двери, сразу понял, что для этого скромного и мудрого человека титулы и почести ничего не значат. Старик посмотрел ему в глаза, и Аврелию показалось, что тот читает его мысли.

— Почему он тебя интересует? Почему высокий магистрат приходит сюда, чтобы смиренно просить о помощи бедного еврея?

— Отец погибшей девушки — мой друг. Я не причиню вреда твоему подопечному.

— Тогда я скажу тебе кое-что.

Аврелий ловил каждое его слово.

— Когда я узнал о смерти его невесты, женщины, которую он любил, я имею в виду, я думал, что ему уже будет неинтересно становиться евреем. А он все равно попросил сделать ему обрезание.

Эта подробность развеяла последние сомнения Аврелия: он не отдаст Рубеллия ни Элеазару, ни даже Мордехаю. Напротив, он должен найти его, если еще не поздно.

— Знаешь, это было необычно и не совсем по правилам. Его обучение еще не было завершено. Я должен был ему отказать, но не смог. Талмуд суров в этом вопросе, но наш Гиллель сказал: «Люби ближнего своего, в этом истинный смысл Писания. Все остальное — толкование».

Аврелий молчал.

— Рувим сказал, что не может ждать и хочет до конца своих дней носить на теле знак принадлежности к Богу Израиля, в надежде однажды воссоединиться с Диной.

— Когда ты сделал ему обрезание?

— Вчера. Я подумал: кто я такой, чтобы запретить ему скрепить свой завет с Господом? Да, он еще плохо знает Закон, но и Авраам знал не намного больше, когда по велению Всевышнего надрезал свою плоть.

Вчера! Значит, еще есть время! Аврелий резко встал и направился к выходу, но перед тем как попрощаться, тихо спросил у учителя:

— В новой синагоге… найдется ли какая-нибудь утварь, что могла бы носить имя погибшей девушки?

— Но ты же сказал, что она была прелюбодейкой!

Римлянин не стал спорить.

— Однако и Фамарь была прелюбодейкой, и Раав — блудницей. И даже Вирсавия, мать нашего Мессии Соломона… — задумчиво пробормотал раввин.

— Прошу тебя, всего одну скамью, с маленькой надписью: «Дина, дочь Мордехая», — рискнул Аврелий.

— Она была хорошей девушкой?

— Радостью своего отца.

— Я напишу это имя крупно! — решил раввин.

— И еще одно, — продолжил патриций, извлекая из туники увесистый кошель. — Я вижу, тебе нужны материалы. Работы идут медленно. Я — гой, не верующий в богов, но здесь достаточно денег, чтобы их значительно ускорить. Ты готов принять их, или считаешь, что они нечисты? — спросил он, боясь задеть чувства иудея.

Старик улыбнулся и подмигнул.

— А кто мне скажет, что ты не ангел Господень, да святится Имя Того, кто в своей бесконечной мудрости не ведает, сколько стоит построить синагогу? Было бы нечестиво не верить в чудеса, мой дорогой безбожник! — заключил он, беря кошель мозолистой рукой и позвякивая монетами.

Его глаза сияли от радости.

— Ave atque vale, сенатор! — улыбнулся он и с новыми силами вернулся к работе.

Аврелий смотрел, как тот весело взваливает на себя тяжелую балку и тащит ее к стройке. Если ему понадобится добрый совет, он теперь будет знать, к кому обратиться.

XV

Седьмой день до октябрьских Календ

— Что читаешь, Кастор? — спросил Аврелий у раба, погруженного в папирус.

— О, ничего, это трактат Овидия, «Средства от любви». Ты его, конечно, знаешь: он учит, как излечиться от страстей.

— Да, неплохой трактат. Но почему ты его изучаешь? Не знал, что ты влюблен! — удивленно воскликнул патриций.

— Нет, это не для личного пользования. Мой интерес чисто академический, — заверил его слуга, тут же пряча свиток.

Тем временем он мысленно повторял последние главы.

Первый рецепт: избегать праздности и бездействия.

Тут дела шли из рук вон плохо: хозяин совсем сник и часами бездельничал, созерцая потолок.

Рекомендуемые занятия: суд, меч, охота, путешествия.

Вот, нужно было его отвлечь.

Погруженный в свои мысли, Аврелий, казалось, был загипнотизирован узорами мраморного пола.

Его взгляд скользил по изящным арабескам павонацетто, задерживался на элегантных изгибах порфира, созерцал извивы серпентина. И время от времени его рука лениво тянулась к серебряному кубку, полному цервезии.

— Она уже теплая! — раздраженно воскликнул он, с нетерпением отодвигая кубок.

Кастор, снисходительный, приказал принести еще, свежайшей, из снежных погребов, а затем, чтобы не пропадать добру, залпом осушил ту, от которой отказался хозяин.

— А что, если ее и вправду убили? — вдруг спросил патриций, словно не ожидая ответа.

Верный секретарь промолчал.

Он давно знал, что в такие моменты ему следует быть лишь безмолвным слушателем: любая жемчужина мудрости, сорвавшаяся с его уст, пока хозяин размышляет, была бы встречена в штыки.

«По крайней мере, он думает о расследовании, а не об этой обезьяне», — утешил он себя, готовясь выслушивать умозаключения Аврелия.

— Рубеллий, казалось, был уверен в том, что сказал раввину. Если только он не хотел обмануть святого мужа, чтобы скрыть, как умерла Дина. Но в таком случае достаточно было бы сказать о несчастном случае. Зачем было выдумывать преступление? И потом эта фраза… «воссоединиться с ней в один не столь далекий день»… словно он опасался за собственную жизнь!

— Ему и впрямь стоит бояться, потому что если он встретит того жуткого еврея… — выпалил Кастор, не в силах больше молчать.

— Но зачем аборт? — продолжал Аврелий, будто не слыша его. — Они любили друг друга, и Рубеллий даже собирался сделать обрезание.

— Ты только представь себе лицо Мордехая, если бы дочь за месяц до свадьбы, которую планировали годами, заявила ему, что не хочет выходить за своего законного жениха, а хочет за свежеобращенного римлянина, который к тому же ее обрюхатил?

— И все же молодые люди собирались уехать, — размышлял патриций, — как иначе объяснить записку, найденную на кукле? А что, если девушка в последний момент передумала, несмотря на любовь к Рубеллию? Что, если она решила бросить страстного гоя ради надежной гавани еврейского жениха, которому была обещана с детства? Тогда сам Рубеллий мог ее убить.

Аврелий недоверчиво покачал головой: Дина умерла от скальпеля, а не от кинжала.

Тревожная мысль пронзила его. Он снова увидел изящную руку, сжимающую острейший инструмент: «Это оружие страшнее гладия и сики». Его пальцы сжались на кубке, и он почувствовал на руке холод янтарной жидкости.

Но что, если Дину не убили? Что, если ее смерть была трагической ошибкой? Тогда все остальное могло оказаться лишь горькой фантазией преданного юноши, выброшенного, как поношенная туника.

Признать, что его бросили, было бы для него слишком тяжело. Лучше убедить себя в существовании заговора, в тени убийцы, размахивающего ножом.

Шула говорила, что девушка твердо решила бежать.

А что, если старуха сама орудовала этим лезвием, этой чудовищной иглой, а потом выдумала историю о побеге, чтобы отвести от себя подозрения? Шула, которая, будучи трезвой, была не так безумна, как хотела казаться; Шула, которая раздобыла для своей воспитанницы бесполезный амулет, которая послала ее к Эрофиле, которую выгнали бы из дома Мордехая, узнай он, что она знала о тайной связи.

Кормилица была почти что повитухой. И часто кормилицы помогали девушкам выпутываться из неприятностей.

«Даже Апеллий справился бы с такой операцией».

Апеллий, помощник! Дина обращается к нему.

«Абсурд», — сказал себе Аврелий.

Такими темпами он заподозрит весь Рим.

Он не мог представить себе Дину хладнокровной и расчетливой, избавляющейся от плода запретной любви, чтобы вступить в законный брак, пока юноша, бросивший ради нее свою семью, тщетно ее ждет.

Бесполезный, необъяснимый аборт, если только он не скрывал чего-то другого. Чего-то гораздо более мрачного, бесконечно более жестокого: желания уничтожить человеческое существо, выдав его смерть за несчастный случай.

— Да, ее убили! — громко и гневно заключил он.

— Ах, и кто же? — скептически спросил Кастор, искоса поглядывая на хозяина, который снова насупился и умолк. — Ее красавчик, который любил ее до безумия? Несостоявшийся тесть, чтобы его почтенная семья не породнилась с варварами-иудеями? Или сам Мордехай, чтобы скрыть позор? — подначивал он. — А почему не Элеазар, который, по-моему, вполне способен убить женщину? Или Флавий, из ревности к другу?

— Постой, давай рассмотрим Флавия.

Он мог видеть их из отдушины своей спальни, когда встречался с «золотой женщиной».

— И по-твоему, обезумев от ревности, этот юный развратник встал бы с ложа той восхитительной красотки, чтобы подглядывать за нежностями двух подростков? А потом, в порыве ярости, зарезал бы их? Не сходится! И потом, этот аборт… ты уверен, что Дина его себе устроила? Я, например, вполне могу предположить, что она потеряла ребенка от сильного перенапряжения, пока готовилась к побегу с Рубеллием. Волнение и все такое. Пей вино, а не цервезию, господин, от этого напитка цвета мочи у тебя мозги разжижаются!

— А пронзенная матка? А ее визит сначала к Демофонту, а потом к Мнесарете? Нет, слушай. Вернемся к Флавию. Если он мог видеть этих двоих, то и они могли видеть его.

— И ты думаешь, Флавий настолько стыдлив, что зарезал бы двух сопляков, подглядывающих за его соитиями? Да он и на публике совокуплялся, в лупанарии!

— Я думал о женщине. Мы не знаем, кто она.

— Шлюха, все просто!

— Шлюха, которая владеет золотом, серебром, янтарем и оставляет все это практически без присмотра!

— Она, должно быть, много зарабатывает. Ты знаешь, сколько куртизанка Цинтия получила в прошлом году? Больше, чем доход всадника.

— Она несметно богата, и никто никогда не видел ее лица. Кто тебе сказал, что она настоящая проститутка? Это может быть дама из аристократии, что тайно от мужа предается утехам. Не она первая будет посещать притоны и ложа гладиаторов!

— Да, мне говорят, что сейчас модно целовать следы от плети. Рабы популярнее сенаторов!

Аврелий искоса на него посмотрел. Их взаимопонимание с Кастором едва не дало трещину несколько месяцев назад, когда, сразу после получения вольной, слуга был застигнут в интимной беседе с матроной, за которой патриций долго и безуспешно ухаживал.

После первого приступа гнева Аврелий, однако, решил великодушно закрыть глаза на это тяжкое оскорбление его мужской гордости, и теперь ему показалось очень мелочным со стороны Кастора напоминать ему о том жгучем унижении.

С другой стороны, если он сам хотел развлекаться, необходимо было предоставить и греку равные права в безжалостной охоте на сговорчивых красавиц.

Поэтому он пропустил намек мимо ушей, ограничившись тихим ворчанием.

Слуга поспешил вернуться к главной теме: да, его дерзость нравилась хозяину, но, возможно, на этот раз он перегнул палку.

— Думаешь, Дина увидела что-то лишнее? И даже если так? Это не могло быть чем-то серьезным. Прелюбодеяние больше не карается смертью, как во времена республики. Мужья теперь закрывают на это один глаз, а то и оба, и всеми силами стараются избежать развода, чтобы не потерять репутацию и, что важнее, приданое!

— Тогда Элеазар. Он мог ее убить. Возможно, он давно знал о связи своей невесты и заставил ее сделать аборт, чтобы уничтожить плод прелюбодеяния. И, возможно, прямо сейчас он ищет Рубеллия, чтобы заставить его заплатить. Он ужасно горд. Он буквально следует заповеди Торы: «Око за око и зуб за зуб». Мы должны найти парня, пока не поздно!

Сенатор вскочил на ноги.

Кастор с любопытством на него посмотрел. Все эти гипотезы казались ему высосанными из пальца и совсем не убеждали.

С другой стороны, они великолепно справлялись с задачей отвлечь его от некой особы, что была вреднее града.

«Рекомендуемые занятия: меч, суд».

С книжечкой Овидия в мыслях, вольноотпущенник широко улыбнулся.

— Гениальная догадка, господин! Мы должны найти его как можно скорее!

XVI

Шестой день до октябрьских Календ

— Говорю тебе, я не знаю, где он! — Флавий нервно расхаживал по таблинию.

— Я тебе не верю, как не верю и в то, что ты не знаешь имени «золотой женщины». Ты слишком рискуешь, Флавий Фуск!

— Да, я рискую, принимая тебя в доме своего отца, в двух шагах от его смертного одра. Я принял тебя как друга, а ты пришел меня обвинять!

— Проявим уважение к старому умирающему отцу, да? Какая восхитительная сыновья преданность! Сколько у тебя долгов, Флавий, и как ты думаешь их платить? Какая жалость, что твой добродетельный родитель так долго умирает. Ты никогда не думал его подтолкнуть? Из сострадания к его мучениям, разумеется!

— Не оскорбляй меня, или ты об этом пожалеешь!

— Неужели? И как же, мой обидчивый юноша? Ты — главарь шайки бездельников, а я — действующий магистрат. Или, может, ты пользуешься неким таинственным покровительством?

— Берегись, сенатор. Я гораздо могущественнее, чем ты думаешь.

Аврелий его не слушал.

— Рубеллий — римский гражданин древнего рода. Думаешь, его отец долго будет медлить, прежде чем прийти искать его у тебя? Не лучше ли тебе рассказать мне все, что знаешь, вместо того чтобы разыгрывать это глупое возмущение? Но ты, вероятно, не можешь. Я начинаю думать, что в этом деле на тебе гораздо больше ответственности, чем я подозревал. Ты хорошо знал Дину, более того, именно ты первым на нее и позарился. А потом Рубеллий увел ее у тебя из-под носа.

— Да какое мне дело до какой-то иудейской девчонки, смуглой, как утиное яйцо, и более целомудренной, чем Диана-охотница? — фыркнул Флавий.

— О, до нее лично — никакого! Но до твоей славы соблазнителя, до твоего авторитета в стае мелких хулиганов… вот это тебя волновало, и очень! Должно быть, тебя до смерти задело, что Рубеллий не дал тебе ее и пальцем тронуть!

— Что до этого, уж я ему задал трепку, долго помнить будет!

— Конечно, хоть ему и досталось, девчонку-то он отхватил.

— Жалкая карьеристка. Поняла, что со мной ловить нечего — я бы с ней провел ночь, от силы две, — и набросилась на этого простофилю, да еще и обрюхатела от него! Свадебный убор, подумать только! Будто Децим позволил бы им! Рубеллий был наивным тюфяком, и эта ведьма его обвела вокруг пальца, затащила в свои колдовские сети, в свои чужеземные обряды. Ты знаешь, что он хотел… обратиться?

— Да, и думаю, что он это сделал.

— Но она же умерла!

— Очевидно, его интерес к Дине был не таким уж и поверхностным.

Флавий разразился хохотом — громким, сальным.

— Так этот псих все-таки дал себе отчекрыжить? Если отец узнает, он ему не то что… он ему шею свернет!

— А ты почем знаешь? Децим мог бы и смириться. Времена нынче новые: Исида, Митра, Моисей, Христос. Менять религию вошло в моду!

— Этот старый сыч? Да он с него живьем шкуру спустит! Он чужеземцев на дух не переносит, а евреев — особенно! Кто знает, может, и он приложил руку к устранению девицы? Кто тебе скажет, что они не встретились и старик не дал ей ясно понять, что о браке и речи быть не может? Немного денег, чтобы избавиться от ребенка. Дверь, захлопнувшаяся перед носом. Да, это в духе Децима. А девица, увидев, что ее маневр не удался, пошла другим путем — тем, что привел ее на улицу подыхать.

— Возможно, — не слишком убежденно проворчал Аврелий.

— Это единственное объяснение. А потом этот болван Рубеллий, в своей нелепой гордыне, идет и делает себе обрезание, чтобы позлить старика, чтобы тот научился не совать нос в его дела. Это так на него похоже!

Флавий смеялся, успокоенный. Теперь он удобно развалился, довольный и спокойный, напыщенный своей обычной спесью.

Аврелий долго смотрел на него, словно до последней капли смакуя отвращение, которое вызывал у него сам факт существования этого человека.

Расслабленный блондин решил, что разговор окончен, и встал, чтобы его проводить.

— Какой болезнью страдает твой отец? — вкрадчиво осведомился патриций.

— Телесные соки в нем не в гармонии, и это вызывает разлад. Говорят, избыток желчи.

— Интересно. А кто его лекарь? — с безразличным видом спросил Аврелий.

— Это наши дела! — жестко отрезал Флавий.

— Полно, юный Фуск! — с презрением усмехнулся сенатор. — Думаешь, мне долго пришлось бы узнавать это у одного из твоих слуг? И потом, к чему такая скрытность? Что плохого в том, чтобы лечиться у одного врача, а не у другого? Может, это какое-нибудь знаменитое светило. Демофонт, например.

— Демофонт. Да, именно он лечит моего отца уже больше года.

— И с тех пор ему стало лучше или хуже?

— Что ты имеешь в виду?

Флавий угрожающе встал перед ним, преграждая путь.

— Ты что, сомневаешься в его способностях?

— О нет. Напротив, я уверен, что Демофонт в полной мере способен добиться исцеления. Если это то, чего от него требуют.

— Вон отсюда! Я устал слушать твои гнусные намеки.

— Ухожу, ухожу. Но не мог бы я передать привет твоему благородному родителю?

— Он не в том состоянии, чтобы принимать посетителей!

— Жаль, я бы с удовольствием с ним поболтал.

— Ты все еще здесь?

— Лишь один совет, — ледяным тоном произнес патриций, направляясь к выходу. — Найди Рубеллия. И побыстрее. Какие бы высокие покровители у тебя ни были, ты от меня так просто не ускользнешь, грязная мразь. И учти, что в Риме отравителей ждет костер.

— Береги спину, сенатор! — в ярости прокричал тот.

— Непременно, Флавий. С таким, как ты, не приходится бояться нападения в открытую.

С этими словами Аврелий переступил порог.

XVII

Канун октябрьских Календ

— Мы везде искали, господин! — защищался Кастор, которого Аврелий упрекнул в безделье.

Уже три дня рабы домуса были мобилизованы все как один, вместе с многочисленными сомнительными друзьями, которых грек имел в трущобах города.

— Его никто не видел! — вздохнула Помпония, которая спустила с цепи всю свою разветвленную сеть светских шпионов — служанок, парикмахерш, стилистов, — чтобы найти Рубеллия.

— Нелегко отыскать человека в мегаполисе с населением более миллиона, — убежденно заявил Сервилий, — особенно если он хочет спрятаться!

Юноша не вернулся ни в отчий дом, ни в бордель Оппии, к тому же и его смертельный враг Элеазар, казалось, канул в небытие.

Кастор, однако, не считал эти три дня тщетных поисков напрасными: хозяин, поглощенный расследованием, изрядно пренебрегал своей драгоценной Мнесаретой.

Именно ради этого побочного эффекта вся прислуга, умело направляемая вольноотпущенником, и трудилась с таким самоотречением.

В общем, Кастор мог считать себя вполне довольным и в тот вечер выказал свое прекрасное расположение духа, обратившись уважительным, почти дружеским тоном к бывшему сопернику Парису, ныне союзнику в заговоре против сердечных искушений хозяина.

Со своей стороны, управляющий ответил ему так любезно, что можно было заподозрить в его чувствах к нему едва уловимый оттенок привязанности.

В довершение всего, в утешение уставшим сыщикам, повар Ортензий в тот вечер превзошел себя, приготовив особые яства и решительно исключив из меню сырые травки и слишком здоровую пищу.

К огромной радости маэстро кухни, Аврелий ел с аппетитом, не жалуясь на возможный вред для печени.

Кастор со сдержанным оптимизмом насвистывал, чувствуя, что дело на верном пути.

Ему даже удалось добиться, чтобы на ужине в качестве кифаристки присутствовала позабытая Поликсена, тщательно укутанная в волнующие покровы.

Стараясь, чтобы прелести девицы всегда представали в лучшем свете перед рассеянным взором Аврелия, грек был готов испариться при малейшем знаке интереса со стороны хозяина.

Даже Сервилий, хоть и был предан своей Помпонии, не упускал случая искоса, с живым одобрением, следить за изящными движениями, которыми блудница, наставленная многогранным греком, пыталась привлечь внимание своего господина.

Казалось, тайная мечта маленькой проститутки имела некоторые бледные шансы осуществиться после бури, вызванной внезапным появлением Мнесареты.

Но именно в этот миг Фабеллий, которого грубо оторвали ото сна, появился, зевая.

— В дверь стучат. Мне открывать?

Довольно поздний час оправдывал недоумение привратника.

Получив утвердительный кивок Аврелия, Фабеллий пересек фауции и, сопровождаемый по пятам Кастором, приоткрыл тяжелые ворота.

На миг бедный привратник вытаращил глаза, думая, что все еще спит: откуда, как не из мира снов, могла явиться эта бесплотная голубая фигура сомнительного пола? Гермафродит бросился внутрь, взволнованно спрашивая хозяина дома.

— Эхион, какими судьбами? — спросила Поликсена, обрадованная встрече со старым коллегой по лупанарию.

Не обращая на нее внимания, юноша кинулся к Аврелию и схватил его за тунику.

— Спокойно, спокойно, — предостерег его патриций, пытаясь уберечь свое белоснежное одеяние от этих синих рук.

— Меня послал Флавий, из дома Оппии. Иди скорее, сенатор. Он нашел Рубеллия!

Не дослушав объяснений, патриций сорвался с места, поднимая на ноги нубийцев.

— Он тяжело ранен, его пырнули ножом на улице, а Флавий не может найти Демофонта!

Аврелий понукал носильщиков, жалея, что не держит в городском доме верховых лошадей. Какими бы быстрыми ни были его носильщики, они не могли сравниться со скоростью доброго жеребца.

Но при римском движении использовать лошадь на центральных улицах, пусть даже в ночные часы, ему всегда казалось рискованным, не говоря уже о том, что неуместным.

«Завтра же превращу часть склада в конюшню», — решил он про себя, пытаясь добиться хоть каких-то объяснений от мечущегося эфеба.

Увы, единственное, что удалось разобрать в сбивчивой речи Эхиона, — это то, что Оппия вне себя от ярости, потому что ей разнесли все заведение, и в этой суматохе она рискует растерять всю свою знатную клиентуру.

Наконец, опережаемые оповестителями, что прокладывали дорогу локтями, нубийцы добрались до Целимонтанских ворот. Нападение случилось здесь же, на площади, и Флавий не нашел ничего лучше, как на руках оттащить раненого прямо в этот притон.

— Вы что думаете, это больница? Я содержу честный бордель, а не гладиаторскую казарму! — завопила им навстречу взбешенная Оппия. — Кто возместит мне ущерб? Мои клиенты разбегаются. Они приходят за веселой девицей, а находят на столе в прихожей парня с выпущенными кишками! Из-за такого и лицензии лишиться можно, при всех-то налогах, что я плачу!

Аврелий оттолкнул ее и бросился к столу, где без чувств лежал юноша.

Первое впечатление было обнадеживающим: рана зияла на плече и, если повезет, могла не задеть легкое.

Шумные посетители толпились вокруг раненого, кто встревоженный, кто заинтригованный происшествием. Кто-то уже пытался промыть рану, поливая ее вином.

Аврелий не стал терять времени и приказал с величайшей осторожностью перенести Рубеллия на свои носилки.

С тяжелым вздохом измученные африканцы снова поднялись на ноги.

Вскоре сенатор и его свита уже стучали в деревянную дверь на Викус Капитис Африке, над которой висела вывеска с изображением Гигиеи.

— Это серьезно? — спросил сенатор у Мнесареты, которая внимательно осматривала рану.

— Похоже, нет. Лезвие вошло глубоко в мышцу, но, думаю, жизненно важные органы не задеты.

Женщина отдала короткий приказ Апеллию, и тот удалился.

Аврелий краем глаза увидел, как тот склонился над хирургическими инструментами, и на миг ему показалось, что он уже был свидетелем этой сцены.

Пока помощник возвращался, держа щипцами большой комок чесаной шерсти, патриций внимательно его изучал, не в силах вспомнить, где же он его видел.

Помощник передал шерстяной тампон Мнесарете, та смочила его в бурой жидкости и уверенными движениями принялась очищать рану.

— Acopo encrista! — приказала она затем.

Послушный Апеллий извлек из ларца шкатулку слоновой кости, разделенную внутри на равные ячейки, в которых лежали твердые брусочки разного цвета и плотности.

Аврелий наблюдал, как он выбрал один из них и подошел к жаровне, чтобы расплавить его на огне.

На каждом бруске было вырезано название препарата и инициалы лекаря.

Размягчив массу, помощник тщательно вымыл руки и занял место рядом с Мнесаретой у ложа, где все еще без сознания лежал раненый.

Женщина-лекарь отдала ему несколько коротких указаний, а затем отошла со словами:

— Припарку я приготовлю сама, Апеллий.

Аврелий последовал за ней в глубь комнаты.

— Но почему он не приходит в себя? — обеспокоенно спросил он.

— Помимо раны, он получил еще и сильный удар по голове. Я и не пыталась привести его в чувство. Ему же лучше оставаться без сознания во время перевязки — это избавит его от опия! — объяснила Мнесарета, смешивая какие-то вещества в ступке.

— А что это за клейкая масса, которой его смазывает Апеллий?

— Это акопо, смесь гусиного жира, костного мозга, воска, меда и смолы, разведенных в касторовом масле. Она поможет глубже очистить рану, которую я уже промыла уксусом.

Аврелий открыл было рот, чтобы спросить что-то еще, но женщина его опередила.

— Я должна попросить тебя не стоять так близко к операционному столу, Аврелий, и твоего друга это тоже касается, — сказала она, указывая на Флавия, который, прибежав за носилками, вошел в амбулаторию без единого слова и теперь как завороженный смотрел на бесчувственное тело своего бывшего собутыльника. — К ранам можно прикасаться только чистейшими руками и инструментами, — властно добавила она, размешивая густой желтоватый крем. — Ты закончил? — спросила она затем у помощника и, получив утвердительный кивок, взяла деревянную лопаточку и принялась смазывать внутреннюю часть разорванной мышцы. — Что-то не так с этими ссадинами, — бормотала она, словно говоря сама с собой, — они слишком сухие и темные, и крови почти нет!

Она еще раз внимательно осмотрела края раны, а затем, закончив смазывать, закрыла ее несколькими быстрыми стежками.

Лишь после этого она занялась головой, где не очень большая гематома указывала на место удара тупым предметом.

— Теперь подождем, пока он очнется, — спокойно сказала она, снимая фартук.

— А ты тем временем объяснишь нам, что случилось, — приказал Аврелий Флавию. — И постарайся быть убедительным!

— Я шел к Оппии, когда мне показалось, что я разглядел вдалеке Рубеллия. Не думаю, что он меня видел: он шел, опустив голову, словно не хотел, чтобы его узнали. Я на миг остановился, чтобы присмотреться, потому что не был уверен, что это он. Ночь была темная, а я находился на другой стороне площади. В этот момент на него набросилась какая-то тень, что-то черное, неясное. Я видел, как они борются, и попытался добежать до них. Рубеллий, знаешь ли, не очень силен в рукопашной.

— И ты, великодушный, бросился его спасать! — с сарказмом прокомментировал Аврелий.

— Он упал, пока я бежал к ним, — продолжал Флавий, не обращая внимания на намек на его общеизвестную трусость. — Когда нападавший меня увидел, он пустился наутек. Тогда я поднял Рубеллия на руки и отнес к Оппии, а потом побежал искать Демофонта, который живет неподалеку, но не застал его дома. Тем временем я послал к тебе Эхиона, ведь ты просил тебя известить…

Аврелий взвешивал рассказ, пытаясь понять, насколько он правдоподобен. Он ни на грош не верил в храброе вмешательство Флавия, но был готов допустить, что юнец все же удосужился его предупредить, вероятно, встревоженный его подозрениями насчет болезни отца.

В общем и целом, его версия событий, с некоторыми поправками, могла даже оказаться правдой.

Разве он сам не боялся, что Элеазар найдет Рубеллия раньше него?

— Ты узнал человека, который на него напал?

— Нет, но, когда он убегал, я заметил, что у него очень длинные волосы или что-то на голове, вроде покрывала. Не обычный капюшон и не шляпа.

«Еврейский головной убор», — подумал патриций.

Развеваясь от ветра при беге, он мог показаться распущенными волосами.

Как только Рубеллий очнется, он подтвердит обвинение, и Элеазару уже не будет спасения.

Иудеев, покушавшихся на жизнь римского гражданина, ждал крест.

Так вот плод его колебаний. Не в силах решить, защищать ли того, кто пострадал от несправедливости, или юношу, что невольно ее причинил, Аврелий упустил ситуацию из-под контроля и погубил их обоих.

Но для Рубеллия еще была надежда.

В этот миг с ложа, на котором лежал юноша, донесся тихий звук.

«Просыпается!» — взволнованно подумал патриций, подходя ближе.

Глаза юноши были все еще закрыты. Мнесарета приподняла ему веко, обнажив белоснежное яблоко, где сузившийся зрачок был едва виден у самых слипшихся ресниц.

Однако дыхание раненого не показалось ему ровным. Что-то было не так. Это было очевидно даже для его неискушенного слуха, и, когда он поднял взгляд, обеспокоенное выражение лица Мнесареты подтвердило его сомнения.

Рубеллию вовсе не становилось лучше. С его посиневших губ срывался неразборчивый хрип.

— Что происходит? — взволнованно спросил патриций у женщины-лекаря, которая, не отвечая, суетилась вокруг раненого, пытаясь нащупать его сердце.

Прижав ухо к груди юноши и закрыв глаза в напряженной попытке сосредоточиться, Мнесарета казалась гипсовой маской.

Затем она резко выпрямилась, стараясь совладать с волнением, и принялась массировать грудь Рубеллия, чередуя медленные движения с сильными ритмичными нажатиями.

Хрип становился все громче по мере того, как юноша терял силы.

— Держите его! Апеллий, сюда, скорее! — крикнула женщина-лекарь двум мужчинам, ошеломленно смотревшим на происходящее.

Рубеллий судорожно дернулся, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха.

Аврелий крепко схватил его за плечи, не обращая внимания на повязку, пока помощник пытался уложить его на операционный стол.

Флавий ошарашенно смотрел на них, не в силах пошевелить и пальцем.

Мнесарета подбежала за фиалом и разломила его под ноздрями уже обессилевшего пациента.

Тщетно. С последним всхлипом, зловещим, как сам голос смерти, Рубеллий безвольно обмяк на ложе.

Женщина-лекарь тяжело вздохнула и закрыла глаза.

Апеллий приподнял веко раненого над уже невидимым зрачком, затем с состраданием опустил его.

— Он умер? — спросил Аврелий, уже зная ответ.

Женщина молча кивнула.

— Но как это возможно? Ты же сказала, что рана несерьезная! — Сенатор с трудом сдерживал гнев.

Мнесарета — чудо-хирург, великая целительница.

Она молчала, в очередной раз потерпев поражение в вечной борьбе лекаря со смертью.

Такова судьба тех, кто посвящает себя исцелению себе подобных: с самого начала знать, что можно выиграть много битв, но в конце всегда победит великий враг.

— Скажи что-нибудь, объясни! — в отчаянии и с ноткой обвинения в голосе крикнул патриций.

Женщина перевела дух, пытаясь побороть дрожь.

— Рана была довольно поверхностной, я не ошиблась. И я хорошо ее обработала. Удар по голове тоже не был опасен.

— Так в чем же дело?

— Есть только одно объяснение. Еще раньше, когда я зашивала рану, я заметила нечто странное: подозрительную сухость по краям, необычный цвет. Я думаю, его ударили оружием, смоченным в яде.

Яд! Аврелий почувствовал, как леденеет кровь.

Неужели Элеазар дошел до такого? Гордый еврей, несгибаемый в своей честности, нанес бы удар столь коварным оружием? Он мог представить, как тот обнажает сику, чтобы хладнокровно прикончить человека, соблазнившего его невесту, но не то, как он опускает лезвие в смертоносную жидкость.

— Другого объяснения нет: так мало крови, суженные зрачки, посиневшие губы, предсмертная судорога. Поверь мне, Рубеллий умер от яда!

Флавий ошеломленно сделал несколько шагов вперед.

Он посмотрел на труп, потом на Аврелия. Он казался потрясенным. Неверящим.

Убивал ли он на самом деле собственного отца? И видел ли он нападавшего или сам нанес смертельный удар? Да, Флавия легко было представить убивающим столь подло.

Аврелий наблюдал за хулиганом: тот, казалось, был в панике.

Внезапно он начал пятиться, пока, дойдя до двери, не выскочил сломя голову на улицу.

Аврелий подошел к Мнесарете, которая так и сидела, поникнув и обхватив голову руками.

— Спасибо, — прошептал он ей. — Спасибо, что попыталась.

Подавленный, Аврелий вернулся в свой домус.

Он чувствовал себя смертельно уставшим и отчаянно бесполезным.

Сон после такого насыщенного событиями вечера не спешил приносить утешение, и уже бледный свет в квадрате неба, видневшемся из перистиля, возвещал о близком рассвете.

Но, очевидно, ночь для него еще не закончилась.

Едва он услышал первое щебетание воробьев в саду, как в тишине ему почудилось, что кто-то тихо стучит в дверь.

Он быстро поднялся с ложа, на котором лежал, не раздеваясь, и прислушался.

И снова услышал стук в дверь — настойчивый, но все же недостаточно громкий, чтобы потревожить сон Фабеллия.

Осторожно, но без страха, он пересек атрий, освещенный высоким канделябром, и приоткрыл ворота.

На пороге, закутанный в еврейскую шаль, с прямой спиной и мрачным взглядом, стоял Элеазар.

Его рука, прижатая к груди, судорожно сжимала боевую сику.

Первым порывом Аврелия при виде меча было резко отпрянуть: отравленное оружие, должно быть, еще не остыло от крови Рубеллия.

Но что-то в нем — гордость или гнев — остановило его. Наследие поколений героических воинов, что без колебаний встречали вражеские гладии, взяло верх над элементарным здравым смыслом, и римский сенатор неподвижно встретил иудея, который, с развевающейся вокруг головы шалью, казался Ангелом Смерти из его варварских мифов.

Еврей поднял сику.

Затем медленным, продуманным движением засунул ее за пояс.

Аврелий указал ему на вестибюль и, не оборачиваясь, пошел вперед в темноту, осознавая, что малейшее колебание может стоить ему жизни.

Дойдя до кабинета, он зажег две потолочные лампы и спокойно сел.

Трепетный свет озарил каменное лицо Эпикура, что с колоннады взирал на стол из черного дерева. Расписные глаза статуи на миг, казалось, вспыхнули призрачным блеском.

Без единого слова иудей снова извлек оружие и положил его на стол, пододвинув к Аврелию.

— Я прошу у тебя убежища, — сказал он без малейшей нотки мольбы в голосе.

— После того как убил любовника своей женщины? — с сарказмом парировал патриций.

— Нет, у меня нет никакого желания тебя прятать, иудей. Если бы ты использовал только это, — сказал он, указывая на изогнутый клинок, — я бы сразу все понял. Но яд недостоин настоящего мужчины, каким ты себя считаешь.

— Римлянин, выслушай меня, прежде чем судить! Я ударил его, это правда. Я выслеживал его несколько дней, чтобы убить. Он обесчестил мою невесту и разрушил мою жизнь. Я знал, что он рано или поздно придет, и наконец нашел его. Он был один. Я обнажил сику и набросился на него.

— Вонзив ее ему в тело, — заключил патриций.

— Да, я ранил его. Я хотел драться, но этот трус и пальцем не пошевелил. У него был лишь ножичек, годный для резки хлеба, и тот он тут же выронил. Я крикнул ему в лицо, что убью его, а он рухнул на колени с распростертыми руками, как баба.

— И ты хочешь, чтобы я поверил, будто ты ждал его ночь за ночью, чтобы, найдя, оставить в живых? — скептически спросил Аврелий.

— Вдалеке я увидел приближающегося человека. Я подумал: сейчас я его прикончу. Но он стоял на коленях и взывал к Дине.

— Тогда ты предпочел бросить его, еще живого, уверенный, что яд довершит дело!

— Я убиваю мечом, а не ядом!

— А я думаю, что ты все спланировал. Убежден, что ты давно знал о связи твоей невесты с Рубеллием. Ты заставил ее сделать аборт, потому что она носила во чреве нечистый плод гоя! А потом отравил этот клинок, чтобы уж наверняка!

Еврей слушал, не опуская глаз.

— И знаешь почему? — продолжал Аврелий. — Потому что Рубеллий был не просто прелюбодеем, увлекшим у тебя Дину, нет. В твоих глазах Рубеллий был Римом. Римом с его легионами, его продажными прокураторами, что морят голодом твой народ, с солдатами, что топчут священную землю Израиля, оскверняют Храм и превращают его в вертеп идолопоклонства, с властями, что распинают твоих братьев и насилуют твоих сестер.

Рука Элеазара сжалась, словно ища рукоять меча.

— Для тебя Рубеллий был этим и многим другим. Он был Калигулой, что устанавливает свою статую в Святая Святых, Тиберием, что ссылает евреев на болота Сардинии, Клавдием, что сажает на трон Иудеи царя-марионетку, в чьих жилах течет идумейская кровь.

— Думай что хочешь, римлянин! Прийти к тебе было проявлением слабости, и я об этом жалею. Радуйся, магистрат, судьба тебе благоволит. Римский гражданин убит, и перед тобой еврей, готовый отправиться на крест.

Двое мужчин смотрели друг на друга, как хищники перед броском.

— Я в твоих руках, сенатор Рима. Я отдал тебе свой меч. Он должен был служить свободе моего народа, а не смывать позор блудницы! Зови префекта Города, он меня ищет. Какая разница, что Рубеллия убил не я? Кому интересно, чтобы заплатил настоящий убийца? Казнить еврея куда удобнее!

«Фанатик, — думал Аврелий. — Они все фанатики. Они добились права совершать свои обряды, их освободили от присяги на божественность императора, мы дали им дом, работу, защиту. Чего они еще хотят?»

— Я приставил сику к его сердцу. Но он не защищался. Он звал Дину, он хотел умереть, как она.

— Весьма любезно с твоей стороны попытаться исполнить его желание! — с иронией бросил Аврелий.

— Я ненавидел его и ненавижу до сих пор. Как ненавижу и тебя, римлянин.

«Какой учтивый способ просить у меня убежища», — размышлял патриций.

— Почему же ты его не прикончил?

— Потому что я кое-что понял.

Аврелий ждал с недоверчивой усмешкой.

— Он, этот мальчишка… Он был даже не мужчиной, а просто испуганным юнцом, — с трудом продолжил Элеазар. — Он любил ее больше, чем я, — заключил он, словно избавляясь от тяжкой ноши, которую слишком долго носил в себе.

Аврелий изумился. Высокомерный, безумный, но человек! Значит, и у него в сердце было что-то, кроме мести и свободы Израиля! Он с недоумением изучал его: во взгляде гордого израильтянина не было ни просьбы о понимании, ни мольбы о жалости. Напротив.

«Я не ослышался?» — спросил себя патриций.

— Ты любил своего Бога гораздо больше, чем ее, — констатировал он.

— Как и подобает, — согласился еврей.

Аврелий посмотрел на коптящую лампу под носом у Эпикура. «Приходит сюда, оскорбляет меня, — думал он, — не скрывает, что хотел бы видеть меня мертвым, чистосердечно заявляет, что, если спасется, возьмется за оружие против Рима. С какой стати я должен его защищать?»

— Кастор, проснись!

Грек, совершенно нагой, громко храпел среди белоснежных простыней. В перепутанной ткани виднелся клочок светлых волос.

«Поликсена не теряет формы», — подумал Аврелий.

— Ну, вставай, лежебока! А ты уходи, — приказал он девушке. — У меня здесь гость, которого нужно разместить.

Кастор сел с сонным стоном, пока Поликсена, вздыхая, выходила из комнаты.

— Гостья? Вместо блондинки? Что ж, должен сказать, я не против. Эта девица становится слишком прилипчивой. Как она, хорошенькая?

— Это крепкий мужик в самом расцвете сил, ловкий на руку и с очень чутким сном. Он орудует мечом, как Ортензий своими вертелами. Не советую оказывать ему галантные знаки внимания.

— Мужчина? Я должен делить свою спальню с волосатым амбалом? — возмутился Кастор.

— Но вы, греки, сделали из этого целую философию! — пошутил Аврелий, знавший о твердокаменной гетеросексуальности вольноотпущенника.

— Именно поэтому я и покинул родину! — запротестовал Кастор. — По какой еще причине, скажи на милость, я бы согласился жить среди вас, варваров? Надеюсь, он хотя бы в кости играет, — вздохнул он, решив содрать хоть немного деньжат с незваного гостя.

— Ничуть: не играет, не пьет, не…

— Да кто этот скучнейший образец добродетели?

— Элеазар, жених Дины.

— Ты имеешь в виду того самого Элеазара, что только что зарезал Рубеллия отравленной сикой? — возмущенно закричал Кастор. — Я и глаз не сомкну с таким соседом по комнате, буду бояться, что он в темноте проткнет меня стилусом, смоченным в скорпионьей крови.

— Если это случится, я произнесу над тобой самую прекрасную погребальную речь, какую когда-либо слышал этот город! — ухмыльнулся хозяин. — И учти: никто не должен знать, что он здесь!

— Отлично. Если меня не прирежут, то я готов к пыткам. Он же в розыске! Меня арестуют за укрывательство убийцы!

Кастор был поистине вне себя.

И когда на пороге появился иудей, он плотно свернулся калачиком в самом дальнем углу кровати, притворяясь спящим, лишь бы не приветствовать его.

И, из соображений предосторожности, сжимал под подушкой нож для резки бумаги с чрезвычайно острым концом.

В скромном таблинии дома на окраине было жарко.

Аврелий сидел рядом с Децимом с подобающим случаю видом.

Снова привело его на улицу виноторговцев не только тягостное обязательство выразить соболезнования семье Рубеллия, но и желание подтвердить еще одну, ошеломляющую новость, которую сумела раздобыть пронырливая Помпония, запустив своих шпионов в самые потаенные уголки Палатинского холма.

Децим, однако, визиту был не особенно рад.

— Когда похороны? — осведомился Аврелий, который позаботился о том, чтобы тело бедного Рубеллия было возвращено родителям для последнего прощания.

— Евреям не устраивают публичных почестей, — угрюмо заявил старик.

— Но, Децим, это твой сын!

— Он сделал обрезание, он сделал свой выбор. Он больше не был римлянином и не может покоиться в гробнице моих предков.

— Децим, твоего мальчика убили. Как ты можешь так говорить?

— Ты хуже Фаннии, Аврелий! Она тоже целый день хнычет! Рубеллий отвернулся от нас, чтобы бегать за этой потаскухой. Он так любил своих евреев, что обратился в их веру. Пусть они теперь и хоронят его. Потому что римских похорон у него не будет.

Аврелия охватил гнев. Вот из-за таких людей Рим и был ненавистен покоренным народам.

Из-за таких непримиримых и косных Децимов провинции бунтовали и отказывались платить дань.

Рим был целым миром, со всеми его нациями, а этот болван не мог этого понять! Он сдержал едкую фразу, что уже вертелась на языке, и совладал с собой.

Нужно было выяснить кое-что важное.

— Я точно знаю, Децим, что около месяца назад, до смерти девушки, Рубеллий просил аудиенции на Палатинском холме.

— Неужели? Кто знает, может, он хотел обратить Клавдия! Впрочем, тот и так прекрасно ладит с евреями, Ирод ведь его друг.

— Аудиенция была запрошена у Мессалины.

— Наверное, хотел представить ей свою красотку. Шлюхи друг друга поймут! — прошипел Децим. — А теперь, Аврелий, если позволишь, у меня дела. Можешь не выражать мне соболезнований. Тот, кто умер, не был моим сыном, он был просто евреем!

«Тупой болван, — подумал юноша, — дешевый ксенофоб!» И что ему теперь делать с телом Рубеллия?

На пороге заплаканная Фанния излила свое горе.

— Ничего не поделаешь, он не хочет ни хоронить его, ни сжигать! Говорит, что он чужой, враг!

— Я позабочусь об этом, Фанния. Его проводят в последний путь с достоинством, — пообещал Аврелий, подумав о человеке доброй воли и с добрым сердцем, который в порту Остии будет бодрствовать у тела юноши, читая над ним погребальный Каддиш.

На обратном пути его захлестнула горечь.

Принципы, принципы. Когда же люди вместо принципов начнут наконец руководствоваться здравым смыслом?

Когда он вернулся домой, настроение у него было отвратительное, и сцена, что его ожидала, не сулила улучшения.

Заплаканная Поликсена билась в припадке ревности, а Кастор любовно ее утешал.

— Эта гречанка — большая шлюха, чем я! — кричала девушка, обрушиваясь на Мнесарету. — Говорю тебе, я видела ее в кабаке! Со всеми ее замашками! — и снова в слезы.

— Убери эту женщину с глаз моих! — крикнул Аврелий.

— Конечно, конечно, господин, — с явным неодобрением согласился вольноотпущенник, уводя девушку. — Но ты должен ее понять, бедняжку.

— Я ее купил, не так ли? Я забрал ее из лупанария. Чего она еще хочет? Я не обязан с ней спать! Я здесь хозяин.

— Конечно, господин, но…

— Я хотел бы, чтобы вы все раз и навсегда поняли: хозяин здесь я, а вы — рабы! Я не обязан делать то, что вам удобно!

— Конечно, господин, ты наш повелитель. Но именно поэтому у тебя есть обязательства перед нами. Мы зависим от тебя, любое твое желание — приказ, но…

— И ты тоже вон отсюда! — в отчаянии закричал Аврелий. — А впрочем, нет. У меня есть идея. Ты сказал, что любое мое желание — приказ? Отлично. У меня есть желание. Подойди-ка сюда.

Кастор видел, как сгущаются тучи.

Вот что бывает с теми, кто радеет за общее благо.

Защищая других, платишь сам.

«Если бы я молчал…» — думал он.

— У меня есть для тебя поручение.

— Не сейчас, господин. Я не смогу исполнить его с должным усердием. Я плохо спал этой ночью, с наемным убийцей в постели и…

— Тебе ведь нравится одеваться элегантно, Кастор?

— Скромно скажу, вкус у меня есть, господин!

— Я кое-что для тебя приготовил!

Все еще не ведая о злосчастной миссии, что уготовил ему хозяин, Кастор позволил нарядить себя, с гордостью созерцая результат в зеркале.

— Мне идет! — наконец с удовлетворением прокомментировал он, и лишь тогда, увидев его в полном облачении, Аврелий объяснил, в чем именно заключается его задача.

Неповторимые слова и жесты, которыми отреагировал вольноотпущенник, были таковы, что повергли в шок не только благочестивого Париса, но и Поликсену, которая полагала, что в борделе изучила все возможные непристойности.

Аврелий не обратил на это внимания. Ему предстояло исполнить еще один, тягостный долг.

Когда римлянин вошел в его комнату, старик снимал филактерии.

Медленным жестом он закончил разматывать ленты с руки и пальцев, благоговейно поцеловал их и убрал, аккуратно сложив, в шкатулку.

Патриций подождал, пока друг закончит обряд, прежде чем заговорить.

— Я его нашел, Мордехай.

Еврей не шелохнулся.

Никакой реакции, ни единого вопросительного взгляда на лице, изрезанном глубокими морщинами.

— Я знаю имя отца ребенка, — уточнил патриций, словно тот не понял.

— Я не хочу его знать, — спокойно ответил старик.

Затем он подошел и своей морщинистой рукой похлопал друга по плечу.

— «Мне отмщение, Я воздам», — говорит Господь Бог Саваоф. В Торе написано, что Вечный обрек Каина на скитания по миру и наложил на его чело знак, чтобы все знали о его преступлении. Но Он также повелел, чтобы тот, кто поднимет руку на братоубийцу, был наказан в семьдесят раз по семь более самого Каина. Так что не говори мне имени этого человека, ибо я не подниму на него руки.

Аврелий растерянно на него посмотрел.

— Проблематичный у вас бог, Мордехай!

— Знаю, за это мы его и любим, — с гордостью ответил тот. — Я скоро уезжаю, друг мой. Благословляю тебя за все, что ты пытался сделать, и если я не ненавижу этот город, то лишь потому, что ты — его часть. Но я не могу больше оставаться. Дина мертва, и я впервые чувствую себя чужаком в Риме. Я прожил слишком долго и не оставил потомства. Теперь я устал. Мое единственное желание — умереть в Эрец-Исраэль, на земле моих отцов.

— Мордехай, твою дочь убили! — на одном дыхании выпалил Аврелий.

Он боялся, что если промедлит еще, то не найдет в себе смелости ничего ему объяснить.

— Я и этого не хочу знать! — крикнул старик, резким жестом отстраняя его.

— Мордехай! — воскликнул патриций, хватая друга за худые руки и заставляя его посмотреть на себя. — Она умерла не от аборта, ее убили, потому что она видела то, чего не должна была видеть. Отец ребенка тоже мертв!

— Убили… И отец ребенка тоже… — Старик казался потерянным, словно давящая тяжесть горя лишала его ясности ума. — Дина была прелюбодейкой, она отдалась идолопоклоннику, — пробормотал он, словно говоря сам с собой.

— Нет. Он не был язычником, он был евреем. Обрезанным евреем!

— Это правда? — с подозрением спросил Мордехай.

— Даю тебе слово римского сенатора! — парировал Аврелий. — Они бы поженились перед раввином Остии, как только расторгли бы договор с Элеазаром. Он сам сможет тебе это подтвердить.

— Еврей! — повторил Мордехай, и в его глазах зажегся бледный огонек надежды. — Ее убили. Она не предала свой народ, не продалась язычнику, не погубила жизнь, которую даровал ей Всевышний. Она все еще была одной из нас!

Морщинистое лицо, казалось, разгладилось, и отблеск, появившийся мгновение назад в потухшем взгляде, на миг превратился во вспышку радости.

Старик, дрожа, воздел руки к небу.

— Хвала Вечному, что вывел нас из рабства египетского! — с благодарностью воскликнул он, пока Аврелий молча удалялся, закрывая за собой дверь.

XVIII

Шестой день до нон октября

Оппия взвизгнула от радости, когда перед ней во всем своем великолепии предстал очаровательный восточный принц.

Грек прибыл с великой помпой, в носилках Аврелия, а впереди шли глашатаи, расчищавшие дорогу криками: «Дорогу Птолемею Кастору! Дорогу благородному Кастору!» Сводня была почти напугана этим высоким сановником, который так открыто выказывал ей свое расположение.

— Сладчайшая моя, сегодня нет праздника?

— Входи, входи, народ скоро соберется! — восторженно приветствовала его сводня.

Затем, опасливо оглядевшись, спросила:

— А твой друг, сенатор?

— Не думаю, что он придет.

— И слава богам! Он мне не слишком-то симпатичен, знаешь ли! У него такие неприятные манеры, не то что у тебя — всегда корректные и благородные! Что тут скажешь, сразу видно, когда человек получил изысканное воспитание!

— Мне посчастливилось иметь прекрасных учителей! — скромно отнекивался Кастор, мимолетно вспомнив жестокого надсмотрщика, который с кнутом в руке преподал ему азы хороших манер в переулках Александрии. — Но ты не суди Аврелия строго. Да, ему не хватает некоторых тонкостей, но он хороший человек. В любом случае, будь спокойна: сегодня вечером у него другие дела, — заверил грек, пытаясь представить себе хозяина, вооруженного универсальным ключом, который он сам ему и предоставил — память о некоторых его прежних трудовых подвигах. Как тот ждет в ночи подходящего момента, чтобы проникнуть в спальни на задворках лупанария. Именно поэтому было так важно, чтобы Оппия ни на миг не ускользнула от внимания своего царственного ухажера.

Кастор исчез, поглощенный притоном, в то время как Аврелий, скрыв лицо под капюшоном, наблюдал за сценой, съежившись на ступеньке в переулке и уронив голову на руки, словно спящий пьяница.

Прошло два часа, прежде чем патриций решился встать. Два бесконечных часа, в течение которых его ухоженные большие пальцы ног, которых могла касаться лишь Нефер, были неоднократно отдавлены спешащими клиентами, а его гордая патрицианская спина то и дело получала хлопки от весельчаков, входивших и выходивших из борделя.

Кто-то, в порыве щедрости, даже бросил ему несколько монет в складки ветхого плаща.

Наконец переулок опустел.

Сенатор поспешил к двери и, умело орудуя инструментом, предоставленным Кастором, через несколько мгновений сумел войти.

Ориентируясь в темноте в узком коридоре, он добрался до комнатки, где некогда встречались двое несчастных влюбленных.

Из зала доносились самые разные крики: оргия была в самом разгаре.

Внезапно в нескольких шагах от него раздался протяжный голос сводни:

— Почему бы не здесь, сокровище мое? Иди, скорее. Оппия вся твоя!

Аврелий с трудом сдержал смешок, представляя, как бедным Кастором овладевает эта ужасная старуха.

Но он уже слышал в коридоре вкрадчивый голос грека, умело направлявшего эту влюбленную пиявку в другую спальню.

«Придется дать ему очень щедрую награду за эту неприятную услугу», — с легким раскаянием подумал он.

Пронзительные визги Оппии, охваченной страстью, эхом отдавались на лестничной клетке. На данный момент Аврелий мог считать себя в безопасности в своем укрытии.

Ему не пришлось долго ждать. Вскоре он услышал легкий шорох в соседней спальне, и тусклый свет масляной лампы осветил отдушину между двумя комнатами.

Бесшумно, как кошка, Аврелий взобрался на каменное ложе и, выпрямившись во весь свой немалый рост, заглянул внутрь.

Щель была узкой, и поначалу он увидел лишь волну шелка цвета черного дерева.

Затем две белоснежные руки безупречных очертаний взметнулись вверх, собирая в сеточку на затылке копну темных кудрей.

Следом мягкий светлый парик, на который, очевидно, пошли волосы не одной рабыни с далекого севера, скрыл под собой великолепие иссиня-черных локонов.

Наконец, с изяществом, которому в Риме не было равных, женщина обернулась.

Чуть позже Аврелий, уже с открытым лицом, в своем скромном одеянии появился у дверей борделя.

Привратник узнал его и без труда впустил, прекрасно зная, что многие посетители предпочитают участвовать в празднествах Оппии инкогнито.

«Золотая женщина», чье лицо скрывала привычная драгоценная маска, только что закончила танцевать, и многие клиенты все еще рукоплескали.

Флавий, бывший среди самых восторженных зрителей, пытался увлечь ее за собой.

— Не сегодня, Флавий! — голос сенатора, несмотря на учтивый тон, звучал с непререкаемой твердостью. — Сегодня эта госпожа выбрала себе другого кавалера!

В глазах блондина мелькнула ярость.

Вокруг посмеивались.

Аврелий понял, что Флавий обдумывает, не взбунтоваться ли против такого оскорбления.

Но это был лишь миг.

Медленно задира отпустил женщину, которая, не колеблясь, взяла руку новоприбывшего.

Патриций с поклоном провел ее сквозь восторженную публику. Очевидно, у юнца было немного сторонников даже здесь, в самой что ни на есть родной для него среде.

Прекрасная танцовщица снова начала танцевать, но теперь все ее внимание было обращено на Аврелия.

Флавий, не сводя с них глаз, пятился, пока, дойдя до конца зала, не вышел без единого слова.

Женщина улыбалась раскованному магистрату, который, с комком в горле, созерцал ее изгибы, увлекаемые музыкой в пароксизм чувственности.

При каждом звоне кимвалов ее тонкие пальцы с металлическими ногтями тянулись к нему, чтобы коснуться, и Аврелий против воли чувствовал дрожь возбуждения.

Зрители, увлеченные, отбивали такт.

На миг подняв взгляд к балкону, патриций краем глаза заметил недоверчивое выражение лица некоего александрийца, который, обвитый щупальцами сводни, взирал на него с крайним негодованием.

Несколько мгновений спустя, ведомый «золотой женщиной», он уже шел по узкому коридору в задней части дома.

В спальне было совершенно темно: даже маленький потолочный светильник был погашен.

Женщина прижалась к нему, почти одурманив своим ароматом.

«Аристократки не выносят дурных запахов, и уж тем более вони плебса», — подумал Аврелий, глубоко вдыхая аромат, исходивший от гибкого тела, сжатого в его объятиях.

Бархатные губы искали его в темноте. Едкая фраза уже рвалась с его губ, но он с силой заставил ее замолчать. Он должен был лишь молчать, молчать и принимать это нежданное наслаждение, ниспосланное ему как неожиданный дар богов.

Но в тот миг, когда женщина повернулась к нему спиной, чтобы провести к маленькой каменной алькове, очарование ее мягких членов на мгновение покинуло его, и слова, которые он не должен был произносить, сорвались с его насмешливых губ, словно обретя собственную волю:

— Ave, Валерия Мессалина Августа!

Аврелий сидел в своем кабинете, измученный, обхватив голову руками.

Выйдя из лупанария, он медленно побрел по переулку, напряженно вслушиваясь в каждый шорох за спиной, уверенный, что в любой момент почувствует между ребер холодное лезвие.

Но удара не последовало. Он ждал его, почти предвкушал, пока, оцепенев от страха, заставлял себя сохранять обычную походку и боролся с сильнейшим желанием обернуться и взглянуть в лицо смерти.

И вот он здесь, жив и невредим, а Кастор сверлит его разъяренным взглядом.

— Если бы ты не был моим господином и повелителем, я бы тебе сказал…

— …что я болван, — закончил за него патриций.

— Святотатственный язык! Ну не можешь ты устоять перед искушением поразить всех во что бы то ни стало! Проницательный Аврелий! Блистательный Аврелий! Ах, какое, должно быть, неземное удовлетворение — бросить в лицо императрице свое божественное остроумие. Надеюсь, ты вдоволь повеселился, хозяин, потому что за эту выходку мы дорого заплатим!

— Я сто раз назвал себя кретином! Не думал, что доберусь до дома целым.

— И надолго ты целым не останешься, боюсь, если ничего не предпримешь. Уже двое умерли, чтобы не смогли прошептать имя, которое ты, мой хитроумный господин, счел нужным прокричать на весь мир!

— Это правда. Дина и Рубеллий, должно быть, шантажировали Флавия, чтобы он добился от Мессалины одобрения их брака с Палатинского холма в обмен на молчание о том, что они видели. Кто бы посмел воспротивиться императорскому приказу? Уж точно не Мордехай и даже не Децим! А вместо этого…

— Вместо этого Флавий решил проблему по-своему. И теперь у него на очереди еще один умник, которого нужно убрать.

— Думаешь, я буду безропотно ждать, пока этот надутый индюк спустит с меня шкуру? На этот раз он имеет дело не с двумя наивными подростками. Я — магистрат, и мое слово все еще чего-то стоит. Достаточно подать официальное обвинение. Прелюбодеяние сегодня — дело обыденное, но если оскорблен сам принцепс, музыка меняется!

— Преступление против государства, государственная измена и — дзыньк! — произнес Кастор, проведя пальцем по горлу.

— Предать Цезаря — значит предать Рим! Я напишу письмо Клавдию, которое следует доставить, только если со мной что-то случится. И Августа должна быть немедленно об этом извещена!

— Без единого доказательства?

— Подозрения достаточно. Обвинение сенатора не так-то просто замять, особенно если подписавший его только что был найден мертвым. Нет, Мессалине невыгодно, чтобы я исчез. Клавдий, как бы он ни был влюблен, не глуп. Ты немедленно пойдешь к Флавию! Лучше договариваться с ним. Вполне возможно, что наша очаровательная государыня ничего не знает об этих двух преступлениях. Юнец мог все сделать сам.

— Я — к этому мяснику? Да ты с ума сошел? — Кастор вытаращил глаза. — Я не сенатор! Он меня задушит, прежде чем я успею рот открыть! Сколько времени нужно, чтобы избавиться от бедного раба?

— Вольноотпущенника, — поправил хозяин.

— И что? Свобода делает меня неуязвимым? И что я с этой свободы поимел? Одни неприятности, ничего кроме! Ты постоянно влипаешь в истории, а я тебя вытаскиваю! Пока благородный Аврелий проводит время, гоняясь за жеманной кривлякой, кому достается грязная работа? Кастору, разумеется! — запротестовал слуга.

Он вскочил на ноги и встал перед хозяином, уперев руки в бока и всем своим видом источая негодование. Поза его привела бы в восторг самого Софокла.

— Кому приходится держать в своей спальне беглеца? Кастору, само собой! Кому поручают соблазнять старых кляч, которым одна дорога — в ладью Харона? — продолжал грек, решив до конца использовать все ресурсы риторики, чтобы придать своей филиппике больше страсти. — И, наконец, кого безоружным посылают шантажировать убийц? Этого дурака Кастора, конечно! Но теперь хватит: я увольняюсь.

— А когда это я тебя нанимал, смутьян ты этакий? Или ты забыл, что мне пришлось выложить баснословную сумму храму в Александрии, чтобы в последний момент снять тебя с виселицы, рискуя навлечь на себя гнев всех жрецов Аммона, которых ты обворовал?

— Ладно, кое-что ты для меня сделал, но это было очень, очень давно, и я вернул тебе все с процентами!

— Ну-ну, — примирительно сказал Аврелий, — тебе всего-то и нужно, что передать сообщение!

— Меня проткнут на первом же шагу!

— Не преувеличивай! Флавий — трус. Он никогда никого не убьет в собственном доме!

— Правильно, не в своем доме, а сразу за дверью!

— Да брось! Никто и не подумает, что рассудительный патриций доверяет свои секреты такому коварному левантийцу, как ты! Вот если бы пошел я, тогда да, было бы опасно. Давай! Это дело на один миг! — преуменьшил он.

— Передашь ему послание и уходи!

Стойкое сопротивление грека, казалось, вот-вот будет сломлено.

Аврелий заговорил вкрадчиво.

— Ради нашей старой дружбы.

— Если бы ты не был моим господином и повелителем, я бы тебе объяснил, куда можешь засунуть нашу старую дружбу!

— Ради долга, что связывает тебя с твоим покровителем… — Жест обескураживающей выразительности убедил сенатора сменить тон.

— За долю в моем египетском представительстве.

На лице вольноотпущенника мелькнула тень сомнения.

— Пятьдесят процентов? — рискнул он.

— Ты с ума сошел? Десять, бери или уходи, — отрезал Аврелий.

Он не мог позволить этой пиявке доить его в свое удовольствие.

— Двадцать.

— Пятнадцать. Ни сестерцием больше.

— Ну ладно, но это в последний раз! — скрепя сердце согласился грек.

— Отлично, иди к Флавию и доставь ему это письмо, — приказал патриций, вручая ему запечатанный свиток. — И поторапливайся, каждая секунда драгоценна!

Кастор, казалось, колебался.

— Но пусть будет ясно, — добавил он перед уходом. — Когда эта история закончится, я пойду своей дорогой, а ты — своей!

— С удовольствием! — с обидой парировал патриций.

Было бы лучше без этого отъявленного вора под ногами! Давно пора, чтобы в его доме воцарились нежность и женственность вместо спеси этого проходимца!

Кастор молча закрыл за собой дверь.

— Ave atque vale! — в ярости пробормотал Аврелий.

Да пусть катится в преисподнюю этот негодяй! Он прекрасно мог обойтись и без него!

Он лег, пытаясь успокоиться. Предательство старого друга раздражало его больше, чем нависшая над ним опасность.

«Мудрец не поддается страстям, но хранит невозмутимое превосходство духа», — произнес он, черпая изречения из своего любимого Эпикура.

Умеренность, самообладание, олимпийское спокойствие.

— Да провалится этот проклятый раб в Тартар! — взорвался он, вскакивая на ноги и в ярости хватая драгоценную косскую амфору.

Амфора разлетелась вдребезги о дальнюю стену, угодив точно в лицо Марсу, который на многоцветной фреске как раз предавался любви с Венерой.

Аврелию на миг показалось, что глаза бога удивленно на него уставились.

— Ну? Что уставился? — с досадой спросил он.

Ему стало немного легче. И кто после этого посмеет утверждать, что от философии нет никакого толку? И, наконец, он уснул.

XIX

Третий день до нон октября

Мнесарета размахивала скальпелем, Элеазар — сикой.

Флавий за их спинами вращал гладием.

И все они одновременно пытались его ударить.

Рука Аврелия инстинктивно метнулась, чтобы отразить удар, и серебряный кубок, сбитый мощной оплеухой, с веселым звоном покатился на пол, разливая по мрамору светлую жидкость.

Аврелий открыл глаза. Чья-то рука нервно барабанила по спинке кровати из слоновой кости.

«Когда человек уже не отличает кубок с цервезией от меча, надеяться не на что», — подумал Кастор.

— Решил сменить обстановку? — с сарказмом осведомился он, искоса поглядывая на черепки косской амфоры.

— А, это ты! — пробормотал патриций, все еще ошеломленный. — Мне снился сон. Послание! Ты его доставил? — настойчиво спросил он, окончательно проснувшись.

— Нет, — мрачно ответил грек.

— Дом Флавия опечатан императорскими печатями. Старик умер на рассвете, и поговаривают об отравлении.

Аврелий сел, помрачнев.

— А сын?

— Исчез, — последовал лаконичный ответ.

«Слишком лаконично», — рассудил Аврелий.

— Тут что-то еще. Колись!

— Стража изъяла все лекарства, прописанные Фуску, для изучения.

— Естественно, таков порядок.

— На брусочках болеутоляющего стоит печать лекаря.

— Демофонта, я знаю.

— Не совсем.

Патриций побледнел.

— Ты ведь не хочешь сказать…

Кастор кивнул, опустив глаза.

— Мнесарета! Это ложь, она его даже не знала!

Но тем временем червь сомнения, таившийся в подсознании невесть сколько времени, уже прокладывал себе путь.

Мнесарета-отравительница, Мнесарета-убийца.

«Я всегда это знал, — говорил он себе, — боялся этого и не смел себе признаться».

— Скажи, ее уже арестовали?

— Еще нет. Это вопрос часов.

Мнесарета, которая лечила Фуска, которая медленно его травила, которая убила, возможно, и Дину, и Рубеллия… своими нежными, созданными для исцеления руками.

— Должно быть другое объяснение! — крикнул он, восставая против этой мысли.

Лишь теперь, когда он нашел в себе смелость допустить ее, он мог с ней бороться, опровергать ее.

— Ты в это веришь? — спросил он слугу. — Ты, который Мнесарету на дух не переносишь, можешь в это поверить?

Грек взвесил слова, испытывая сильное искушение сказать то «да», которое упростило бы столько его проблем.

— Честно говоря, нет, — пробормотал он, стыдясь, что поддался зову честности вопреки своим законным интересам.

— Но как тогда это лекарство могло…

Внезапно перед глазами Аврелия возникла отчетливая картина: мужчина в полумраке амбулатории, сгорбленная спина, затылок, поросший густыми светлыми кудрями.

— Апеллий! — воскликнул он, бросаясь в вестибюль. — Скорее, идем!

— К Мнесарете? — с сомнением осведомился вольноотпущенник.

— Да нет же, к Демофонту, глупец, пока он не сбежал!

Никогда еще центр Города не пересекали с такой скоростью.

— Где он? — крикнул Аврелий, врываясь в инсулу.

Слуги, застигнутые врасплох за растаскиванием добра опального хозяина, испуганно на него уставились.

— Где он? — угрожающе повторил сенатор. — Он не мог успеть сбежать!

— Он ушел, благородный господин, — с ледяным спокойствием заявил привратник. — Умчался со всех ног.

Но при этом он кивком указывал на расписной шкаф рядом с лестницей.

— Бесполезно его искать, сенатор, он уже наверняка далеко, — настаивал слуга-предатель, красноречивым взглядом направляя патриция к укрытию. — Он давно сбежал, говорю же, — добавил он, ухмыляясь и выходя за дверь с охапкой драгоценной посуды.

— А ну! Выходи оттуда! — приказал Аврелий хорошо замаскированной дверце стенного шкафа. — Или предпочитаешь, чтобы я вернулся со стражей?

Створка медленно приоткрылась, и показалась дрожащая рука и клок растрепанной бороды.

— Благородный магистрат…

— Я отправлю тебя на костер, отравитель! — крикнул патриций, схватив человечка за шиворот и вытаскивая наружу.

— Я ничего не знаю! — заблеял тот, вырываясь из его крепкой хватки.

— С каких это пор ты укорачиваешь жизнь Фуска, коварный грек? Ты, должно быть, использовал медленный яд: он болел уже давно.

— И-и! — взвизгнул утонченный левантиец, когда Аврелий, потеряв терпение, хорошенько его встряхнул. — Отвар был безвредным, клянусь! Только ячмень и немного меда. Он не мог его убить! Я ничего не знаю о яде!

— Что ты ему давал, паршивый пес? — Теперь патриций с холодной яростью сжимал ему горло.

— Отвар… и… и успокоительное.

Аврелий ослабил хватку, чтобы дать ему говорить.

— Болеутоляющее!

— Из чего оно было сделано? И почему на брусочках стоит печать Мнесареты?

— Понятия не имею… я в этом не разбираюсь, в ядах-то! — захныкал несчастный.

— Великий Демофонт из Пароса не замечает, что у него под носом травят клиента? Кому ты это рассказываешь?

— Дело в том… я, по правде… я ничего не смыслю в медицине.

Голос грека булькал, как пересыхающий фонтан.

— Я не лекарь, пойми ты! — прокричал он сквозь рыдания. — Сказал, наконец-то! Теперь мне лучше!

Аврелий ошеломленно на него посмотрел.

— Благородный сенатор, слушай! — взволнованно закричал человечек. — Я знаю несколько текстов и немного практиковался в Греции, но…

— В какой школе?

— Это была не совсем школа.

— Нет? Так где же ты проходил обучение?

— В термах! — со стыдом признался Демофонт. — Я работал в термах. Все говорили, что мне нет равных в том, чтобы укрепить мышцу или снять растяжение. И вот, поскольку у меня были небольшие сбережения, я решил посвятить себя медицине. На родине, конечно, я не мог этого сделать, греки подозрительны и стали бы наводить справки. Но здесь, в Риме, для практики не нужны дипломы. Так я вложил свои деньги в билет на корабль и в несколько книг Гиппократа и Филолая. Во время путешествия я заучил наизусть самые высокопарные термины… те, что должны были произвести впечатление.

Аврелий слушал, ошеломленный. Банщик!

— Я не сделал ничего дурного. По прибытии у меня оставалось несколько драхм. Я обошел амбулатории и сразу понял: чтобы заработать, нужно пустить пыль в глаза. Поэтому я потратил все, что у меня было, на нарядную одежду и на подношение Минуциону, чтобы получить эту амбулаторию. Потом я здесь обосновался и распустил слух, что цены у меня астрономические. «Если берет так много, значит, он хорош», — думали люди, и клиенты повалили толпами.

— Но как, Юпитера ради, ты их лечил, не имея никаких знаний? — все еще не веря, спросил Аврелий.

— О, это было нетрудно! Тучным матронам я прописывал ванны с водорослями. Они и вправду худели от всех этих парных, но были убеждены, что это заслуга моих чудодейственных снадобий! Потом я преуспел с косметическим массажем, с лечением бессилия… я использовал прямой метод, у меня была договоренность с лупанарием, простой обмен услугами. У Оппии нюх на дела! Так, вкратце, я и стал знаменитым лекарем.

— А когда к тебе приходил настоящий больной?

— Я старался сбагрить его коллеге. Я занимался только мнимыми больными, для которых хватало моей болтовни. Но я не мог отказывать всем. Молодой Флавий так настаивал, чтобы я лечил его отца, что я не смог уклониться!

Аврелий содрогнулся. Ну конечно, Флавий умело выбрал себе простофилю, который позволит ему безнаказанно травить богатого родителя, ничего не заметив.

И… тем временем этот невежда лечил пол-Рима! Делал операции, проводил аборты.

— А при чем здесь Апеллий? И Мнесарета? Какую роль они играли в твоих махинациях? — спросил Аврелий, страшась ответа.

— С диагнозами я научился выкручиваться, но вот лечение… для более серьезных больных мне приходилось доставать уже готовые лекарства. Я не силен в фармацевтике.

— И с какой стати кто-то стал бы брать на себя такую ответственность ради тебя?

— По правде говоря, Мнесарета ничего не знала. Я объяснял Апеллию, от какой хвори мне нужно средство, и он находил его среди лекарств своей госпожи.

— Апеллий, грязный обманщик! Но тогда, возможно… Ты уверен, что Мнесарета была не в курсе?

— Да что ты! Эта кривляка ни за что бы не согласилась мне помогать!

Аврелий почувствовал, как облегчение хмелем ударило в голову.

Он посмотрел на Демофонта, почти свернувшегося у его ног.

Трусливый, дрожащий и умоляющий, тот пытался обнять его колени, словно перед ним был бог с Олимпа, а не простой магистрат.

Патриций почувствовал приступ отвращения и отвел взгляд.

— Благородный сенатор…

— Сейчас ты подпишешь мне признание. Я хочу, чтобы было ясно, почему этот брусок успокоительного оказался в доме Фуска!

— Да, да, господин, но меня ведь не приговорят к костру, правда?

— Это решит имперское правосудие.

— Дай мне день, всего один день. Я кое-что отложил, хватит, чтобы купить себе собственную баню в провинции!

— Подписывай! — жестко приказал Аврелий.

Дрожащая каракуля скрепила признание.

— Скажи, ты делал аборты?

— Немного, благородный сенатор. И никогда — матроне! Если бы она умерла, муж мог бы затащить меня в суд по обвинению в убийстве!

— А простолюдинки, значит…

— Некоторые просили.

— И ты оперировал и брал деньги! Что стало с этими женщинами? Сколько из них еще живы?

— Понятия не имею, господин, откуда мне знать? Они уходили сразу после, и я их больше не видел.

Аврелий, охваченный омерзением, отшвырнул лекаришку пинком.

Выходя с признанием в руке, он увидел приближающийся отряд стражи.

«Надеюсь, они найдут виновного!» — с яростью подумал он, и образ Дины, истекающей кровью, и других, подобных ей, не переставал его преследовать.

— Аврелий!

Мнесарета подбежала к нему, встревоженная.

— Аврелий, они пришли арестовать меня!

В амбулатории царил хаос.

Стражники во главе с уполномоченным префекта Города были заняты тем, что без особой деликатности выпроваживали ожидавших пациенток.

Те, со своей стороны, не собирались уходить и, прикрываясь своими большими животами, осыпали бедных стражников бранью всех мастей, по большей части касавшейся сомнительного ремесла их матушек.

Аврелий пробился сквозь толпу и подошел к начальнику стражи, который вел рукопашный бой с особенно агрессивной простолюдинкой.

— Обвиняемая непричастна к тому, в чем ее обвиняют, — заявил он, показывая признание Демофонта. — Арестуйте лучше ее помощника!

После долгого совещания стражники решили забрать Апеллия и покинули амбулаторию под оглушительный свист.

Аврелия приветствовали как героя и осыпали благословениями и липкими поцелуями.

Мнесарета все еще была сильно потрясена и не могла смириться с мыслью, что доверилась столь двуличному ученику.

— Он приехал со мной из самого Пергама! — не переставала повторять она. — Он должен был стать моим преемником, а теперь…

— А теперь его осудят, — с некоторым удовлетворением заявил патриций.

— Но ведь не сожгут заживо, я надеюсь!

— Это еще как посмотреть. Во-первых, смертные приговоры через сожжение в Риме очень редки, и даже если их выносят, то почти никогда не приводят в исполнение. Кроме того, еще нужно доказать, что именно твое болеутоляющее убило Фуска.

— Если он и вправду умер от яда.

— Это так трудно установить?

— Да. Профаны говорят о ядовитых веществах так, будто их можно отличить от других лекарств, но часто это лишь вопрос дозы. Одно и то же средство, которое в малых дозах способствует исцелению, в больших может убить. Почти невозможно с уверенностью определить, имеет ли затяжная болезнь естественное течение или вызвана медленным действием токсичного вещества.

— А успокоительное твоего приготовления, что изъяли у Фуска, ты представляешь, что это было?

— Я не могу быть уверена, не видя бруска. В любом случае, я проверю все свои лекарства одно за другим, чтобы понять, что у меня похитил Апеллий.

— По словам Демофонта, это было болеутоляющее.

— Постой! — Мнесарета подошла к шкафчику и достала несколько брусочков. — Мы не знаем много веществ, способных по-настоящему унять физическую боль. Несколько травяных экстрактов, конечно, но на практике это все полумеры. Есть лишь одно действительно эффективное средство: меконий!

— Что это такое?

— Это сок, который сочится из чашечки мака.

— Хочешь сказать, опий?

— Да, по-гречески «опий» и означает «сок».

— Он смертелен?

— В больших дозах смертельно все! Однако постоянное употребление опия вызывает серьезный физический упадок.

— Значит, болезнь Фуска могла быть вызвана этим?

Мнесарета задумалась, потом покачала головой.

— Но не из моего мекония. Поскольку это опасный препарат, я всегда примерно знаю, сколько его у меня есть. Его приготовление сложно: нужно надрезать еще незрелые коробочки и ждать, пока сок вытечет и застынет, поэтому мне часто случалось покупать его уже готовым. Если бы пропало значительное количество, я бы сразу заметила.

— Но если Апеллий воровал его понемногу…

Женщина пожала плечами.

— Нужно знать, какие симптомы были у Фуска перед смертью. Судя по тому, что ты рассказал, это не похоже на отравление опием. Конечно, я не могу исключать, что вещество, убившее его, вышло отсюда, хотя сама мысль об этом мне неприятна. Я знаю, что меня ни в чем не обвинят, но все же я предпочла бы быть уверенной, что он умер как-то иначе!

— Да уж. Жена Цезаря должна быть вне подозрений! — улыбнулся Аврелий, цитируя фразу, ставшую крылатой с тех пор, как божественный Юлий произнес ее, требуя развода с женой Помпеей, после того как защитил ее в суде от обвинения в прелюбодеянии. Он подошел к Мнесарете. — Ну что, ты наконец убедилась, что и тебе нужны другие? Или мое вмешательство тебя унизило?

— Аврелий, как ты можешь такое говорить? Ты спас мне жизнь! — страстно воскликнула гречанка. — Неужели ты считаешь меня такой бесчувственной?

— Нет, я так не считаю, — прошептал Аврелий, притянув ее к себе.

Тело Мнесареты было податливым в его объятиях, а в изгибе ее губ, обращенных к нему, больше не было той надменности, что столько раз его раздражала.

«Нет худа без добра, — подумал сенатор. — В конце концов, и это отравление чему-то да послужило».

— Идем! — сказал он ей, ведя к спальне и покровительственно обнимая за плечи.

Благодарная и доверчивая, женщина улыбнулась ему. Это была улыбка ребенка.

XX

Канун нон октября

Вернувшись на следующее утро, Аврелий застал Кастора, который ждал его в самом дурном расположении духа.

Он же, напротив, безмятежный и удовлетворенный, был полон решимости не дать испортить себе день и обратился к нему с веселым снисхождением.

Когда грек соизволил ответить, его голос походил на ворчание.

— Ave, господин! Если не ошибаюсь, ты нашел милое местечко, чтобы провести ночь. Что ж, надеюсь, оно того стоило, потому что, пока ты нежился в безопасности, здесь такое творилось! — с укором и ядом в голосе объявил он. — Там Сервилий и Помпония уже давно ждут тебя с довольно серьезными новостями. Но да, какая разница, пусть хоть весь мир летит в тартарары? Главное — Мнесарета.

— Аврелий, Аврелий! — Румяная матрона ураганом ворвалась в комнату, сопровождаемая задыхающимся мужем, и оба затараторили одновременно, пока заплаканная Поликсена в волнении вбегала следом.

Общий хаос довершало непрерывное ворчание Кастора, который никак не мог успокоиться.

— Хватит! — в отчаянии крикнул патриций. — Вы объясните мне, что случилось?

— Его зарезали!

— Меня хотят допросить!

— Ах, какой скандал!

— По одному! — властно приказал Аврелий. — Кого зарезали?

— Флавия! — Матрона взяла слово, испепеляя взглядом всякого, кто пытался вмешаться. — Дворцовая стража застала его, когда он пытался проникнуть в покои Августы, чтобы ее изнасиловать! Он уже добрался до кровати и схватил ее, когда…

«Идиот! — подумал Аврелий. — Как можно быть таким болваном, чтобы попасться в эту старую ловушку? Ее еще Ливилла использовала во времена Тиберия, чтобы избавиться от Постума! Назначаешь тайному любовнику свидание на Палатинском холме. Тот клюет и, какая удача, не встречает на пути ни единого стражника. Входит в покои своей возлюбленной, заключает ее в объятия… И она начинает кричать. Прибегают преторианцы и парой ударов гладиев все улаживают. Не успеешь и глазом моргнуть, как неудобный любовник устранен: государственная измена, покушение на целомудрие императрицы и так далее, и тому подобное».

— Этот дурак получил по заслугам! — заявил Аврелий, ничуть не потрясенный. — Теперь естественно, что они хотят допросить тех, кто его знал. Тебе не о чем беспокоиться, Поликсена!

— Значит, это он убил Дину и Рубеллия? — с болезненным любопытством спросила Помпония. — Но зачем? У него не было никаких причин!

— Причина у него была, — отрезал Аврелий, вспоминая лицо цвета слоновой кости с безупречными чертами, которое он на миг увидел в щель спальни.

Ему показалось, что он снова чувствует запах амбры Мессалины, смешанный на этот раз с другим, приторным, тошнотворным запахом. Запахом крови.

— Этот убийца медленно убивал и собственного отца! Когда его раскрыли, он потерял голову и… — комментировал Сервилий.

«Нет, он не потерял голову», — размышлял Аврелий.

Он пошел просить о помощи, уверенный в высоком покровительстве, которое обеспечили ему его амурные подвиги, наивно полагая, что императрица станет рисковать собой, покрывая его преступления, лишь потому, что спала с ним! Слепой, самонадеянный, безумный Флавий! Он убил дважды, чтобы быть уверенным, что подростки не проговорятся, чтобы гарантированно продолжить эту связь, открывавшую ему ослепительные перспективы — от императорского ложа до трона! У кого бы не возникло искушение? Мог ли он допустить, чтобы его царственная любовница испугалась? Все должно было идти гладко, без сучка без задоринки.

Да, в объятиях императорской Венеры Флавий возомнил, что стал неуязвимым, что пользуется абсолютной безнаказанностью.

Но когда его отец умер и было произнесено страшное слово «отравление», трон, о котором он мечтал, молниеносно превратился в погребальный костер.

Что могло быть естественнее для перепуганного труса, чем побежать к августейшей покровительнице просить о помощи в обмен на былые услуги? И вот счет был оплачен.

— Все в порядке, друзья. Не понимаю, почему вы так волнуетесь. Убийца казнен. Не вижу в этом ничего странного.

— Но она, прекраснейшая, не может быть совсем непричастна, — со злорадством вставила Помпония. — Она должна была его знать. Эта история с изнасилованием никого не убедит!

— Ну и что? Может, он и вправду был ее жеребцом и имел дурной вкус выбрать неподходящий момент для галантного свидания! За такие неосторожности приходится платить.

Ничуть не удовлетворенные, двое тучных супругов смирились и отправились домой, разумеется, не молча.

И едкие комментарии Помпонии, произносимые зычным голосом, эхом отдавались в домусе до тех пор, пока Фабеллий, учтиво, но решительно, не сумел выпроводить их за дверь.

— Проводи девушку на допрос, Кастор, — приказал Аврелий, чтобы избавиться от Поликсены, которая смотрела на него со слезами и мольбой в глазах, как побитая собака.

Затем, наконец оставшись один, молодой сенатор растянулся на мягком ложе триклиния.

Его измученное тело наслаждалось соприкосновением с прохладой виссона.

Он вслепую схватил восточную подушку и потерся небритой щекой о мягкую ткань.

Он оденет свою женщину в шелка, хватит с нее грубой шерсти! Он представил, как длинные медно-рыжие волосы волнами ниспадают на ее гордые плечи, касаясь шуршащей ткани.

Место Мнесареты — в Риме.

Ее изящество достойно мраморного дворца, а не грязной амбулатории.

Он уж позаботится о том, чтобы она это поняла! Ему оставалось уладить еще одно дело, а потом…

XXI

Ноны октября

— Флавий мертв, и ты легко можешь снять с себя вину, — объяснял Аврелий. — Теперь мы можем приписать ему и твой удар сикой.

— Нет. — Элеазар, стоя перед письменным столом, смотрел на него горящими глазами.

— Мордехая я могу понять. Он почти дожил до конца своих дней и хочет упокоиться на земле своих предков, — настаивал патриций. — Но ты? Ты молод, у тебя впереди будущее. Армии нужны храбрые воины, и неважно, какой они веры, из какой части империи родом. Весь мир теперь — один город: Рим! Зачем уезжать в страну, которой ты никогда не видел? Поколение за поколением твои предки жили здесь, а до этого — на востоке. Что ты знаешь об Иудее? Для тебя это чужая страна. Твоя родина здесь, в тени Капитолия!

«Я зря трачу слова», — подумал Аврелий, продолжая:

— Империя дает тебе свободу исповедовать свою веру, почитать бога, которого ты предпочитаешь. Несмотря ни на что, ты найдешь больше справедливости и терпимости в Городе, чем в твоем Израиле!

Элеазар покачал головой.

Когда он заговорил, в его голосе не было злобы:

— Иудеи никогда не станут римлянами, сенатор. Иберы, мавританцы, галлы — возможно. И даже бритты, и германцы, и все еще свободные народы, которым ваши орлы принесут свой «мир». Они, все они, будут наперебой стараться стать идеальными римлянами. Мы — нет. Мы хотим остаться иудеями. Оставьте себе Империю, Термы, вашу цивилизацию — нас это не интересует.

Еврей прервался и направился к выходу.

Затем на пороге он на миг помедлил и, обернувшись, быстро добавил:

— Знаешь, в чем истинная причина, почему я должен уехать? Мой народ никогда не смирится с вашим владычеством, а Рим не сможет стерпеть такого оскорбления. Через несколько лет — пять, десять, кто знает? — наши народы сойдутся в кровопролитной войне. Римляне будут сражаться за власть, евреи — за выживание.

Элеазар изучал Аврелия. Тот был из племени угнетателей.

Язычник, необрезанный.

Но, может быть, он поймет.

— В тот день, римлянин, я хочу быть на стороне побежденных, а не победителей!

Аврелий опустил руку, уже было поднявшуюся в привычном прощальном жесте.

Он резко выпрямился и ударил себя сжатым кулаком в левое плечо — так приветствовали воинов.

XXII

Восьмой день до октябрьских Ид

Кастор на следующий день был необычайно бдителен и деятелен. Нависшая угроза, казалось, пробудила его от вековой лени.

— Она здесь, господин, — мрачно объявил он, и по желчному тону Аврелий понял, что он имеет в виду Мнесарету.

Слуга удалился, насупленный и с показным подобострастием, предоставив хозяина во власть его опасной «соперницы».

— Аврелий, ты мне нужен! — объявила женщина, вбегая в комнату, взволнованная и счастливая.

«Наконец-то, — подумал патриций, — наконец-то она поняла!»

Пусть просит что угодно, он ей ни в чем не откажет!

— У меня чудесная новость! — с улыбкой продолжила Мнесарета.

— Ты в меня влюбилась! — рассмеялся Аврелий.

— Ах, перестань шутить, сенатор! Это Музей. Александрийский Музей приглашает меня прочесть цикл лекций!

— Поздравляю! — холодно ответил Аврелий, и глухая ярость закипала в нем. — Женщина в Музее — это высочайшая честь! — добавил он, надеясь, что его тон прозвучал достаточно радостно. — И когда ты уезжаешь?

— Вот для этого мне и нужна твоя помощь! Уже октябрь, и кораблей отходит мало. Я подумала, не найдется ли у тебя…

— О, конечно! — воскликнул он, и жгучее разочарование захлестнуло его. — Как раз через два дня отходит трирема. Это торговое судно, но на нем есть и отличные каюты. Я велю приготовить для тебя лучшую.

— Спасибо, сенатор, я знала, что могу на тебя рассчитывать! — в эйфории воскликнула женщина-лекарь. — Знаешь, с меня полностью сняли все обвинения! Брусок лекарства, найденный у Фуска, признали безвредным успокоительным на травах. Но я так тебе благодарна, Аврелий, за все, что ты сделал. Быть замешанной в преступлении, пусть и косвенно, уж точно не пошло бы на пользу моей профессиональной репутации.

— Тогда выпьем за твою карьеру! — предложил он, потянувшись к кувшину с вином, в котором определенно чувствовал нужду.

— Пей ты, дорогой, а я не могу. Сейчас это важно как никогда!

Аврелий залпом, почти с яростью, осушил чашу.

В проеме двери силуэт Мнесареты светло вырисовывался на фоне осеннего солнца, лившегося из перистиля.

Он лишь скользнул по ней взглядом: ему не терпелось, чтобы она ушла, чтобы запереться где-нибудь в темноте.

XXIII

Пятый день до октябрьских Ид

Кастор бродил по коридорам большого домуса, делая вид, что работает.

Равновесие понемногу восстанавливалось, и, если бы секира имперского правосудия их пощадила, вскоре этот дом снова стал бы идеальным местом для жизни. Мнесарета сама убралась с дороги, и вольноотпущенник уже принес в жертву Исиде горлицу в благодарность за ниспосланную милость, так что теперь оставалась лишь одна императрица, способная причинять вред.

Парис, успокоенный последними событиями, снова начал обращаться с Кастором с обычной надменностью. Союз, заключенный в темные времена, не выдержал испытания, едва миновала опасность.

Из кухни доносился фальшивый и радостный голос Ортензия, вновь колдовавшего над своими обожаемыми соусами.

Даже Фабеллий, наконец-то проснувшийся, участвовал во всеобщем ликовании, отпуская Поликсене дерзкие комплименты — наследие его не столь уж далекой юности. Поговаривали, что его взяла под опеку некая Эрофила.

Кастор решил, что настал момент вытряхнуть хозяина из оцепенения. Вовремя дать встряску господину входило в обязанности верного секретаря.

— У нее широкие бедра! — отчеканил он, избрав тактику лобовой атаки.

Взгляд Аврелия из-за письменного стола испепелил его.

«По крайней мере, он поднял голову», — подумал вольноотпущенник.

— И потом, она гречанка, а это дурная порода!

Аврелий, невозмутимый, отложил папирус и уставился на него.

«Почти дошел до точки, сейчас взорвется», — прикинул секретарь.

Но хозяин не раскрывал рта.

— Кстати, я должен вернуть тебе вот это, — сказал он, протягивая ему рукопись Овидия. — Мне она больше не нужна.

— Ты доволен! — прорычал Аврелий.

— Разве заметно? — с наивным видом спросил Кастор. — Что ж, да, признаюсь, я доволен!

— Она тебе никогда не нравилась!

— Признаю.

— Почему?

— Слишком хороша. Я не доверяю безупречным людям.

— Ты сказал, у нее широкие бедра.

— Не такие уж и широкие, в общем-то. Скажем так, приятно округлые.

— Она умна.

— Слишком.

— Она красива.

— Не поспоришь.

— Так в чем же дело?

— Она мне не нравится, вот и все!

— Ты ревнуешь, — обвинил его Аврелий.

— В любом случае, она уезжает завтра, а у нас есть дела поважнее, — отрезал слуга.

— Я должен тебе кое-что сказать.

Молодой сенатор прервал его скучающим жестом.

— Так лучше. Кажется, я в нее влюблялся, — на одном дыхании выпалил он.

— Да нет же, господин! — заверил его тот. — Это было лишь обманчивое чувство. Ты прислушался к своему сердцу и неверно его понял, вот и все. Как Красс с фигами.

— С какими фигами?

— Ну да, не помнишь? Красс, когда собирался отплыть из Брундизия на войну с парфянами, услышал, как торговец кричит: «Cauneas! Cauneas!», то есть «фиги из Кавна»!

— Ах, да! А на самом деле это был прорицатель, который его предупреждал: «CAVE NE EAS!» — «берегись, не иди!» — вспомнил Аврелий. — Но он не обратил внимания, все равно отправился и пал в бою.

— Вот именно. А греческий язык еще больше, чем латынь, подходит для игры слов! Даже тот порт в Галлии, Марсель, или Массалия… знаешь, почему он так называется? Моряки, не зная, куда приплыли, закричали: «Massai aliea!» — «хватай рыбака!», собираясь допросить старика, подплывавшего на лодке. С другого корабля поняли: «Массалия», и город до сих пор носит это имя! — рассмеялся Кастор.

Хорошо, хозяин оттаивает. Настал момент предложить ему цервезию.

Вольноотпущенник поднял полную чашу и протянул ему.

Жест замер на полпути.

Аврелий побледнел и смотрел в пустоту перед собой, словно Брут перед призраком Цезаря.

— «Massai aliea»… Массалия… «Cave ne eas»… «Cauneas»… Помни о своих добродетелях, стремись к доблести…

— Mnesaiaretes!

— Господин, что с тобой?

— Скорее! — воскликнул Аврелий, резко вставая. — Идем!

Амбулатория, уже лишенная всей обстановки, была полна щемящей тоски по всему ушедшему.

Инструменты, ампулы, шкатулки — все было тщательно упаковано и погружено на большое торговое судно, которое на следующий день должно было взять курс на Александрию.

На голой стене, между пустыми полками, все еще оставался змей Эскулапа.

— Его я всегда ношу с собой. Это что-то вроде суеверия! — с улыбкой объяснила женщина-лекарь. — Я рада, что ты пришел попрощаться. Но ты чем-то встревожен.

— Прощания меня печалят.

— Тогда не откажи мне в последнем тосте!

— Слушай, когда Дина пришла к тебе в первый раз… она была в амбулатории одна? Я так и не понял, как Флавию удалось убить ее таким образом! Ты не знаешь, была ли она знакома с Апеллием?

— Нет, не думаю, — попыталась вспомнить женщина.

— Флавий когда-нибудь здесь бывал? — с сомнением продолжил патриций.

Мнесарета покачала головой:

— Не припомню… Я бы запомнила, если бы видела его! Да перестань ты терзаться этой историей, Аврелий! — улыбнулась она, извлекая из кладовой небольшой глиняный кувшин. — Я приберегла это для тебя, надеясь, что ты вернешься в последний раз! — И она налила ему в чашу янтарной жидкости. — Прости, подсластить нечем.

— Ты, как обычно, не пьешь. Да, здоровый дух в здоровом теле. У хирурга должна быть твердая рука! — устало напомнил Аврелий.

«У нее глаза цвета косского моря», — подумал он, поднося чашу к губам.

— Нет, постой. Сначала тост. За женщину, что будет преподавать в александрийском Музее! — с горечью произнес он, поднимая чашу.

— Не можешь ведь простить, что я предпочла тебе Александрию?

— Я простил тебя, Мнесарета, но пить не стану.

— Почему? — удивленно спросила она.

— Потому что моя смерть ничего не изменит.

— Аврелий, что ты такое говоришь?

— Mnesaì aretes! «Стремись к добродетели, помни о своих добрых качествах». Мордехай так истолковал слова своей умирающей дочери. Но она пыталась произнести твое имя!

— Ты сошел с ума!

— Никогда еще я не был в таком здравом уме! Дина пришла к тебе в ночь побега. Ты ведь обещала ей помочь, не так ли? Ты завоевала ее доверие. Ты, зрелая и опытная женщина, вселяющая покой, как мать, которой она никогда не знала. Она отдалась в твои руки… и что ты с ней сделала? Одурманила опием, прежде чем пронзить ей матку? Ее должны были найти в переулке, истекающую кровью, умершую при попытке избавиться от плода прелюбодеяния. Но она, невероятным образом, сумела добраться до дома, и сразу после этого к тебе явился назойливый римлянин, который никак не хотел поверить в историю о подпольном аборте. Тогда ты решила использовать и его. Ты даже не искала Рубеллия, его искал для тебя я. И тебе принесли его сюда, как животное на бойню!

— То, что ты говоришь, — абсурд. Что бы я с этого получила?

— Молчание. Смертельное молчание о том, что видела Дина. Не за то, что они подглядывали за утехами Мессалины, заплатили жизнью эти двое. В тот день, когда должен был состояться аборт, Дина вернулась сюда, чтобы сказать тебе, что решила оставить ребенка. Она чувствовала себя обязанной тебе, ведь ты была единственной, кто предложил ей помощь. И так она увидела Флавия, который пришел за последней, смертельной дозой яда, чтобы устранить отца. Это была цена, условленная за то, чтобы ты получила поддержку императрицы, необходимую для поступления в Музей. Дина была в амбулатории, когда вошел Флавий, вероятно, с заднего двора. Она услышала знакомый голос и из любопытства выглянула. А когда ты вернулась, она простодушно сказала тебе, что узнала друга своего возлюбленного. Тогда ты решила, что она не должна жить. Флавий собирался нанести старику последний удар, и никто не должен был связать его с тобой. И ты предложила ей помощь в побеге, посоветовала вернуться ночью, одной, и…

Мнесарета смотрела на него холодно, без страха.

— Но потом, когда дело было сделано, ты начала подозревать, что она рассказала обо всем Рубеллию, тем более что юноша исчез. А он ничего не знал. Он, как и я, верил, что Дину убили из-за того, что она видела в лупанарии. Поэтому он и прятался. Он бежал от Флавия, не от тебя. И когда я принес его к тебе без сознания, ты отравила его, здесь, у меня на глазах, той самой припаркой, которую захотела приготовить собственноручно!

— Эта история — плод твоего воображения, Аврелий! Ты злишься на меня по другим причинам!

— Ах, какие ужасные минуты ты, должно быть, пережила, когда обнаружила, что твое лекарство, о котором ты ничего не знала, нашли в доме Фуска! Старика убивали вовсе не успокоительные, украденные Апеллием! Но судьба порой играет злые шутки, и ты из-за махинаций своего помощника рисковала быть осужденной по ложной улике за настоящее преступление! К счастью, благородный Аврелий был тут как тут, готовый, как болван, тебя спасать! — в ярости воскликнул он, хватая ее за руки.

— Пусти, ты делаешь мне больно! — взвизгнула она, разъярившись. — Ничего из того, что ты сказал, неправда! Слова умирающей, пересказанные выжившим из ума стариком. У тебя нет никаких доказательств.

— Неужели? А префект вигилов уже предупрежден и обыскивает твой багаж в поисках яда, которым убили Фуска!

Аврелий уловил во взгляде женщины вспышку триумфа.

— А, ты уже от него избавилась, я вижу! Но не от этого! — воскликнул он, вскидывая чашу.

— Нет! — крикнула женщина, пытаясь ее выхватить. — Отдай!

— Ты совершила непростительную ошибку, пытаясь убить меня, Мнесарета. Удача щедро помогала тебе до сего момента. Но ты искушала ее слишком долго.

— Я не хотела твоей смерти. Я бы спокойно уехала, если бы ты не пришел сюда со своими обвинениями. Я поняла, что ты знаешь, как только ты переступил порог.

— Я знаю.

— Послушай, еще не поздно. Вигилы ничего не найдут на корабле, и я все равно уеду, потому что ты меня отпустишь, правда?

— Самонадеянна до конца! Думала, я до такой степени потерял из-за тебя голову? Нет, Мнесарета, стража уже идет тебя арестовывать.

— Но я должна ехать в Александрию! Должна!

— Неужели твое честолюбие было так велико, что заставило тебя помогать Флавию в его грязном преступлении? Бросить Дину на улице истекать кровью, убить Рубеллия на операционном столе?

— Нет! Ты не понимаешь! Это были три жизни, всего три, но скольких я могла бы спасти? Женщины и дети умирают каждый день, потому что лекари не умеют их лечить или потому что у них нет денег, чтобы заплатить! Всякие Демофонты калечат людей под безразличными взорами римского закона! Что значат три жизни, всего три жизни, в сравнении со всеми теми, что я могла бы вырвать у смерти?

Из глубины переулка донеслись размеренные шаги.

Аврелий взял чашу и протянул ей.

— Они идут.

— Александрия! Я хороший лекарь.

— Лучший в Риме. А теперь пей!

— Мои труды изучали бы в веках, — пробормотала она, поднося чашу к губам.

Топот шагов становился все ближе.

Жидкость на миг окрасила ее губы, словно помада.

— Подействует быстро, — заверила она, с трудом сглотнув.

Шаги гулко отдавались в переулке, все настойчивее.

Ясный взгляд Мнесареты уже был устремлен куда-то вдаль, за голую стену с кадуцеем.

Патриций успел подхватить ее, когда она пошатнулась.

— Держи меня крепче, Аврелий.

Мужчина заключил ее в объятия, тихо баюкая, пока не почувствовал, как расслабляются мышцы и покинутое тело, из которого жизнь утекала, словно из широкой раны, не обрушилось на него всей тяжестью смерти.

— Именем сената и народа Рима, откройте!

Аврелий поднял уже безжизненное тело и уложил его на ложе.

Дверь сотрясалась от яростных ударов.

На стене оставался кадуцей со змеем Эскулапа.

«Его я всегда ношу с собой».

Юноша быстро снял его со стены и вложил в пальцы Мнесареты.

Лишь после этого он подошел к двери и распахнул ее.

Восемь хорошо знакомых, черных как смоль лиц молча уставились на него.

Среди лиц нубийских носильщиков, черных как смоль, белел резкий профиль Кастора.

XXIV

Четвертый день до октябрьских Ид

Грек стоял в кабинете Аврелия, перед письменным столом.

Хозяин смотрел на него не слишком-то дружелюбно.

— Господин, рассуди сам! Как я мог явиться во дворец и просить у Мессалины отряд стражи без единого доказательства?

— Ты ослушался моих приказов, — прогремел патриций.

— И меня вот-вот арестуют!

— Не думаю, хозяин. Наша любимая императрица знает, что может рассчитывать на твою скромность. К тому же она не настолько глупа, чтобы делать подобное, когда твое завещание хранится у дев-весталок! Если ты таинственно исчезнешь, оно будет доставлено Клавдию.

Аврелий окинул своего секретаря взглядом, в котором смешались недоверие и восхищение.

Он знал, как трудно, даже для знатного патриция, приблизиться к жрицам Рима, а теперь…

Кастор вопросительно на него посмотрел.

— Ну, помнишь ту заварушку с Нумидией? Она ведь была весталкой, так сказать, девственницей, а? Нам пришлось отвалить немало сестерциев, чтобы замять тот скандальчик! Для тебя-то это, может, было просто приключением, а вот для нее… Такие вещи, знаешь ли, с удовольствием вспоминаются в уединении, особенно когда жреческий сан обязывает к строжайшему целомудрию. Юношей, готовых рисковать головой ради красивой женщины, сегодня немного.

— Нумидия! И она меня помнила?

— И твоего покорного слугу! — с удовлетворением уточнил Кастор.

— Кто бы мог подумать?

— Я, господин, — со скромностью, которой ему было не занимать, заявил грек.

Аврелий уже было хотел расспросить его об истории с завещанием, но вольноотпущенник, болтливый, его опередил.

— Кроме того, твой корабль прибыл в Музирис, на побережье Индии.

— Корабль с пряностями! Но прошло всего семь недель! — с недоверием воскликнул патриций. — Значит, та история с ветрами была правдой!

— Он долетел как молния, и сейчас на него грузят всякие чудеса! В начале декабря, когда ветер начнет дуть с суши, он отплывет в Окелис, в Аравии, и через несколько недель вернется в Александрию. Твои конкуренты позеленеют от злости. С таким грузом ты станешь сказочно богат.

Аврелий кивнул.

Новость о том, что его и без того огромное состояние еще больше возрастет, не могла не радовать, но этого было недостаточно, чтобы прогнать горький привкус во рту, который мучил его с тех пор, как он догадался об истине, стоявшей за этими преступлениями.

Однако, вспомнив о роли, которую грек сыграл, посоветовав ему это вложение, он благосклонно добавил:

— Ты заслуживаешь хорошей награды, Кастор!

Слуга кашлянул.

— Не просто награды, господин. Пятой части прибыли.

— Что-о-о?

— Именно столько полагается команде, согласно подписанному тобой договору!

— А ты тут при чем?

— Видишь ли, господин, я первым поверил в это предприятие. Очевидно, что я должен был чем-то рискнуть. Я ведь свободный человек, не так ли? Я имею право владеть рабами!

— У тебя есть рабы, Кастор? — вытаращив глаза, спросил патриций.

— Да, господин. У меня были кое-какие сбережения, — смиренно объяснил грек, пока Аврелий прикидывал, что с тем, сколько он у него наворовал за эти годы, тот должен был стать завидно богат. — Я решил пустить свой скромный пекулий в оборот. У меня много знакомых в Александрии, и, зная, каким опасностям подвергся бы твой груз в руках несведущих людей, я счел необходимым приобрести через доверенных лиц нескольких человек, чьи исключительные способности мне были известны. Так что корабль твой, а команда — моя!

— Ты купил всю команду?

— Точнее, я их выкупил. Это человек двадцать юношей, чьи таланты я имел возможность оценить в прошлом. В основном это мои старые коллеги. Обвиненные лжесвидетелями в воровстве, они были несправедливо приговорены к веслам, а на имперских галерах они бы долго не протянули. Так что я заплатил выкуп и возместил убытки ограбленным, пообещав этим благородным мужам свободу, если они доставят товар в целости и сохранности.

— Стало быть, я должен тебе пятую часть прибыли! — ошеломленно заключил Аврелий.

— Именно, — подтвердил грек, почти извиняясь.

Затем он искоса взглянул на хозяина, выжидая удобного момента, чтобы завести более щекотливый разговор.

— Ах, господин. Пассажирка, которую ты любезно пригласил, тоже прибыла в Поццуоли на твоей триреме.

Не говоря ни слова, Кастор протянул изумленному патрицию свиток.

«Моему Публию Аврелию, привет!

На обратном пути в Рим я с радостью приняла любезно предложенное тобой место на корабле.

Я не верила своим глазам, когда увидела твою печать! И никогда бы не подумала, что ты способен говорить такие милые вещи.

Надеюсь, ты приедешь меня встретить.

Vale! Лоллия Антонина»

Лоллия! Да он не видел ее больше года! Аврелий растерянно обернулся.

Кастор стоял в углу, опустив голову, с видом притворной покорности, которая не обманула бы и ребенка.

Избегая помрачневшего взгляда хозяина, вольноотпущенник с показным смирением протянул ему перстень с рубином, на котором была вырезана печать Аврелиев.

— Ты забыл его на ночном столике некоторое время назад. Или, может, он был в твоей шкатулке, я точно не помню.

Аврелий сделал шаг к нему, угрожающе сжав кулаки.

— Ты украл МОЮ печать! — прорычал он. — Ты ослушался моих приказов! Ты подписал МОЕ завещание и заверил декларацию от МОЕГО имени! И как будто этого мало, ты написал личное письмо. Судя по всему, очень личное. МОЕЙ любовнице! — возмущенно закричал он.

Грек с сокрушенным видом кивнул.

— Это уже слишком! — крикнул Аврелий, хватая плеть и замахиваясь на слугу, который вмиг побледнел. — Печать сенатора Рима! Как ты посмел? — продолжал он, обрушивая удар на грека, который пытался прикрыться поднятой рукой. — Да пусть боги тебя…

Плеть упала на пол, и на плечо Кастора опустилась сильная рука.

— …хранят, друг мой! — закончил Аврелий, расхохотавшись во все горло. — Парис, живо, вели готовить повозку, едем в Поццуоли!

— Повозку? В Поццуоли? — ошеломленно переспросил управляющий.

— Багаж, рабы! Одежду, живо! — кричал Аврелий из перистиля. — Ты слышал, Парис? Беги готовить багаж!

— Вечно меня предупреждают в последний момент! — мрачно проворчал управляющий.

Затем, едва удостоив грека взглядом, осведомился:

— Господин едет один? Мне готовить одноместную повозку?

— Двухместную, Парис, — поправил Кастор, усаживаясь на место Аврелия. — На этот раз господа, — продолжил он, делая ударение на множественном числе, — господа едут вдвоем!

Затем, глядя сверху вниз на старого врага, уточнил:

— И выглади хорошенько мои хламиды, а не то…