В здоровом теле...

НАСЛЕДСТВО ДЛЯ ПУБЛИЯ АВРЕЛИЯ СТАЦИЯ

Рим, 797 год ab urbe condita

(44 год новой эры, зима)

Публий Аврелий поднялся со стула с ноющей спиной, измученный двумя часами, проведенными в иератической неподвижности на почетном седалище, с прямой как струна спиной, бесстрастным лицом и рукой, застывшей в жесте, принимающем прошения.

— Слава богам, закончилось! — воскликнул он со вздохом облегчения, увидев, как последний из клиентов исчезает в вестибюле.

Он только начал сматывать с себя тогу, как управляющий Парис тактично кашлянул, как он всегда делал, когда ему нужно было сообщить неприятную новость.

— Там еще кое-кто, господин…

— Юпитер Всеблагой и Величайший, я больше не могу! Пусть придет завтра! — раздраженно выпалил сенатор.

— Это госпожа, domine, и она ждала все утро. Я разместил ее в покоях для прислуги, чтобы не заставлять ее долго ждать среди мужчин, — уточнил щепетильный управляющий.

Обычай, действительно, требовал, чтобы на утреннюю салютацию к патрону собирались старшие мужчины из семей, находящихся под его покровительством. Иногда, однако, являлись и вдовы с сиротами, по нужде вынужденные терпеть неловкое смешение с мужчинами.

Аврелий колебался. Ему не терпелось избавиться от сенаторских сандалий, надеть пару мягких домашних и удобно растянуться на триклинии.

— Я взглянул на упомянутую матрону, господин. Возможно, стоило бы ее принять, — вмешался верный секретарь Кастор, высказав свое мнение — положительное, но без восторга — о привлекательности просительницы.

— Проводите ее в библиотеку. У меня нет никакого желания снова взгромождаться на этот насест! — уступил Аврелий, отталкивая от себя строгое парадное кресло.

Парис повиновался, не скрывая своего неодобрения по поводу столь серьезного отступления от этикета.

Вскоре слуги ввели довольно молодую женщину, с опущенными глазами и головой, целомудренно покрытой скромной паллой цвета ржавчины. Как только она осталась наедине с патрицием, она откинула покрывало, явив миловидное лицо с несколько резкими чертами и полным ртом, что придавало ей одновременно надутый и чувственный вид. «Девушка из народа, хорошенькая, но не слишком утонченная, свободного, но небогатого сословия», — заключил про себя Аврелий, быстро оценив ее внешность и одежду.

— Спасибо, что уделил мне немного своего времени, благородный сенатор. Я Присцилла, дочь покойного Випсания Приска, — представилась просительница с акцентом, выдававшим ее происхождение из самых скромных кварталов.

— Ты замужем? — спросил Аврелий, искоса наблюдая за прической девушки.

— Я была обручена… — помедлила Присцилла, закусив губу, словно подбирая нужные слова, чтобы объясниться. — С Папинием Постумием! — закончила она на одном дыхании.

Публий Аврелий обомлел. Единственный Папиний Постумий, которого он знал, был семидесятипятилетним сенатором, всего лишь накануне скончавшимся от старости в окружении сына, невестки и целого сонма внуков.

— Неужели вы о том самом Папинии? — недоуменно спросил патриций.

Пожилой сенатор был одним из самых занудных поборников mos maiorum, вечно готовый упрекнуть кого угодно — а в особенности Аврелия — в недостатке суровости и неуважении к древним обычаям предков. Одним словом, строгий Папиний был последним, кого Аврелий мог бы вообразить в объятиях юной и пышногрудой простолюдинки.

— О нем самом! — подтвердила Присцилла.

— Но у него уже был сорокалетний сын и целых девять внуков!

— И тем не менее он собирался жениться снова.

— На вас? — не веря своим ушам, нажал сенатор.

— На мне, — повторила девушка. — За это его и убили, чтобы он этого не сделал!

— Это тяжкое обвинение, к тому же против семьи, находящейся вне всяких подозрений, — заметил патриций.

Папиний-младший, наследник покойного, был еще большим ханжой, чем его отец, а жена его, Анния, славилась во всем Городе своим непробиваемым пуританством еще больше, чем необычайной плодовитостью.

— Тьфу! — скривилась Присцилла. — Обманщики, фальшивые, как греческий сестерций! Бессердечное племя лицемеров!

И так, несколькими безжалостными словами, девушка разделалась с одним из знатнейших родов Рима…

— У вас есть доказательства, что Папиний и впрямь решился снова связать себя узами брака? — скептически спросил Аврелий.

— Вот брачный договор! — ответила Присцилла, извлекая из-под паллы свернутый папирус.

Сенатор бросил на него быстрый взгляд: все было в порядке… за исключением одной немаловажной детали.

— Здесь не хватает печати, — возразил он.

— Он не успел ее поставить! — невозмутимо парировала девушка.

— Ну и что с того? — не слишком убежденно спросил патриций.

— Папиний сказал мне, что я должна обратиться к тебе, если с ним что-то случится.

— Ко мне? — удивился Аврелий. — Странно, я полагал, он был обо мне весьма невысокого мнения…

— Вот именно! — торжествующе объяснила Присцилла. — «Иди к Публию Аврелию, — посоветовал он мне. — Только такой безрассудный тип, как он, тебя выслушает. Любой честный гражданин поспешил бы выставить тебя за дверь, но Стаций, если я его хорошо знаю, не упустит случая насолить такой добропорядочной и богобоязненной семье, как моя!»

— Он именно так и сказал? — проворчал сенатор.

— Клянусь! — заявила девушка, сплюнув на землю жестом, который привел бы в ужас любую знатную матрону.

— Приятно пользоваться доверием коллег, — с сарказмом заметил Аврелий. — Но что я должен делать?

— Доказать, что Папиния убили, и вернуть мне наследство, — спокойно ответила Присцилла. — Вот и все.

— И не думай об этом, девушка! — покачал головой патриций. — Даже если, допустим, под этим договором и стояла бы подпись; даже если, допустим, Папиний Постумий и впрямь намеревался на тебе жениться; даже если, допустим, он успел бы преломить с тобой полбяную лепешку перед фламином Юпитера, ты все равно не имела бы ни на что права в отсутствие действительного завещания.

— Геркулес и все его подвиги! — взорвалась Присцилла. — Не могут же они так легко отделаться, оставив меня по уши в беде!

— Что ты имеешь в виду? — с любопытством осведомился Аврелий.

— Мой отец, — объяснила девушка, — был клиентом Папиниев, и после его смерти несколько месяцев назад я пришла к патрону просить о помощи. Я смирно ждала в атрии, когда мимо прошла госпожа Анния, смерив меня таким взглядом, будто увидела, как из ее кухонной печи вылезла крыса из сточной канавы. Она даже доложить обо мне отказывалась, но я так настаивала, что в конце концов Папиний меня принял — просто чтобы досадить невестке. Выслушав меня рассеянно, он пообещал найти мне мужа среди своих клиентов: сезонного рабочего, безработного или кого-то в этом роде… Но я-то прекрасно знала, чем это для меня кончится: муж целыми днями будет побираться в поисках приглашений на ужин, а в котелок пойдут лишь остатки какой-нибудь спортулы!

— Начинаю понимать, — улыбнулся Аврелий. — Решение, которое предлагал тебе Папиний, не соответствовало твоим запросам… и ты постаралась подсказать ему другое.

— О, что до этого, он легко дал себя убедить… — призналась Присцилла. — Собственно, я беременна.

— Святые боги! — простонал сенатор.

— Папиний, — продолжала девушка, — хотел убедиться в моей плодовитости, прежде чем жениться. Видел бы ты его, когда он узнал о беременности! Он, всегда такой суровый, от души расхохотался, представляя лица сына и невестки, когда они услышат эту новость. И никто не мог бы ничего сказать против нашего брака, объяснил он мне, потому что это полностью соответствовало традициям древних предков.

«Хитрый старый развратник…» — прокомментировал про себя Аврелий, вспомнив знаменитый прецедент: Катона, суровейшего поборника mos maiorum, которого невестка упрекнула в том, что он якшается со служанками, и который в ответ женился на юной плебейке, тут же родившей ему сорванца, унаследовавшего отцовское состояние наравне со знатными сводными братьями.

— Значит, Папиний хорошо воспринял новость.

— Еще как! Позавчера он составил брачный договор, заявив, что тем же вечером покажет его своим. А наутро его нашли мертвым.

— Где его копия документа?

— Разумеется, они ее припрятали. Но я не собираюсь молча сносить эту несправедливость. Я намерена подать в суд на убийц и заставить их признать мои права! — властно заявила Присцилла.

— Невозможно, моя дорогая, — разочаровал ее Аврелий. — В Риме ни один ребенок, законный или незаконнорожденный, не может претендовать на отцовское наследство. Граждане Города по завещанию решают, кому оставить свое имущество, и вправе передать его даже совершенно чужому человеку, лишив наследства собственных отпрысков. Так что, даже если тебе удастся добиться признания отцовства — в чем я сильно сомневаюсь, — ты не получишь ни единого сестерция…

— Я хочу, чтобы эти подонки заплатили за то, что сделали! — настаивала девушка.

— Ты имеешь в виду в буквальном смысле? — с явным сарказмом ответил сенатор. — Конечно, прискорбно, что родственники старого козла лишили тебя его милостей посредством гнусного преступления; однако, отстегнув тебе немного денег, они могли бы избежать обвинения в отцеубийстве…

— Именно в этом и была идея, — с бесстыдной откровенностью призналась Присцилла. — Я пришла к тебе, потому что Папиний был уверен…

— …что я достаточно безрассуден, чтобы помочь смазливой шантажистке, — заключил Публий Аврелий. — Но он ошибся. Если я выясню, кто убил моего коллегу, я немедля на него донесу, а ты все равно останешься с носом. Теперь, зная, как я думаю, ты все еще хочешь, чтобы я занялся этим делом?

— Да, — решительно заявила девушка.

— Хорошо, — парировал сенатор. — Но для начала давай проясним одну вещь: мне не семьдесят лет, у меня нет невестки, которую нужно довести до бешенства, и я не из тех, кого какая-то дерзкая девица может женить на себе… Понимаешь, что я имею в виду?

— О, клянусь, я об этом и не думала, благородный Стаций! — поспешила заверить его Присцилла, мгновенно прикрыв плечи, с которых всего мгновение назад так искусно соскользнула ее палла.

— Я восхищен твоей проницательностью, девушка. А теперь, — отпустил ее Аврелий, — возвращайся домой, а я тем временем отправлюсь выразить соболезнования родственникам твоего нареченного.

— Мне некуда идти, — пожаловалась, однако, Присцилла. — Съемная комната в Субуре, где я жила с отцом, принадлежит Папиниям, и сегодня утром раб из их семьи пришел и выгнал меня…

— Что ж, здесь ты, разумеется, остаться не можешь, — отрезал Аврелий.

— Почему нет? — спросила она, подавшись к нему.

— Ты и сама прекрасно знаешь почему! — нетерпеливо выпалил сенатор, а затем громко позвал Кастора.

— Да, господин! — тут же явился секретарь, с показной невинностью делая вид, будто не подслушивал у двери.

— Вели приготовить носилки, Кастор… Мы отвезем эту юную особу в дом Помпонии. У доброй матроны слабость к соблазненным и покинутым девицам, а когда она узнает, что Присцилла беременна, то из кожи вон вылезет, чтобы ей помочь.

— Сию минуту, господин! — повиновался секретарь, в то время как девушка покорно позволила себя увести, на прощание проворковав:

— Полагаюсь на тебя, сенатор!

— Еще бы я не знала! Думаешь, я не умею держать ухо востро? — возмутилась Помпония, гордая своей репутацией самой осведомленной сплетницы. — Я прознала, что этот похотливый старикашка пользует бедную и беззащитную девицу, в тот же день, как началась их связь!

— Стало быть, это правда… — удивился Публий Аврелий.

— Сущая правда. Отношения длились несколько месяцев, и уже поползли слухи, что Папиний в конце концов приведет Присциллу в дом как сожительницу, а то и вовсе как жену. Что, как ты можешь себе представить, заставляло волосы на голове дыбом вставать у этого болвана-сына и его гарпии-невестки.

— Ты ее знаешь?

— Невестку? Еще как! Настолько хорошо, что готова приютить твою протеже на сколько потребуется, в надежде, что та позеленеет от злости. Чтобы ты понял, какую «симпатию» она вызывает у подруг, достаточно сказать, что в женских термах ее прозвали Цикутой!

— Милое прозвище! А что скажешь о Папинии-младшем?

— Он косный, недалекий и безвкусный ретроград. Представь себе, он запретил моей подруге Сервии Квинте лично выступать в суде по своему делу, заставив ее нанять патрона-мужчину, как будто в Городе не было множества выдающихся женщин-ораторов, начиная со знаменитой Гортензии!

— Значит, он человек старой закалки… — задумчиво произнес сенатор.

— Сказал тоже! — вспылила Помпония. — Он варвар и троглодит, который желал бы видеть матрон закутанными с головы до ног, словно колбасы в оболочке! Но он никого не обманет, выставляя напоказ такую строгость: все знают, что у него дома командует жена…

— У них ведь много детей?

— Девять маленьких спесивцев, — фыркнула матрона. — Безупречные, нравоучительные и всезнающие, как и их родители!

— Я так понимаю, это не самые очаровательные люди… Но ты и впрямь считаешь их способными на убийство, лишь бы помешать свадьбе старика?

— Без сомнения! — заявила Помпония тоном, не терпящим возражений. — Учти, что в Риме, независимо от возраста, госпожой в доме всегда является жена отца семейства, и все женщины в доме должны с уважением ей подчиняться… Эта высокомерная Анния, привыкшая вертеть всеми как ей вздумается, никогда бы не смирилась с необходимостью склонить голову перед молодой женой свекра.

— Это не повод для убийства, — возразил Аврелий.

— Могу подкинуть тебе повод получше, если хочешь, — ответила Помпония. — Будучи уверенными, что приберут к рукам все состояние старика, Папинии обручили дочерей с лучшими партиями Города, пообещав будущим зятьям богатое приданое в обмен на поддержку карьеры сыновей. Таким образом, новая женитьба главы семьи ставила на карту нечто гораздо большее, чем личную гордость. Рождение еще одного ребенка, к которому старик привязался бы с восторгом позднего отцовства, могло полностью перевернуть порядок наследования. Какой мотив для преступления может быть лучше?

— Стало быть, — заметил Аврелий, — эта парочка хитрецов просчиталась… Ты меня убедила, Помпония, теперь осталось лишь найти доказательства.

— Если это дело рук Цикуты, можешь и не надеяться: она достаточно хитра, чтобы не оставить никаких улик. А вот Папиний-младший — настолько самодовольный болван, что считает себя неуязвимым. Моли богов, чтобы виновным оказался он. У тебя будет гораздо больше шансов его прищучить! — изрекла матрона. — А теперь позволь мне побежать и заняться бедной Присциллой. Кто знает, может, ей захочется чего-нибудь особенного. Могу велеть принести свежих устриц с Лукринского озера, или…

Пока добрая матрона с удовольствием предавалась своим планам, Публий Аврелий счел уместным больше не задерживаться. В конце концов, его ждал визит в резиденцию покойного коллеги.

Сенатор Стаций велел остановить носилки перед увитым трауром домусом, что стоял за Овощным рынком.

Папиний-младший, ничуть не удивленный его появлением, встретил его с потемневшими от горя щеками и искусно взлохмаченными волосами — само воплощение доброго сына, сраженного горем.

— Ты пришел за книгой, верно? — без обиняков спросил он.

Публий Аврелий поостерегся отрицать, хоть и не имел ни малейшего понятия, о чем говорит его гостеприимный хозяин.

— Мой отец читал ее как раз в ночь на Календы, незадолго до того, как ему стало дурно, и на смертном одре он несколько раз повторил, чтобы мы ее тебе передали, — объяснил Папиний-младший, не скрывая своего удивления по поводу этого совершенно неожиданного дара.

«Значит, старик передал ему том, который, возможно, скрывает доказательства убийства», — подумал Аврелий, чувствуя, как по телу пробегает дрожь возбуждения. Разумеется, если бы умирающий не высказал свою волю в присутствии стольких свидетелей, сын поостерегся бы отдавать ему свиток. Но даже так у него было предостаточно времени, чтобы стереть со страниц любые улики…

— Я крайне удивлен этим даром, — продолжал хозяин дома. — Я полагал, вы с отцом были в очень плохих отношениях…

— Нет, ты ошибаешься, — беззастенчиво солгал Аврелий. — Напротив, в последнее время между нами зародилась крепкая дружба. Лучше расскажи, как он умер.

— Сердце, — вздохнул Папиний-младший. — Мы нашли его со склоненной над раскрытым папирусом головой. Жаровня погасла, а свеча догорела до половины. Очевидно, у него не хватило сил вовремя позвонить в колокольчик, чтобы позвать на помощь, а когда он наконец смог это сделать, было уже поздно… Единственное утешение — знать, что он угас мирно, в наших объятиях, — добавил хозяин дома, поглаживая скошенный подбородок потной рукой, на которой выделялась ониксовая печатка отца, что отныне делало его новым отцом семейства.

— Отчего же такой внезапный приступ? — осведомился Публий Аврелий. — Твой отец, казалось, был в добром здравии…

— Так и было, — признал юноша. — Он всегда вел простую и умеренную жизнь, подобающую доброму римлянину: скромная еда, немного вина, никакой роскоши…

— Никаких женщин… — самым невинным тоном продолжил Аврелий.

— В его-то возрасте, представь себе! — с досадой фыркнул Папиний.

— Что ж, он был бы не первым, — заметил сенатор.

— Говорю тебе, что… — замялся тот, оглядываясь в поисках помощи.

Жена, которая, очевидно, подслушивала, со скоростью молнии явилась на сцене, резким движением отдернув занавеску таблиния.

— Наш дом чтит традиции, поэтому никто не позволил бы себе совать нос в личные дела отца семейства, — властно вмешалась она.

Публий Аврелий искоса оглядел знаменитую Цикуту и решил, что более меткого прозвища и придумать было нельзя. Женщина была худая как щепка, а губы ее были такими тонкими, что казались краями плохо зажившей раны. Подбородок у нее был острый, а глаза — маленькие, бегающие, злые. Посреди ее костлявого тела живот, деформированный от многочисленных беременностей, казался дряблым, как бараний бурдюк, выжатый до последней капли затерявшимся в мавританской пустыне погонщиком верблюдов.

«Идеальная убийца», — заключил сенатор, пообещав себе никогда не поворачиваться к ней спиной, предварительно не надев кожаную лорику. Рядом с ней ее одутловатый муж, с его напускной важностью и елейностью, казалось, оправдывал свое существование лишь тем, что служил ей контрастом.

— Как бы то ни было, какая досада, что это случилось как раз тогда, когда он собирался снова жениться, — с деланым безразличием бросил Публий Аврелий.

— Что за бред ты несешь? — побледнел наследник.

— Какая глупость! Ума не приложу, как тебе могло прийти в голову подобное! — возмутилась жена, скривив губы в презрительной усмешке.

— Он сам мне в этом признался несколько дней назад, когда мы беседовали на ступенях Курии… — настаивал сенатор, который после стольких лет рядом с Кастором уже умел выдавать любую небылицу с важным и безразличным видом.

— Бедный Стаций, тебя провели как ребенка. Очевидно же, что мой свекор просто над тобой подшучивал! Ты ведь знаешь, как он порицал твою несдержанность, особенно в том, что касается женщин. И поскольку его поучения не производили на тебя никакого заметного эффекта, он решил прибегнуть к иронии, чтобы дать тебе понять, насколько смешон бывает человек, неспособный сохранить свое достоинство! — торопливо объяснила Цикута, проявив достаточную хитрость, чтобы предложить невинное толкование слов свекра, вместо того чтобы пытаться их опровергнуть.

— Понимаю… — пробормотал Аврелий, решившись бросить последнюю кость. — Могу я взглянуть на комнату, где он умер?

— К сожалению, там уже прибрано! — резко отрезала матрона, прежде чем ее муж успел открыть рот. — Но если желаешь отдать дань уважения усопшему, оставайся в атрии, а я пока принесу книгу.

Сенатору не оставалось ничего другого, как удалиться, произнеся несколько скорбных, подобающих случаю фраз.

Вскоре Кастор нагнал своего хозяина в носилках, стоявших на Овощном рынке.

— Какое счастье, господин, что я встал на страже у служебного входа! — сказал александриец сенатору. — Я перехватил гонца из Ланувия, который должен был доставить личное письмо главе семейства. Два дня назад он не застал его дома, а вчера этот болван Папиний-младший отказался его принять.

— Не говори мне, что ты перехватил свиток, Кастор! — ухмыльнулся патриций.

— Разумеется, господин. К счастью, я обладаю представительной внешностью, и сегодня утром на мне, по чистой случайности, была твоя самая нарядная туника. Поэтому мне не составило труда обмануть гонца, выдав себя за хозяина дома, — уточнил вольноотпущенник, передавая послание в руки сенатора.

Публий Аврелий быстро пробежал его глазами, нахмурившись.

— Ах, вот оно что! — воскликнул он. — Маленькая лгунья…

И, не добавив никаких объяснений, он спрятал пергамент под подушку носилок, уверенный, что секретарь уже и так знает его содержание.

— Кастор, — приказал он вольноотпущеннику, — немедленно осмотри квартал, где жила Присцилла, и выясни, когда она в последний раз встречалась с неким Лукцеем.

После того как александриец удалился, Публий Аврелий на несколько мгновений откинулся на подушки и закрыл глаза, пытаясь запечатлеть в памяти каждую деталь своего визита в домус Папиниев. Беглый осмотр тела, выставленного на катафалке, ничего ему не дал: единственными видимыми следами были несколько крошечных ожогов на правой руке и синяк на лбу, который старик, должно быть, получил, рухнув на стол.

И еще книга. Сенатор развернул свиток, оставленный ему в наследство пожилым коллегой, и к своему великому изумлению обнаружил, что это было неполное собрание стихов Катулла.

Неподобающее чтение для сурового сенатора. Неужели Папиний Постумий настолько потерял голову из-за своей юной подопечной, что увлекся эротической поэзией? «Нет», — поправил он себя, разворачивая свиток. На страницах были лишь самые целомудренные стихи поэта, те, в которых он оплакивал безвременную кончину любимого брата.

«Multas per gentes et multa per aequora vectus…» («Стран дальних и морей изведав много…»), — гласило начало знаменитого стихотворения. Но взгляд сенатора тут же привлек следующий стих: «Et mutant nequiquam adloquerer cinerem…» («Чтоб с немым говорить понапрасну мне прахом…»).

Над словом cinerem виднелась нацарапанная в спешке пометка, сделанная другими чернилами и другим почерком, нежели у переписчика книги.

«XXXIV: тридцать четыре», — в крайнем возбуждении прочел Аврелий. Что это могло означать?

Раб, возможно. Были хозяева, которые, владея целыми декуриями слуг, могли различать их, лишь присваивая каждому порядковый номер. Папиний, однако, верный суровым нравам предков, держал в доме всего около двадцати рабов, которых, без сомнения, знал лично.

Банковский вклад, значит? Маловероятно. Обычно их помечали не цифрой, а именем клиента.

Указание на комнату тоже следовало исключить, потому что в старомодном домусе Папиниев их было куда меньше тридцати четырех.

Публий Аврелий напряг память, пытаясь лучше вспомнить расположение комнат в доме. В атрий выходили две высокие и узкие двери, ведущие в таблинии: тот, что справа, служил для приема посетителей, а тот, что поменьше, где и нашли тело, использовался как кабинет и библиотека.

Библиотека?.. Ну конечно, библиотека! — возликовал сенатор, ударив себя ладонью по лбу. Написав это число, Папиний хотел указать на другую книгу, между страниц которой он успел спрятать какую-то улику, прежде чем позвать на помощь!

Значит, нужно было ее заполучить, и без промедления.

Но как снова проникнуть в дом? Нубийские носильщики, с их черной как смоль кожей, не остались бы незамеченными среди прислуги. Стало быть, в отсутствие Кастора ему оставалось действовать самому.

— Эй, ты! Продашь мне свою одежду? — спросил он у прохожего, который с трудом тащил тележку, доверху набитую клетками с курами.

Простолюдин замялся.

— Ткань-то хорошая. Я ее двадцать лет ношу, и еще столько же прослужит…

— Я заплачу за твою одежду денарий, и вдобавок куплю у тебя пару петушков, — предложил патриций, позвякивая монетами.

Вскоре после этого Публий Аврелий, переодевшись в грубую тунику торговца курами, уже стучал в служебный вход домуса Папиниев, держа под мышкой двух горластых петухов, которые должны были послужить ему пропуском.

— Меня ждут на кухне, — сказал он, быстро скрываясь в служебных помещениях, где и спрятал связанных по ногам птиц за дверью кладовой. Сделав это, он приступил к обыску.

Таблиний, где старик нашел свою смерть, был, без сомнения, первым слева, думал Аврелий, продвигаясь по коридору и благодаря про себя строгое соблюдение традиций, которое побудило пожилого коллегу сохранить нетронутой структуру отчего дома, не поддавшись соблазну новых архитектурных стилей.

Сенатор приоткрыл дверь комнаты и скользнул внутрь.

Вопреки заявлениям Аннии, в помещении еще не прибирались. Занавески за жаровней были покрыты пылью, а на длинном прямоугольном столе в красноречивом беспорядке лежали бумаги Папиния, разбросанные повсюду, как будто кто-то очень тщательно их просматривал. Такой же хаос царил и среди свитков в шкафу, с которых свисали треугольные кожаные ярлычки, где вместо названия был указан порядковый номер.

Аврелий лихорадочно рылся на полках, но так и не смог нигде найти тридцать четвертый том. Через некоторое время ему пришлось сдаться. Вариантов было два: либо он крупно ошибался, либо наследники внимательно изучили книгу Катулла, прежде чем отдать ее ему, и, уловив намек, поспешили уничтожить свиток, на который указывала пометка.

Кто знает, что спрятал старик в том папирусе… подписанную копию брачного договора или публичный акт, в котором он признавал отцовство ребенка Присциллы? Каким же он был наивным, если верил, что этой незамысловатой уловки хватит, чтобы обмануть его алчных родственников! Совершенно очевидно, он не учел возможности стать жертвой преступления. А потому, застигнутый врасплох, он, должно быть, был вынужден спрятать папирус в тот краткий миг, что оставался у него, прежде чем силы его покинули.

Если Папиний Постумий умер не от сердца, значит, он принял яд, — размышлял патриций. Но где и кто успел его поднести?

Да, виновность сына и невестки отнюдь не была очевидной: ведь перехваченное Кастором послание заставляло рассматривать, помимо отцеубийства, как минимум две другие версии.

Согласно первой, Присцилла, обманувшись в своих надеждах, приписала родственникам зрелого жениха несуществующую жажду убийства и попросту приняла за преступление смерть от естественных причин. Вторая, куда более неприятная, предполагала, что жизнь пожилого Папиния прервала сама предприимчивая простолюдинка или ее сообщник.

В конце концов, доказательств его брачных намерений не существовало, кроме слов мнимой невесты, да и в любом случае подобный замысел потерпел бы крах, как только одно известное письмо дошло бы до адресата.

Пока патриций следил за ходом своих мыслей, его беспокойный взгляд блуждал в полумраке пустой комнаты, переходя от пыльных шкафов к львиным лапам большой бронзовой жаровни, от огарка свечи к каламу, все еще испачканному в чернилах, которыми было написано таинственное число.

Внезапно внимание Аврелия привлек светлый круг, выделявшийся на черном мраморе стола. Похоже на след от амфоры, кувшина или чего-то в этом роде. «Возможно, это и был сосуд, в котором находился яд», — подумал сенатор, собираясь его осмотреть.

Но в этот миг из помещений для рабов донесся раскатистый голос.

— Кто притащил сюда этих тварей? — негодовал управляющий рабами, который, привлеченный кудахтаньем, только что обнаружил кур за дверью кладовой.

Публий Аврелий выскочил из таблиния, на ходу придумывая какое-нибудь хитроумное оправдание, дабы объяснить свое присутствие в домусе.

Но оно не понадобилось: по властному зову Аннии управляющий рабами тотчас потерял всякий интерес к пернатым и бросился к госпоже, открыв патрицию нежданный путь к отступлению.

Не мешкая, Аврелий устремился к выходу и выскользнул на улицу.

— Да, старик был в съемной комнате Присциллы днем накануне смерти, — доложил Кастор. — Его многие узнали…

«Значит, у девушки была возможность подмешать ему яд», — заключил Аврелий.

— Однако, — продолжал александриец, — теперь, когда он мертв, нам мало что даст доказательство того, что Папиний развлекался со свободной женщиной. Мы же не можем подать в суд за разврат на его труп! Что до будущего ребенка, доказать его происхождение будет делом непростым. Даже если не брать в расчет то письмо, мы имеем дело с одинокой девушкой, за чье поведение никто не может поручиться…

— Скажи мне, Кастор, ты что-нибудь узнал о том Лукцее? — осведомился сенатор.

— Это молодой человек, пригожий собой, честного происхождения, но с весьма скудными средствами, — ответил секретарь. — Присциллу не раз видели в его обществе на рынке Ливии. Последняя их встреча была больше месяца назад, с тех пор юноша все время оставался в Ланувии и вернулся в Рим только сегодня.

— Ну вот и приехали! — фыркнул Публий Аврелий. — Если Присцилла будет настаивать на своем обвинении, Папинии заявят, что она опутала старика сетями, чтобы вытянуть из него деньги для любовника. К несчастью, опровергнуть показания женщины проще простого: достаточно немного покопаться в ее прошлом, чтобы обнаружить малейшую слабость, желательно сексуального характера. А если уж совсем ничего не найдется, всегда можно на ходу выдумать какую-нибудь лживую сплетню.

— Верно! — согласился вольноотпущенник. — Именно нападая на репутацию Клодии, Цицерон добился оправдания Целия. И то же самое произойдет и на этот раз: как только Присцилла ступит в суд, ее разорвут на куски. Если только не удастся доказать, что Папиния убили…

— Если это правда, — вздохнул сенатор.

— Ты сомневаешься?

— Честно говоря, да. Нет ничего, что подтверждало бы версию убийства.

— Ты забываешь о книге. Папиний доверил ее тебе именно для того, чтобы помочь разоблачить убийцу.

— И это тоже лишь домысел. Может, число тридцать четыре было частью какой-нибудь простой записи о расходах…

— Маловероятно, господин. Зачем бы тогда суровому сенатору, который тебя недолюбливал, вздумалось оставлять тебе в наследство книгу?

— Есть и другое, — добавил Аврелий. — Помпония натравила своих шпионок, и те доложили ей в мельчайших подробностях о последних мгновениях жизни Папиния Постумия. Все сходятся в том, что он умер мирно, в окружении всей семьи. Если бы он подозревал, что его отравили, он не оставался бы так спокоен в присутствии вероятного убийцы.

— А может, он посмеивался в усы, предвкушая, какую злую шутку он с ним сыграет! Ты имеешь дело с очень хитрыми людьми, господин, и на этот раз шпионок Помпонии, какими бы умелыми они ни были, недостаточно. Здесь тебе нужен мастер высшего класса!

— Ты, Кастор? — не скрывая иронии, спросил патриций.

— Разумеется! За сорок… нет, скажем, за пятьдесят сестерциев, — тут же поправился вольноотпущенник, — я готов проникнуть в тот дом и перевернуть его вверх дном. Знаю, уже поздно искать новые улики, но преступление источает столь едкий запах, что в воздухе всегда остается его след, даже после того, как окно было открыто…

— А у тебя нюх отменный, — ответил Аврелий, качнув головой в знак согласия. — Попробуй, и да будет тебе милостив Гермес!

— Не бойся, господин, — заключил Кастор. — Гермес, бог воров, — мой покровитель.

На следующее утро патриций, преодолев тысячу возражений подозрительной Помпонии, прогуливался с Присциллой в саду своей подруги. Он настоял на том, чтобы встреча проходила на открытом воздухе, будучи уверен, что любопытная матрона в своем покровительственном порыве расставила не меньше десятка служанок подслушивать за занавесками.

— О чем ты хотел поговорить со мной, сенатор? — спросила девушка, остановившись рядом с ним под виноградной перголой.

— О Лукцее, — коротко бросил он.

— Он не имеет к этой истории никакого отношения!

— Старый богач, молодой, но бедный красавец, девушка в беде… Есть над чем задуматься, не находишь?

— Лукцей мне очень нравился, — с горечью ответила Присцилла. — Если бы у меня была хоть малейшая надежда выйти за него, я бы ни за что не согласилась связать свою жизнь со стариком вроде Папиния Постумия, который уже одной ногой стоял в ладье Харона. Но Лукцей уже был занят; родители с самого рождения обещали его дальней родственнице. Та приносила в приданое неплохое поместье…

— И все же, — вставил Аврелий, — став женой Папиния, никто бы не помешал тебе тайно встречаться с любовником, наплевав на ваших супругов. В остальном оставалось лишь набраться терпения: ты рассчитывала в скором времени овдоветь, имея за душой кое-какие деньги и престижный брак за плечами; после чего Лукцей потребовал бы скорого развода и…

Присцилла яростно его прервала:

— Ну и что с того? Да, признаюсь, я думала о том, что Папиний не будет жить вечно, но я бы подарила ему несколько лет спокойствия! Все шло как нельзя лучше, когда…

— Рок распорядился иначе.

— Не Рок, благородный сенатор, а Анния, ее супруг и все их проклятое племя! А теперь у меня в животе ребенок, которому суждено зваться Випсаний Приск Спурий! — в отчаянии выкрикнула она.

Спурий — так называли незаконнорожденных детей, добавляя это имя к имени деда по материнской линии, и оно передавалось всем потомкам.

— В конце концов, это не трагедия, — преуменьшил Аврелий. — В Городе полно добрых граждан, которые носят это имя, ничуть его не стыдясь. А что до остальных… ты и вправду думаешь, что все они были зачаты на супружеском ложе?

— Но в моем сыне течет патрицианская кровь! — возразила девушка.

— Великое дело! — фыркнул сенатор. — Если бы ты знала Папиния-младшего получше, то сама бы желала, чтобы отцом ребенка был Лукцей!

— Ты же знаешь, что это невозможно. Мы с ним обменялись лишь парой робких бесед, — отмахнулась Присцилла.

— Насколько робких? — скептически спросил Аврелий.

— Ты мне не веришь! — с обидой воскликнула она.

— То, во что я верю, не имеет значения, — уточнил сенатор. — Значение имеет то, что скажут в суде, если ты окажешься настолько безумна, чтобы подать иск против наследников твоего знатного жениха.

Девушка хотела было возразить, но в этот самый миг раб доложил о прибытии Кастора, и Публий Аврелий прекратил разговор, снова зашагав вдоль перголы.

— Послушай, сенатор! — догнала его Присцилла. — Клянусь, я никогда не вела себя легкомысленно. И сейчас я готова на все, лишь бы увидеть этих чудовищ на скамье подсудимых!

— На все? — повторил Аврелий, с явным интересом подходя ближе.

Присцилла закрыла глаза, когда он провел рукой от ее тонкой шеи к упругой груди, до еще плоского живота, ревниво хранившего свою тайну. Его пальцы легко скользнули вверх к напряженному лицу, на мгновение задержавшись над сердцем, что бешено колотилось. «Слишком сильное волнение для женщины, готовой отдаться первому встречному», — с удивлением подумал сенатор. А что, если Присцилла, в конце концов, сказала правду?

— Господин! — издалека позвал его Кастор. — У меня важные новости!

— Сейчас иду, — ответил патриций и повернул назад, оставив Присциллу неподвижной, с все еще зажмуренными глазами.

Часом позже в эке своего домуса на Виминальском холме Публий Аврелий возлежал на триклинии, вкушая легкую закуску из жареных мидий, крабового мяса в соусе и морских ежей, запеченных в собственной пене. Поскольку это был не полноценный обед, а всего лишь скромный завтрак, его обслуживали лишь трое рабов, две служанки и виночерпий, который непрестанно подливал ему теплое сетинское вино из кратера, возвышавшегося на специальном столе.

— Ты был прав насчет того следа на столе, — доложил секретарь, которому Гермес, очевидно, улыбнулся. — Там стояла амфора, с полынным вином, если быть точным. Папиний Постумий иногда пил его для пищеварения.

— У полыни очень сильный вкус, — заметил Аврелий. — Идеально, чтобы скрыть горечь яда.

— Я бы хотел утешить тебя утвердительным ответом, господин, но, увы, вынужден разочаровать. Слуга, который первым вбежал в таблиний, уверен, что видел рядом с распростертым телом хозяина сосуд с нетронутой печатью. К тому же чаша, стоявшая рядом со свечой, казалась совершенно сухой, будто из нее никто не пил. Но, кстати, о питье… — и Кастор сделал знак виночерпию наполнить его кубок до краев.

— Как тебе удалось втереться в доверие к прислуге, не будучи замеченным Аннией? — осведомился сенатор, довольный неисчерпаемыми талантами своего вольноотпущенника.

— Я занял место одного из либитинариев, посланных снять слепок с лица покойного, господин. Я предположил, что члены семьи не станут присутствовать при этой жуткой процедуре. Это стоило мне двадцать сестерциев…

Аврелий хмыкнул, прекрасно зная, что Кастор вряд ли раскошелился больше чем на пять.

— Ты хотя бы выяснил, куда делась амфора? — спросил он.

— Похоже, Папиний-младший в спешке ее унес, как только отец испустил последний вздох. По словам присутствовавших там служанок, он, казалось, был крайне удивлен, найдя ее все еще запечатанной, и с недоверчивым видом вертел ее в руках. Затем он показал ее жене, что-то прошептав, и бросился выливать содержимое в отхожее место.

— В служебное отхожее место? — изумился Аврелий.

— Да, господин, в то, которым пользуются рабы. Хозяева туда никогда не заходят, предпочитая, чтобы им приносили горшок или специальное сиденье.

— Значит, амфора была нетронута, но Папиний поспешил ее уничтожить, даже не поискав компрометирующий свиток… Эта деталь может оказаться очень важной, Кастор. И к тому же она снимает камень с моей души. Присцилла — славная девушка, и мысль о том, чтобы требовать для нее смертной казни, меня совсем не радовала.

— Я заслужил награду, не так ли? — с надеждой спросил грек.

— Вот тебе половина аурея, плюс двадцать сестерциев, потраченных на либитинария, с которых ты уже и так взял приличный процент, — уступил сенатор, потянувшись за кошельком.

— Не хватает еще денария, который я отдал служанкам, — уточнил александриец.

— Серебряный денарий за пару слов? — усомнился патриций.

— Ну, по правде говоря, девушки так жаждали со мной познакомиться, что у меня не хватило духу их разочаровать, — признался вольноотпущенник.

— Кастор, твои личные пирушки не за мой счет! — заупрямился хозяин.

— Как скажешь, господин, — пробормотал секретарь, покорно склонив голову. — У меня тут есть еще кое-что тебе показать, но не знаю, стоит ли…

— Неси немедленно!

— Прямо сюда, господин, пока ты ешь? — с деланым ужасом спросил вольноотпущенник.

— Конечно, чего ты ждешь? — нетерпеливо бросил сенатор, игнорируя протянутую за дополнительной мздой руку Кастора.

— Раз уж ты приказываешь… — повиновался александриец, глядя на Публия Аврелия глазами, сузившимися до двух тонких щелочек.

Вскоре он вернулся, держа в вытянутых руках деревянный ящик так, чтобы тот был как можно дальше от его лица. Не говоря ни слова, он прошел в центр зала и вывалил содержимое перед накрытым триклинием хозяина.

На гирлянды виноградных листьев богатого мозаичного пола обрушилась гора грязных тряпок, жирных губок, пыли, сажи, пепла, яблочных огрызков, куриных костей, гниющих остатков еды, опилок и осколков бутылок, а комнату наполнила тошнотворная вонь.

Кастор до последней крошки вытряхнул ящик, и гнилая деревянная палочка покатилась по мозаике, украшавшей центр триклиния, остановившись на обнаженном животе нимфы в, мягко говоря, непристойном положении.

— Боги Олимпа, Кастор, что это за дрянь? — побледнев, спросил Аврелий, пока секретарь наслаждался своей маленькой местью за невыплаченный обол.

— Мусор, господин. Ничто так не раскрывает секреты большого домуса, как внимательное изучение отходов. К счастью, во всей этой суматохе после смерти Папиния рабы забыли его вынести!

— Посмотрим… — произнес сенатор, тут же оставив свое место за столом и бросившись копаться в куче нечистот. — Ну же, помоги мне! — приказал он секретарю, который ждал на почтительном расстоянии.

— Мне лезть туда, в самую гущу? — в ужасе спросил Кастор, наклоняясь и затаив дыхание. — Но как ты, с твоим-то чувствительным обонянием, можешь выносить такую вонь?

— Я ничего не чувствую, у меня насморк, — солгал патриций, силясь скрыть отвращение, чтобы не доставить удовольствия злокозненному вольноотпущеннику.

После тщательного осмотра Аврелий триумфально выпрямился, держа в пальцах осколок терракоты.

— Здесь есть черепки… возможно, остатки той самой амфоры. Мне сказали, что в город вернулся Иппарх из Кесарии, лекарь, сведущий в этих делах. Я навещу его завтра же. А теперь, Кастор, приготовь мне ванну и щедро налей в воду благовонного масла. Ах, чуть не забыл… держи, ты их заслужил! — сказал сенатор и бросил еще десять, выстраданных потом и кровью, сестерциев вольноотпущеннику, который стонал, обхватив живот обеими руками.

Кастор покачал головой, взвешивая монету.

Разумеется, он сразу заметил осколки кувшина в куче грязи, но как устоять перед искушением наказать этого брезгливого Публия Аврелия Стация, вывалив перед ним целую реку нечистот? Он и представить себе не мог, что тот сумеет притвориться настолько безразличным…

— Симптомы, что ты мне описываешь, благородный Стаций, — это симптомы обычного сердечного приступа, — заключил Иппарх, врач, фармацевт, хирург, дантист и человек в высшей степени любопытный.

— А что насчет разбитой амфоры? — настаивал Аврелий.

— Непросто определить, что в ней было, — ответил светило, погружая указательный палец в винный осадок на дне черепка. Затем он долго нюхал палец, словно пес, идущий по стерне за запахом заблудившейся овцы. Наконец, он провел по нему языком, внимательно пробуя на вкус.

— Эй, осторожнее, не хватало еще, чтобы ты разделил участь старика Папиния! — предостерег его сенатор, удивленный такой неосмотрительной бесцеремонностью.

— Хороший врач должен уметь распознавать все запахи и вкусы, — с профессиональной гордостью заявил Иппарх. — Одних книг недостаточно. В нашем ремесле нужен железный желудок. Если бы я рассказал тебе, что мне доводилось пробовать за свою долгую карьеру…

— В другой раз, может быть! — тут же прервал его Аврелий, уже изрядно измученный дотошным копанием в мусоре.

Внезапно Иппарх из Кесарии нахмурился, резко встал и подбежал к металлическому тазу, чтобы сплюнуть.

— Что такое? — обеспокоенно спросил патриций.

— Странный привкус, необычный для вина, пусть даже и с пряностями… Готов поклясться, это яд, но какой именно, сказать не могу…

— Значит, Папиния убили!

— Не думаю, благородный Стаций. Смерть от яда редко можно спутать с сердечным приступом. К тому же, сам видишь, пробка все еще запечатана. Чтобы опорожнить амфору, пришлось разбить ее у горлышка, о чем свидетельствует и ровный излом на этих двух черепках, — заметил врач, протягивая ему осколки сосуда.

— Возможно, убийце удалось впрыснуть яд в жидкость, не повредив печать, — предположил Аврелий.

— Нет, — исключил Иппарх. — Это было бы возможно только с пробковой затычкой, а эта — из вощеной глины.

Сенатор удовлетворенно кивнул. Этот человек знал свое дело. В будущем его помощь могла бы оказаться бесценной.

— Тебе о чем-нибудь говорит тот факт, что на руках у покойного было несколько крошечных ожогов? — спросил он еще.

— Что ж, полагаю, твой покойный коллега получил их незадолго до смерти.

— Но жаровня была потушена!

— Возможно, только на поверхности, — возразил светило. — Легко обжечься, вороша еще тлеющие под пеплом угли.

— Cinerem, пепел! — воскликнул сенатор. — Это был пепел, а не пыль, что пачкала занавески! И вот как объясняется пометка на стихотворении Катулла! Спасибо, Иппарх, ты прояснил мне голову! — поблагодарил Аврелий, безропотно заплатив за консультацию баснословную сумму.

«Папиний Постумий был далеко не так неосторожен, оставляя свое последнее послание», — думал сенатор, возвращаясь к носилкам. Он хотел привлечь внимание именно к стиху Катулла, а не к числу, которое служило лишь для того, чтобы сбить с толку алчных родственников. В тридцать четвертом свитке, должно быть, содержался некий юридический акт, с самого начала предназначенный для того, чтобы его легко нашли. Сын и невестка, завладев им и уверовав в свою безопасность, передали бы книгу тому, кто смог бы отыскать тайник с более важным документом. И поскольку старик избрал хранителем тайны именно его, выказав неожиданное доверие его способностям, Публий Аврелий не собирался его разочаровывать.

Вскоре, забрав Кастора из домуса на Виминальском холме, нубийцы уже неслись во весь опор к Овощному рынку.

— Опять ты здесь, сенатор? — холодно встретила его Анния.

— Твой свекор был мне очень дорог, и я не нахожу себе места от его кончины, — оправдался Публий Аврелий, втайне надеясь, что жаровню не разжигали со дня смерти Папиния Постумия. Кастору, проникшему в дом с черного хода благодаря гостеприимным служанкам, было поручено ее осмотреть, пока он будет как можно дольше удерживать матрону.

— Неужели? — усомнилась Цикута. — Мне не известно, чтобы Папиний Постумий питал к тебе особую привязанность, и, да не будет тебе в обиду, не сказал бы, что он тебя высоко ценил. Он говорил о тебе как о безрассудном распутнике, привыкшем насмехаться над священными обычаями предков.

— Да, mos maiorum, — улыбнулся Аврелий. — Я знаю, как дорожил им мой покойный коллега… он ведь последовал примеру Катона, зачав сына в возрасте семидесяти пяти лет!

— Сына? Не знаю, о чем ты говоришь, — с яростным блеском в глазах отрезала Анния.

— А я думаю, ты прекрасно осведомлена, как и твой безупречный супруг, блистательный образец сыновней почтительности и преданности. Именно поэтому вы и украли копию брачного договора, что хранилась в тридцать четвертом свитке библиотеки. Чтобы помешать свадьбе, вы были готовы даже на убийство.

— Ты что, Публий Аврелий Стаций, разума лишился? Какие у нас были причины совершать отцеубийство? Даже если бы мой свекор и обрюхатил какую-нибудь рабыню или потаскушку из Субуры, нас бы это нисколько не касалось. Мой муж — единственный законный наследник всего состояния…

— Лишь половины, госпожа! — раздался голос у нее за спиной.

Кастор появился в этот миг из таблиния, с головы до ног покрытый пеплом. В правой руке он сжимал тонкий инкрустированный цилиндр, из которого извлек кусок папируса и издали показал его хозяину.

— Новое завещание было прямо под пеплом в жаровне, как ты и думал, господин. Папиний усыновляет будущего ребенка, завещает ему половину своего имущества и назначает тебя попечителем плода!

Лицо Аннии исказилось от ярости.

— Отдай! — закричала она, бросаясь на вольноотпущенника, но тот, как опытный игрок в тригон, перебросил пергамент хозяину идеальным параболическим броском над головой матроны.

— Это тебе не поможет, Публий Аврелий. Я скажу, что это ты спрятал свиток, а потом притворился, будто нашел его в моем доме! — прорычала невестка, пытаясь вырвать у него документ.

— Здесь есть подпись, Анния, — заметил патриций, снова перебрасывая пергамент Кастору.

— Они подумают, что ты подделал ее с помощью печати, украденной у Папиния! — прошипела матрона, позеленев от гнева.

— И как бы я это сделал? Этот позер, твой супруг, нацепил ее на палец сразу после смерти отца и с тех пор не снимал! — напомнил ей сенатор.

— Никто тебе не поверит! — взвыла жена Папиния-младшего.

— Поверят, если я представлю в суде донышко некой амфоры, которую этот дурак, твой муж, выбросил в мусор, не потрудившись смыть с черепков остатки, после того как вылил ее содержимое в отхожее место по твоему совету, — спокойно произнес Аврелий.

— Не смыл? — побледнев, переспросила женщина, и слегка пошатнулась, словно у нее закружилась голова.

— Нет, моя дорогая госпожа, — безжалостно продолжал сенатор. — Великое имя, куча денег и длинный список знаменитых предков отнюдь не гарантируют тонкости ума. Папиний-младший так же беспринципен, как и ты, но, по милости богов, не столь же проницателен.

— Этот идиот не смыл… — повторила Анния, почти говоря сама с собой.

— Именно так, — добил ее Аврелий. — По твоему наущению он отравил вино отца, но старик умер от естественных причин, даже не пригубив отраву, избавив вас от проблем. Папиний испытал такое облегчение, что ему и в голову не пришло, что его все еще могут подозревать… Теперь, — добавил патриций после эффектной паузы, — выбор за вами: вы можете попытаться получить все наследство, отвечая на обвинение в покушении на отцеубийство, или же принять новое завещание, чтобы все замять. Советую тебе решать самой, Анния. Этот болван, твой муж, легкомысленно пойдет под суд и угодит прямиком на плаху!

— Вот так безродный бастард и унаследует род консулов, — процедила матрона, подавив ругательство.

— Ты что же, и свекра своего дураком считаешь? К счастью, судьба этой семьи в твоих руках, Анния. Однако впредь советую обращаться с ядом поосторожнее. Папиний, при всей его хитрости, может ненароком подать его тебе к столу! — насмешливо бросил сенатор, направляясь к выходу в сопровождении верного секретаря.

В фауциях они столкнулись с хозяином дома, который возвращался с Форума с важным и скорбным видом, подобающим трауру.

Публий Аврелий дружески хлопнул его по плечу.

— Поздравляю, — сказал он. — Ты скоро станешь братом!

— Ты уверен, что его не убили? — с сомнением спросила Помпония.

— Да, — ответил Аврелий. — Иппарх знает, что говорит.

— А я бы поспорила! — покачала головой Присцилла.

— Я тоже, — сказал сенатор, — и признаюсь, что подозревал в основном тебя, девушка. Я был убежден, что ты заставила его замолчать, чтобы он не узнал о некоторых щекотливых подробностях…

— Присцилла никогда бы так не поступила! — вступилась за нее Помпония.

— В тот вечер Папиний Постумий, должно быть, переусердствовал. Когда после счастливой, но утомительной дневной встречи ему пришлось столкнуться с яростной реакцией семьи, напряжение оказалось для него смертельным.

— Хочешь сказать, он умер, потому что… в общем, что в этом отчасти виновата я? — побледнела Присцилла.

— Не терзайся угрызениями совести, — вмешался Аврелий. — Старик Папиний сам напросился на неприятности, посещая ложе девушки, которая годилась ему во внучки.

— Бедняжка! — растрогалась Помпония. — Когда ему стало плохо, он не захотел звать на помощь, хотя, возможно, этот жест мог бы спасти ему жизнь!

— Верно, — подтвердил сенатор. — Вместо этого он предпочел спрятать брачный договор среди папирусов в библиотеке, чтобы убедить своих наследников, что это единственный документ, который нужно уничтожить. Затем он дотащился до угасающей жаровни и засунул металлический футляр с новым завещанием под самый пепел, кое-как вытерев руки о занавеску. Наконец, он написал ту пометку на стихе Катулла, прямо на слове cinerem, в надежде, что я пойму, что послание скрыто в стихе, а не в числе. Лишь после этого он потряс колокольчиком, чтобы позвать слуг.

— Я и не знала, что он так ко мне привязан… — пробормотала Присцилла, и Аврелий не стал ее разубеждать, хотя был уверен, что старик использовал ее лишь для того, чтобы обзавестись новым наследником взамен того, чью никчемность он слишком хорошо знал.

— Он умер, чтобы обеспечить будущее своему сыну! — воскликнула Помпония, разразившись бурными рыданиями.

— Если он и вправду его, — усомнился сенатор.

— Клянусь! — с жаром заявила девушка, пряча руки за спину.

— Постыдись этих своих циничных и недоверчивых мужских речей, Аврелий! — с гордым негодованием отчитала его Помпония. — Милой Присцилле и так уже достаточно досталось от судьбы, даже без твоих злобных намеков!

— Хорошо, хорошо, беру свои слова обратно, — смирился патриций. Чей это был ребенок, было не его дело, и в любом случае раздел наследства казался ему слишком мягким наказанием за покушение на отцеубийство — преступление, безусловно, ужасное, но столь же безусловно недоказуемое. Ведь не было никаких доказательств, что в разбитой амфоре содержался яд, и обвинение основывалось лишь на феноменальном обонянии и выдающемся опыте врача Иппарха. Но Анния, прекрасно осознавая, что совесть у нее далеко не чиста, предположила существование куда более веских улик и убедила мужа поделиться наследством…

— Полагаю, новое финансовое положение Присциллы подтолкнет семью Лукцея расторгнуть предыдущую помолвку, — предположил Публий Аврелий.

— Да, именно так. Сервилий как раз составляет брачный договор между молодыми. Пойду-ка я посмотрю, как у него дела! — ликующе объявила матрона и побежала к мужу, оставив сенатора наедине с Присциллой.

— Поздравляю, лучшего опекуна для будущего ребенка ты и найти не могла, — с сарказмом улыбнулся Аврелий.

— Прекрати эти разговоры! — нахмурилась она.

— Боишься, что завещание признают недействительным? Успокойся, это уже невозможно. Твои планы увенчались успехом, даже лучшим, чем ты могла надеяться…

— Что… что ты имеешь в виду? — пролепетала девушка.

— Ты была молода и бедна, без всяких перспектив, и вдруг тебе представился шанс всей твоей жизни. Тебе достаточно было родить ребенка, чтобы войти в знатную семью, куда более важную, чем семья юноши, в которого ты была влюблена. Зачать от пожилого мужчины — дело непростое, но, к счастью, у тебя под рукой был материал получше… Разумеется, Лукцей должен был на время исчезнуть, чтобы не возникло подозрений. И он отправился в Ланувий, делая вид, что подчиняется воле семьи. Но потом, будучи более совестливым, чем ты, он не смог довести обман до конца и разрушил твой план, написав правду Папинию.

Присцилла почувствовала, что слабеет, и ей пришлось ухватиться за колонну, чтобы не упасть.

— Это неправда, — еле слышно попыталась возразить она.

— Хочешь, я процитирую тебе точные слова, которыми Лукцей признается, что он отец ребенка?

Присцилла громко зарыдала.

— Я знала, знала, что рано или поздно это проклятое письмо всплывет! Лукцей только два дня назад сказал мне, что отправил его, но я-то уже успела прийти к тебе! И что теперь будет?

— Послание у меня в руках, — сказал Аврелий.

— Ты собираешься его обнародовать? — задрожала девушка.

— По правде говоря, я еще не решил, — уклонился от ответа сенатор и добавил с суровым видом: — Полагаю, ты, вся в волнении от предстоящей свадьбы, совершенно забыла об обещаниях, которые обронила, прося у меня помощи…

— Боги, и вправду, я совсем об этом забыла! — широко раскрыв глаза, воскликнула Присцилла, пытаясь уйти от ироничного взгляда сенатора.

— Ну так что?

Девушка, казалось, на мгновение задумалась, затем выпрямилась, спрятала руки как следует и сказала вкрадчивым голосом:

— Послушай, благородный Стаций, давай заключим сделку. Верни мне этот пергамент, дай мне время выйти замуж и родить ребенка, а потом, клянусь, я…

— И речи быть не может, — прервал ее Аврелий, с широкой улыбкой вручая ей письмо. — Я еще слишком молод. Возвращайся, когда мне перевалит за семьдесят и я соберусь диктовать свою последнюю волю!

Присцилла рассмеялась, не переставая, впрочем, плакать.

— Эй, что ты сделал с этой бедной девочкой? Уж не домогаешься ли ты ее? — отругала его Помпония, внезапно ворвавшись в комнату.

— Признаюсь, я назначил ей свидание, — заявил патриций.

— Свадьба уже назначена, ты что, хочешь ее скомпрометировать? — с суровым видом возразила матрона. — Я тебе этого не позволю, Аврелий!

— Не торопись, Помпония. У тебя есть тридцать лет, чтобы найти способ… — безмятежно ответил ей сенатор.