Вечный бродяга Куприн

В середине 1910-х годов издатели гонялись за А. И. Куприным на лихачах, упрашивая его взять аванс под будущие публикации. Он мало кому уступал в русской литературе в славе, но нес ее на своих плечах легко — она не обременяла его значительностью и избранничеством. Он был предельно прост в своей славе. Она давала ему лишь одну радость — полную свободу делать то, чего, как образно заметил по этому поводу И. Бунин, его нога хочет, и посылать все к черту. Но прежде чем испытать такой успех, ему пришлось послужить в армии, поработать землемером, артистом, псаломщиком, управляющим; он грузил арбузы и преподавал в училище для слепых, служил лесным объездчиком и занимался зубоврачебным делом…

Отца своего, Ивана Ивановича, письмоводителя Спасской городской больницы, Куприн не помнил — тот умер от холеры, когда мальчику был год. В семье было еще две дочери. В 1873 году мать будущего писателя, Любовь Алексеевна, чьи родовые корни восходили к появившемуся на Руси в XV веке татарскому князю Кулунчаку, поселилась с сыном во Вдовьем доме в Москве. Куприну тогда было три года. В 1876 году она отдала мальчика в Разумовский сиротский пансион, а через четыре года он сдал экзамены во 2-ю Московскую военную академию, преобразованную в кадетский корпус, после окончания которого поступил в Московское Александровское военное училище. С этим училищем будут связаны судьбы героев произведений Куприна: его выпускником станет Ромашов из «Поединка», в нем учился Александров из «Юнкеров».

После окончания училища Куприн был зачислен в 46-й Днепровский пехотный полк, служил подпоручиком в провинциальных городках. Служба в армии отозвалась в творчестве сюжетами о муштре, скуке, шагистике, темами бессмыслицы, унизительности армейского быта, но она же способствовала формированию в Куприне комплекса рыцарства.

С тринадцати лет Куприн писал стихи. На свой первый гонорар за рассказ, написанный и опубликованный еще в юнкерские годы, он купил матери козловые ботинки и вдоволь наскакался на лошади в манеже. В армейские годы им были написаны повесть «Впотьмах», рассказы «Психея», «Лунной ночью», «Из отдаленного прошлого», «Ночлег», «Ночная смена», «Прапорщик армейский», «Поход» и другие.

Сами названия большинства из этих произведений говорят о том, что их тема — русская армия, та среда, в которой Куприн все-таки не прижился. В августе 1894 года он вышел в отставку, не имея ни гражданской специальности, ни научных знаний, ни бытового опыта, Начались его странствия по России, поиски заработков, овладение различными специальностями. И именно тогда он стал профессиональным писателем.

В 1896 году «Русское богатство» опубликовало повесть Куприна «Молох», которая станет в России хрестоматийным произведением, Писатель обратился не просто к теме заводского бытия, русского капитализма, человеческой зависимости от технического прогресса. В повести на современном материале были поставлены такие философские проблемы надвигающегося XX века, как личный выбор, необходимость и неизбежность, рок. Завод, это воплощение легендарного железного замка, принимает в сознании инженера Боброва образ добиблейского бога Молоха, требующего теплой человеческой крови, а реальная жизнь людей ощущается как нечто противоположное христианским нормам.

Через два года газета «Киевлянин» опубликовала купринскую повесть «Олеся», которая также стала классическим произведением русской литературы. Уже в этой повести лиризм, присущий прозе Куприна, обретает драматическое звучание. Характерная для литературы романтизма история о любви горожанина, интеллигента и «дикарки», лесной красавицы, «ведьмы» омрачена вторжением темных сил, злобной, дремучей стихии людского гнева, «мужицкой необразованности», как заметил конторщик, один из героев повести.

Ко времени появления в печати «Олеси» Куприн был известен как автор книги рассказов «Миниатюры» (1897). Состоялось его знакомство с И. А. Буниным, которое позже переросло в личную дружбу и в многолетнее литературное соперничество. А в 1901 году Куприн знакомится с А. П. Чеховым, переезжает в Петербург и входит в петербургскую литературную среду. Имя писателя получает всеобщее признание. Его перо одобрил сам Лев Толстой. В 1902 году Куприн женился на М. К. Давыдовой, дочери издательницы журнала «Мир Божий», — факт, косвенно, возможно, способствовавший стабильному положению писателя в обществе. В столичных журналах публикуются его рассказы «Болото», «Конокрады», «Белый пудель»… М. Горький вводит его в круг издательства «Знание», и в 1903 году «Знание» выпустило в свет сборник купринских рассказов. Наконец, в 1905 году слава Куприна достигла пика — Россия прочитала «Поединок».

В повести «Поединок» Куприн сказал об удушающей атмосфере российской жизни, о насилии государства над личностью, о беспросветности существования в российском захолустье, о гибели в поединке с косной средой. Герой повести — подпоручик Георгий Ромашов, обратясь к учению Л. Толстого, пришел к максималистскому и утопическому выводу о ненужности армии. Ромашов — романтик. Он верил: стоит человечеству сказать «не хочу», и войны не будет. В то же время он внимал идеям Ницше. Гибель Ромашова на дуэли символична. Так Куприн выразил драму душевного разлада, переживаемого русским интеллигентом начала века, в мироощущении которого — и Ницше, и Толстой, в чувствах — и честь, и униженность, в характере — и покорность, и стремление к волевому началу, а в окружении — «заедающая среда». Поэтому, как замечает с горечью один из персонажей повести — Назанский, все талантливое и способное «списывается», то есть уходит в отставку, остается невостребованным, а свобода человеческого духа тонет в духовной лени. Мимо «плывет огромная, сложная, вся кипящая жизнь, родятся божественные мысли, разрушаются старые позолоченные идолища», а люди стоят «в стойлах» и «ржут»: «Ах вы, идиоты! Шпаки! Дррать вас!».

В следующем году Куприн написал «Гамбринус» — рассказ о неистребимости творческого начала в человеке, о слепой ярости и добре, о способности художника своей душой, своей волей противостоять насилию и при физических и моральных унижениях оставаться самим собой. «Гамбринус» стал славой русской литературы. Затем последовал рассказ «Изумруд» — исполненная лиризмом печали драматическая история о судьбе четырехлетнего жеребца и человеческом коварстве; затем — «Суламифь», восходящая к библейской «Песни Песней» вдохновенная поэма о любви царя Соломона, мудреца и поэта, о возлюбленной его Суламифи, седьмой и последней их ночи и о ревности царицы Астис; затем — «Гранатовый браслет», один из самых пронзительных и печальных рассказов в мировой литературе о великой любви, озаряющей жизнь самого обыкновенного человека — мелкого чиновника Желткова…

Каждый год писателя был ознаменован литературным триумфом. Порой триумф носил и скандальный характер. Так было с повестью «Яма» (1909–1915). Сам Куприн говорил по этому поводу:

В «Яме» Куприн обращается к замалчиваемой и больной для русского общества теме проституции. Обитательницы публичного дома для писателя были ничем не хуже скрипача Сашки из «Гамбринуса» или Суламифи, и он рассказывает о них с неподдельным сочувствием. К. Чуковский вспоминал, как Куприн изучал обитательниц «Ямы» в Кузнецком переулке, недалеко от того дома, где жил Достоевский;

Жизнь самого Куприна — яркий сюжет. В 1907 году он, полюбив сестру милосердия Е. М. Гейнрих, ушел из благополучного дома и женился на своей избраннице. О себе самом писатель сказал устами Платонова из «Ямы»: «Я бродяга и страстно люблю жизнь». Он увлекается воздухоплаванием, поднимается на воздушном шаре, совершает полет на аэроплане с известным летчиком Уточкиным, опускается в морские глубины в водолазном костюме, влюбляется в цирк, ходит на лыжах под парусом!.. Он любил природу и зверье. Любил и пображничать, что стало темой модных эпиграмм и шаржей; на одном из них Куприну мерещится Алексей Ремизов в образе черта. Об этих и других разнообразных моментах и фактах биографии писателя можно узнать, прочитав его повести и рассказы.

Куприн привлекал к себе внимание и своей натурой. Он был самолюбив и застенчив. Как вспоминал Бунин, в нем было много «татарского», было нечто «звериное» — чего стоило «одно обоняние, которым он отличался в необыкновенной степени» (Бунин И. А. Собр. соч.: В 9 т. Т. 9. М., 1967. С. 393). И действительно, все в прозе Куприна дышит и имеет свой запах — вплоть до девушек, пахнущих арбузом и парным молоком. Опять же в силу купринского, «звериного» зрения образы его впечатляют яркостью: от сочной зеленой травы до янтарных щек! Вероятно, из-за такой органической натуры, из-за своей адекватности природному, «звериному» началу он любил собак, лошадей, котов и прочую живность, которую воспевал в своем творчестве. В его особой привязанности к лошадям видели проявление татарской, материнской крови Куланчаковых. Куланчак в переводе с татарского — жеребец.

Во внешности Куприна также был особый колорит: крепкая шея, грудь грузчика, коренастая, мускулистая фигура, широкие плечи, широкое лицо, как будто перебитый нос, узкие глаза… Журналист Ю. Григорков уже в эмиграции нарисовал самобытный портрет Куприна:

Такую противоречивость многогранной купринской натуры подмечали многие. Известная писательница русского зарубежья Тэффи, например, называет Куприна и грубым и нежным.

В шутку ли, всерьез ли он говорил, что мечтает поехать на Таити. Да и сам образ его жизни отличала своя особость. То, что для Бунина, например, было проявлением внутреннего падения, для Куприна — естественным движением его свободолюбивой души. Бунинскому творчеству, его философскому восприятию вечности, Бога, любви, его стилю, его поведению была присуща родовая культура. Куприн пребывал в стихии мелочей жизни, разнолюдья, страстей человеческих, а порой и простонародных. Тут он черпал материал для своего творчества. То была его, купринская жизнь, и она мало соответствовала традиционным представлениям о писательском бытии.

Бунин и Куприн познакомились в 1897 году в Одессе, и Бунин запомнил, как Куприн в ту пору «опускался все больше и больше»: проводил дни в порту, грязных пивных, общался с портовыми рыбаками, цирковыми борцами, ночевал в низко- сортных номерах. У Куприна был особый дар сближаться с банщиками, шулерами, мастеровыми, фальшивомонетчиками, цыганами… В нем была склонность к приключениям, авантюрам, эксцентрическим мистификациям, будь то астрально-спиритический сеанс или бытовой розыгрыш.

Купринская проза соответствовала купринской натуре. В статье 1908 года «Редиард Киплинг» Куприн написал о Киплинге то, что можно смело отнести и к нему: в отличие от Диккенса «Киплинга не волнуют и не умиляют эти тихие, бытовые, семейные картины». Правдоподобность при необычности, чрезвычайности фабулы и «самые колоссальные» знания жизни, профессиях, ремеслах, быте — эти отмеченные Куприным особенности киплинговского таланта характерны и для прозы самого Куприна.

Одним из кумиров Куприна был Джек Лондон. Самоценность личного опыта Лондона, его ориентация на экзотику, его душевная открытость миру дикой природы и прославление вольной человеческой натуры восхищали Куприна. О своем отношении к Лондону он писал в статьях «Заметка о Джеке Лондоне», «Джек Лондон». Лондон, как считал Куприн, адекватен русскому характеру:

Как Киплинга и Лондона, Куприна влекло к чрезвычайным сюжетам и ярким личностям. В философском рассказе 1914 года «Сны», посвященном теме утекания жизни, Куприн, описывая полеты в снах человеческих, делает открытие; люди или их таинственные предки когда-то летали… Летчики, порода людей, во времена Куприна появившаяся на свет Божий, становятся героями его рассказа 1917 года — «Люди-птицы».

Необычайные человеческие характеры, сильные и цельные натуры воспеты Куприным в рассказах-очерках 1907–1911 годов о балаклавских обитателях — «Листригоны». Балаклава становится экзотической страной, которую населяют простые рыбаки, мужественные сердцем, крепкие телом и наивные своей первобытной душой. Живут там и греки, отдаленные потомки кровожадных листригонов, увиденных Одиссеем в узкогорлой черноморской бухте. Здесь красивые генуэзцы воздвигали крепостные сооружения. Здесь погибла английская флотилия. Балаклава напитана легендами о Господней рыбе, о Летучем Голландце, о морском змее. Балаклава видит свои тысячелетние сны, и они тоже — бытие бухты. Дивна и природа Балаклавы — там по утрам небо цвета апельсина, там по морю бродят розовые туманы, а в море у левого борта слышно храпение дельфина…

В описаниях людей и природы Куприн делает акцент на первозданность, органичность. Он рисует естество. Потому в его прозе так много героев-зверья. Это обезьяна Марья Ивановна из породы павианов, это английский бульдог белой масти Брикки, это слон Зембо, петух, молодая восьмилетняя медведица-мать, самолюбивая кошка Машка, отчаянный деревенский трус — собака Патрашка, говорящий скворец Василий Иванович, которого все уважали за ум и образование, это боевой козел — участник первой мировой войны… Что привлекает Куприна в зверье? В рассказе «Скворцы» он писал: «У животных много своей, непонятной людям мудрости». В этих кошках и ежах его влекла к себе все та же тайна первозданности, непознанное естество, мудрость инстинкта.

В пору литературного и общественного декаданса писатель слагал истории о любви к жизни, о стремлении к красоте, о смелых, чистых, неунывающих, здоровых душой и телом людях. Купринские фабулы порой эффектны, порой ровны и ориентированы на быт, но они всегда определенны, в них, как правило, нет загадки двумирности в символистской традиции.

В годы развития и становления в русской литературе неореализма чеховского, бунинского склада с характерным вниманием к детали, фрагменту и ослабленной ролью в повествовании самого сюжета Куприн предлагал читателю прозу, в основе которой — событие, анекдот. И в 1900-е, и в 1910-е годы излюбленный сюжет Куприна — случай, житейская история. Многие рассказы так и начинаются: «Все это случилось в Киеве» («Гад»); «Все это случилось в 1917 году» («Гога Веселов»); «Странные и маловероятные события, о которых сейчас будет рассказано…» («Звезда Соломона»); герой рассказа «Гоголь-моголь», в основу сюжета которого положено событие из жизни Ф. Шаляпина, указывает на то, что «история это давняя», и т. д.

Куприн мог уложить в рассказ объемом в полторы страницы печатного текста событийный ряд повести или романа. Так, в 1916 году он написал миниатюру «Люция» — лаконичное изложение цепи неимоверных событий и случаев: из клетки цирка вырывается лев, и помещик Ознобишин загоняет его обратно при помощи раскрытого зонта; следующая история — двухлетняя любовь Ознобишина и дрессировщицы Зениды, поглотившая четыре тысячи десятин незаложенной земли, дом в стиле ренессанс и фамильные портреты; следующая история — роман рассказчика и Зениды — начинается с дикого случая и, конечно, со слов «и вот однажды»: однажды Зенида и рассказчик вошли в клетку со зверями и распили там шампанское за здоровье почтенной публики; наконец, смерть этой отчаянной Зениды — опять же случай: тигрица Люция растерзала ее.

Устремленность Куприна к природе сказалась и на укладе его быта. В 1911 году он с семьей обосновался в Гатчине, купил там дом в пять комнат, с террасой, с тополями вокруг, за который расплачивался вплоть до 1915 года. Почувствовав в садоводстве творческое начало, он посчитал его своим вторым призванием, возделал огород, занялся яблонями, цветами, клубникой, растил парниковые дыни. Не удивительно, что «Сказку о затоптанном цветке» он посвятил рыжим хризантемам. У Куприных завелась живность — и собаки с кошками, и лошади, и куры, и гуси… В доме проживало одиннадцать домочадцев! Гатчина стала для Куприна надежной бухтой. Там он творил. Летом часто, запасясь холодным квасом, писал в саду, на столе из толстого сруба. Любил работать ночами в своем кабинете, за письменным столом из белого ясеня. Стол этот был своего рода альбомом — он был расписан и разрисован гостями, и эти автографы Куприн собственноручно покрывал лаком.

Гатчинское бытие располагало и к иным, вечным темам. В Куприне сказалась духовная традиция древней святоотеческой литературы и русской классики. Куприн — писатель с православным мироощущением. Его интерес к доцивилизованному, по сути — языческому, древнему коду мира ни в коей мере не умалял его христианскую культуру.

Темы его прозы — бессмертие души, дуалистическое состояние бытия, диалектика добра и зла, горя и радости. Куприн в притчах, легендах, в бытовых сюжетах обращался к философским, религиозным проблемам, без которых невозможно представить русскую литературу.

Моральные ценности в прозе Куприна — это ценности православные. В 1913 году он написал рассказ «Капитан» — о великодушии и всепрощении, о победе добра: во время урагана, в минуты, когда впору было надевать чистые рубашки и готовиться к смерти, матросы разбивают камбуз, выпивают ром, учиняют погром на корабле; волевой капитан спасает людей от гибели, матросы предчувствуют близость наказания, однако капитан прощает их и в честь Рождества одаривает всю команду провизией и ромом, в итоге ненависть к капитану сменяется у матросов беспредельным обожанием. В том же году был написан рассказ «Светлый конец», который заканчивался мотивом вечности души: в минуту смерти князя Атяшева Некто нежно забрал его душу и тело в иное бытие — в бесконечный и сладкий сон. В рассказе 1914 года «В медвежьем углу» выражена та же тема бесконечности бытия: в грязном губернском городе умер капитан, тело покойного обмыли убогие и пьяные старухи, на глаза, как принято, положили два пятака, но земная суета не могла оскорбить умершего — лицо его улыбалось «улыбкой какого-то неземного блаженства»; продолжалась и сама земная жизнь — живые пили вино, целовались «жаркими открытыми губами», любили друг друга и все это называли победой жизни над смертью.

Героями многих рассказов Куприна стали христианские святые. В 1915 году он написал повествование о бессмертии души, об амбивалентности жизни, о благодати и кровавом грехе, о покровительстве и заступничестве Божьей Матери — «Сад Пречистой Девы». За пределами Млечного Пути цветет чудесный сад — владение Пресвятой Девы Марии; там растут цветы, и в каждом — частица души человека, обитающего на земле, она бодрствует во время его сна, водит его «по диковинным странам, воскрешает умчавшиеся столетия»; эти цветы — «души снов человеческих». Ни одну душу не забывает Мать Иисуса «в своей беспредельной милости», будь то подснежник или могильный плющ. Этот рассказ — молитва Господу, благодарение за сотворенное Им. В нем же повествуется и о неукротимом гневе Господнем.

Гнев и кротость, строгость и милость, грехи и добродетели соседствуют в земном и небесном бытии. Этой теме писатель посвятил большинство своих философских рассказов. В том же, 1915 году Куприным был создан рассказ-притча «Два святителя», в котором он восславил одного из любимых народом русских святых — Николая Угодника. Перед Господом предстают два святителя. Первый — кроткий пастырь своего стада епископ Николай, к которому приходили христиане и язычники, римские вельможи и наемные убийцы, и все пороки владыка лечил своей благостной душой, никого не оставлял без внимания, не считал зазорным замарать свои белые ризы и помочь мужику вытащить из грязи телегу и лошадь. Второй святитель — Касьян Римлянин; когда-то свободный римский гражданин, «он свободно владел греческим и древнееврейским языками, разбирал арабские, халдейские, финикийские и египетские надписи, начертанные на папирусе и на камнях, понимал в музыке, стихосложении и архитектуре и был усердным посетителем многочисленных философских школ»; однако под конец жизни он удалился в монастырь и разработал монашеский устав. Касьяна, блюстителя Божьего закона, Бог Саваоф наградил именинами раз в четыре года — чтобы земные заботы не отяготили его, Николая Угодника — именинами два раза в год: «И пусть чтут тебя все слабые, голодные, вшивые и больные, все погибающие и преступные, христиане и язычники, и все грешники поневоле и по неразумению». Вера для писателя — соблюдение Божьего устава, Его строгого закона, в которых милость Бога к человеку.

К образу Николая Угодника Куприн обратился и в 1918 году, написав притчу «Пегие лошади» — о том, как любимый святитель и ходатай Руси, «грешной, доброй, немудреной», побелил восставшего на православие злого хулителя святоотеческих книг и святых тайн — Ария Великанища.

Война, реальное воплощение Ария Великанища, вызвала у Куприна, поручика в запасе, патриотические чувства. Он пишет одноактный водевиль «Лейтенант фон Плашке», сонет «Рок», в которых прославляет подвиг смиренного и готового лечь «под нож» народа. В его гатчинском доме устраивается госпиталь: в столовой — десять коек, в соседней комнате — перевязочная. В 1914 году Куприн мобилизовался по собственному желанию и был отправлен в Финляндию. Его служба продлилась пять месяцев, и за все это время он написал всего один рассказ «Драгунская молитва». В Гельсингфорсе он временно командовал ротой, обучал солдат.

Февраль Куприн принял так же, как в основном и вся творческая интеллигенция. Причем именно в это взбаламученное время он отстаивал честь интеллигенции, оказавшейся в двусмысленном положении. Выдумали, возмущался писатель, партию И.И.И.И., то есть Иван Иваныч Испуганный Интеллигент, зубоскалят над ней, тогда как интеллигент верил в грядущую свободу во времена самодержавные. Пытаясь найти себе место в новой России, он редактирует эсеровскую газету «Свободная Россия». В ту пору многим писателям были близки эсеровские идеи; участвовали в эсеровских альманахах и газетах А. Белый, А. Блок, А. Ремизов, С. Есенин, Н. Клюев, Е. Замятин…

К октябрьскому перевороту Куприн отнесся крайне отрицательно. В июне 1918 года он безрассудно, поддавшись чувству, выступил в газете «Молва» со статьей в защиту великого князя Михаила. Ему импонировали непритязательность князя, его романтическая любовь, его морганатическая супруга… Следственной комиссией при революционном трибунале статья Куприна была признана публичным восхвалением личности Михаила Александровича и подготовкой почвы для восстановления в России монархии. В ночь на 1 июля во время игры в преферанс со знакомыми гатчинцами писателя арестовали. Он был доставлен в Гатчинский совдеп, затем переправлен в Петроград, в помещение ревтрибунала, а далее его решено было перевести в выборгскую тюрьму «Кресты». На запрос жены комендант бросил в телефонную трубку: «Расстрелян к чертовой матери». Арест продлился три дня.

Куприн воспринимал революционные потрясения не как политик. Он прежде всего был творческой личностью, негативно реагировавшей на любое насилие и кровопролитие.

В ту историческую пору Куприн как бы плыл «по воле волн», и следующая волна событий забросила его в белый стан. В мае 1919 года в связи с наступлением белых в Гатчине было объявлено осадное положение. Веря в фатум, писатель тогда отвергал саму мысль об эмиграции. В октябре армия Юденича перешла в наступление. Под грохот пушек Красной армии, в ясный день, не ощущая в сердце страха, Куприн… собирал морковку с грядок. Свою гатчинскую жизнь при большевиках и после их ухода из Гатчины он опишет в 1927 году, то есть уже в эмиграции, в автобиографической, документальной прозе «Купол св. Исаакия Далматского».

В город вошел Юденич, и офицер запаса Куприн по просьбе генерала П. Н. Краснова и начальника штаба Северо-Западной армии П. В. Глазенапа принялся редактировать прифронтовую газету «Приневский край». Когда началось наступление красных, Куприн был в районе Ямбурга и Нарвы. Жена и дочь бросились на его поиски, и семья, поначалу оказавшись в Нарве, переехала в Ревель. Затем Куприны, выхлопотав визу, отбыли в Финляндию.

Ностальгические настроения появились у Куприна уже в Хельсинки. Он скучал по своему гатчинскому огороду, по картошке с подсолнечным маслом, капустной хряпе с солью… В письме к И. Е. Репину писатель назвал свою ностальгию «голодом по родине». Репину же он жаловался: с финнами — тоска, они — как с другой планеты, морлоки; ему не хватает двух-трех минут разговора с половым Любимовского уезда, с зарайским извозчиком, тульским банщиком, владимирским плотником, мещерским каменщиком; впрочем, тоска — и он это понимал — отныне станет его спутницей. Он изнемогал без чистого, исконного русского языка, считая, что социалисты и интеллигенты не говорят на настоящем русском языке.

Однако пути назад не было, перед ним — три дороги: Париж, Берлин, Прага. Он выбрал Париж. Куприны приехали туда 4 июля 1920 года. В эмиграции писатель прожил 17 лет.

Париж стал приютом для многих русских писателей-изгнанников. Русский Париж — понятие не только географическое, но и духовное. 1 ноября 1920 года Бунин писал Куприну из Висбадена:

Куприны поселились в квартале Пасси на улице Жака Оффенбаха, Бунины — по соседству. Эмигрантская общность становилась средой обитания для любого русского беженца. Куприн сблизился в эти годы с Мережковскими, А. Толстым, Алдановым, Тэффи, Буниным… Друг в друге они узнавали Россию. Потому друживший с Куприным К. Бальмонт и написал такие строки:

Перебравшись в Париж, писатель публикуется в газетах «Общее дело», «Последние новости», «Сегодня», позже — в «Русской газете», «Русском времени», «Возрождении».

И тем не менее Куприн держится в эмигрантском обществе несколько обособленно. Своей первой жене, стороннице его возвращения в Россию, он писал в 1923 году о том, что жить в эмиграции все равно что пребывать в тесной комнате, где разбита дюжина тухлых яиц. Писателя угнетали интриги, скука, подозрительность эмигрантского окружения. Он тосковал по России. Даже дача в Севр-Виль д'Авре не могла вывести его из ностальгического состояния — все-таки это была не Гатчина… Даже сирень там пахла керосином! Баронесса Л. С. Врангель вспоминала о том, как в эмиграции Куприн терял свою прежнюю веселость. Благодарный обожатель жизни, как сам себя назвал Куприн в письме к баронессе, теперь он лишился душевного комфорта.

Безденежье стало спутником Куприна. Бывали дни, когда семья пропитания ради ходила в лес Сен-Клу собирать дикие каштаны. Нужда заставила Куприна принять пожертвование — пять тысяч франков, распределенных специальным комитетом из фонда Нобелевской премии, присужденной Бунину. Своему давнему приятелю, борцу Ивану Заикину Куприн писал, что он гол и ниш, как старая бездомная собака.

Однако ему удавалось публиковать свою прозу, в свет вышли сборники «Купол св. Исаакия Далматского» (1928), «Колесо времени» (1929), повесть «Жанета. Принцесса четырех улиц» (1932), роман «Юнкера» (1933)… Франция читала дореволюционные и уже написанные в эмиграции произведения Куприна, читала «Гранатовый браслет», «Поединок», «Суламифь», «Олесю», «Яму», которой при переводе дали коммерческое название «La fause aux filles» — «Яма с девками». Ромен Роллан признался Куприну, что образы «Ямы» преследовали его в течение нескольких дней и вся Европа представлялась ему огромным публичным домом незадолго перед катастрофой. Французские критики склонны были усматривать в прозе Куприна влияние французской литературы, в том числе Мопассана; в «Поединке» им виделись традиции Стендаля, а в «Суламифи» — Флобера. Высокую похвалу получили «Листригоны»: французы открыли для себя купринскую Листригонию с ее культурой гомеровских времен.

В эмигрантской прозе Куприна по-прежнему выразилось мастерство сюжетосложения, по-прежнему его рассказы писались простым, прозрачным, строгим языком. Однако критики отметили эмоциональную переориентацию его прозы. Так, Г. Струве писал:

Ностальгическая направленность купринской прозы — явление для литературы русского зарубежья характерное. Именно оно помогло и Куприну, и Бунину, и Шмелеву создать образы и истинной России, православной и доатеистической, и красивых, чистых, умных, сильных русских людей, тех самых русских людей, которые после революции обрели определение «бывшие». Именно этим трем писателям прежде всего принадлежит заслуга в сохранении русской литературы как явления христианского и патриотического.

Принято считать, что расцвет купринского творчества пришелся на дореволюционные годы, что Куприн, в отличие от И. Бунина, И. Шмелева, Б. Зайцева, А. Ремизова, не мог писать по памяти — его вдохновение питалось живыми впечатлениями, его непосредственным участием в жизни циркачей или балаклавских рыбаков. Это, увы, устоявшееся мнение не вполне соответствует реальности. И в эмиграции Куприн остался верен своим темам, он по-прежнему лаконичными, емкими образами создавал сочные, яркие характеры. Возможно, исчез эффект образа «с натуры», но говорить о закате купринского таланта в эмиграции — глубокое заблуждение.

Как и в прежние годы, он воспевал благородных, добрых, честных, сильных духом и плотью, отважных романтиков, будь то боксер ирландец Сюлливан («Лимонная корка»), или однорукий герой Иван Никитич Скобелев, отличившийся и и последнем походе Суворова, и в Бородииской битие («Одиорукий комендант»), или матадор из рассказа «Пунцовая кровь», или клоун Танти из «Дочери великого Бариума». Куприн противопоставлял «черствому благоразумию» современников с их «простой» кровью бесстрашных предков с кровью «голубой-голубой» («Сказка»).

По-прежнему соль мира и человеческого характера Куприн видел в природе, и потому героями его рассказов, как и раньше, часто выступали звери — и «чудный» гончак с ярко-рыжими глазами Завирайка («Завирайка»), и пудель («Пуделиный язык»), и пятнадцатилетний слоненок («Звериный урок»), и «всем кошкам кошка» Ю-ю («Ю-ю»). Самоценны в купринском герое не только искренность, естественность, талант, но и сродство с природой. Русский писатель словно следовал за Киплингом: его герой и зверь — одной крови. В 1931 году Куприн пишет рассказ «Ночь в лесу» — о единстве человека и всякой Божьей твари: лесного зверья, диких пчел, личинок и коконов, а еще набрякшей соками почки и благодатной земли. Он писал о творчестве природы, о ее преображениях во славу Создателя:

Герои Куприна воспринимали жизнь чувством, интуицией, даже инстинктом. Человек в прозе Куприна — прежде всего дитя природы, а потом уже высшее интеллектуальное создание; в нем сильно биологическое начало. Потому Наташа из рассказа 1932 года «Наташа» неосознанно, естественно «приманивала» мужчин к себе, как притягивали самцов самки-бабочки. Потому рассказ того же года «Удод» начинался с замечания о том, что «цветущие паникадила розовых каштанов разливали свой прекрасный, почти человеческий, но греховный запах, от которого у женщин раздуваются и вздрагивают ноздри». В ту пору, когда в советской литературе пытались создать модель «нового» человека — с атеистическим мировоззрением, способного подчинить свою природу социальной необходимости, коллективному разуму, Куприн, как и Бунин, в художественных образах утверждал философию естественного человека, то есть Божьего, прекрасного в своей первозданности, в своих непосредственных чувствах.

В купринской прозе эмигрантского периода прозвучали и философские темы предопределенности судьбы, равновесия позитивного и негативного в человеческой жизни, невозвратности прошлого, утекания земной жизни, любви… В 1923 году он создал притчу «Судьба» — предание не только о богатом, но и мудром купце, который разумно воспринимал свое везение и потому, предвидя и полосу неудач, отдал половину своего богатства сыну — так, «унося с собой свою неотвратимую судьбу», герой освобождал от нее, от неизбежных бедствий своих родных. В 1925 году Куприн написал лукавую и веселую сказку «Синяя звезда» — об относительности категории красоты: то, что считается идеалом красоты в цивилизованной Европе, признано уродством у мирного пастушеского народа Эрнотерры — легендарной страны, отделенной от всего мира скалами, пропастями и лесами, и потому добросердечная принцесса Эрна, дурнушка по понятиям Эрнотерры, признана красавицей во Франции — на родине ее супруга, французского принца.

В 1929 году Куприн публикует повесть «Колесо времени», в которой выразил свою философию любви. В эмиграции И. С. Шмелев создал роман «Пути небесные», в котором описал греховную, неузаконенную любовь как духовную муку героини, как ее вечное раскаяние. В эмиграции же Бунин написал роман «Жизнь Арсеньева». Его герой — по натуре «бродник», то есть человек, природа которого исключала саму мысль о постоянств в любви, бродяга в любви, физически и духовно чувствовавший каждую женщину. Эти противоположные концепции объединяла вера и того, и другого писателя в любовь как дар судьбы. Куприн также в «Колесе времени» описал любовь как «высочайший и самый редкий дар неведомого бога». По Куприну, есть совокупление, наслаждение, оплодотворение, но лишь избранным дается «большая и прекрасная любовь», которая выдерживает испытания и преодолевает соблазны, и такая любовь — сильнее смерти, она ведет к «вечному небу». Героиня романа Мария «была создана богом любви исключительно для большой, счастливой, доброй, радостной любви». Ее любовь была крылата, ее дар любить превосходил любовное чувство героя, и если у нее за плечами были лебединые крылья, то он летал в любви, как пингвин. Как и героини романов Бунина и Шмелева, Мария решается на любовь вне брака и осознанно идет на «сладчайшее рабство», подчиняя себя воле и природе героя-идола. Но и такую любовь ждет свое завершение — герой недооценил Марию, он слишком поздно понял, что любить надо «просто, доверчиво, пламенно и послушно». Куприн в теме любви не морализатор, в нем нет толстовской или шмелевской строгости семейной морали. Куприн, как и Бунин, благословлял любую любовь.

В повести Куприн высказал и свое восприятие времени. Примечательно, что теме времени и образу памяти был посвящен и роман Бунина «Жизнь Арсеньева». И в этом романе, и в других произведениях Бунин выразил свою концепцию времени как вечного и непрерывного состояния, запечатленного в человеке: бунинский герой не чувствует бремени лет, он существует в гармонии с потоком истории и сиюминутной жизнью. Купринский же герой, переживая драму старения, мучительно сознает, что колеса истории не удержать: его «изжевали… челюсти беспощадного времени», «злая жизнь» покрыла его лицо морщинами, его душа «опустела», он живет «по непреложному закону инерции», он «созерцает течение дней равнодушно, как давно знакомую фильму». Его ностальгия обретает трагическое звучание, его ощущение бытия сродни переживаемому конфликту:

Герой Куприна, испытав разочарование во времени, свое моральное и физическое поражение в конфликте с ним, обращается к памяти и в ней реконструирует прошлое. В рассказах Куприна прошлое ассоциируется с понятием радости, прошлое живет в купринском герое чувствами, запахами, образами, оно слаще, острее и глубже; теперешняя жизнь — надоевшая, инерционная. Потому в рассказах Куприна возникают образы детства и юности.

В 1930 году увидел свет один из лучших купринских рассказов — «У Троице-Сергия», который перекликается с «Бого- мольем» Шмелева. И в том, и в другом произведении речь идет о паломничестве ребенка к святым местам — Троице-Сергиевой лавре, о детском восприятии крещеной, святой Руси. И в том, и в другом произведении русский мир двуипостасен и един: духовная, религиозная жизнь народа слита с бытовой культурой, семейной традицией, с домовым укладом. Утварь становится выражением духовного бытия; вера, Божья благодать освящают русский быт. Куприн рассказывает, кто такие паломники, где они останавливаются на своем пути, живописует и извозчичьи сани, и косматых жеребцов, и посад с его домишками-скворечниками, и толстых румяных посадских вдов, и отца Леонида, его чаепитие с вареньем, его бороду, что широко лежала на крепкой груди… Описал он и саму благодать, что испытал ребенок на богомолье, и освященную просвирку, и лаврскую ризницу, и «дырявое холщовое веретье» — ризу, в которую облачался в годины бедствий преподобный Сергий.

В 1932 году Куприн пишет роман «Юнкера» — художественное воспоминание о собственной юности, о становлении характера, о взрослении. Повторяя по сути библейскую истину о том, что все проходит — и это пройдет, Куприн выразил в романе мысль о непреложном законе жизни: все рано или поздно кончается, и «никто и ничто не избежит этого веления». Заканчивается детство и начинается юность, рождается и умирает обида, возникает и проходит любовь…

Жизнь юнкера Александрова и печальна, и светла. Остро, как свойственно ребенку, а потом — юноше, герой воспринимает несправедливость, но его детские и юношеские потрясения компенсируются и первой любовью, и раскрывшимся литературным талантом, и существованием на этой земле обожаемой матери, и «уютной добротой» батюшки Михаила… Куприн верил в равновесие добра и зла. Был карцер, но была в жизни Александрова и «волоокая», красивая античной красотой Юлия.

Конфликты Александрова с окружающим миром — это столкновения естественного, природного начала и общепринятой нормы. Как и прежде, герой Куприна движим чувством, он импульсивен, пылок, одушевлен неизбывной жаждой любить.

Как в рассказе «У Троице-Сергия» благодатное прошлое воплощено в образе лавры, так в «Юнкерах» идея подлинной былой жизни выражена в образах старой Москвы — Знаменки, Екатерининского института, Иверской часовни…

Та же ностальгическая тема звучит и в последнем крупном произведении Куприна — повести «Жанета» с подзаголовком: «Принцесса четырех улиц».

Здесь читателям предстал новый Куприн — элегический, даже сентиментальный. «Жанета» — печальное повествование о духовной тяге одинокого, не востребованного парижской жизнью, когда-то знаменитого в России профессора Симонова к чужой шестилетней девочке и о расставании с ней. Когда-то с азартом воспринимавший этот мир, герой Куприна теперь раздавлен и безучастен: «…в первый раз за всю жизнь ощущал он тихую тоску». Герои Куприна никогда не были эгоцентристами, в них всегда жила потребность в сродстве с чьей-нибудь душой — будь то девочка Жанета или кот, «срамник» Пятница, ради которого профессор «бежит по дождю в бистро мадам Бюссак за остатками говядины и молока».

Как и герой «Жанеты», Куприн оказался во власти «тихой тоски». Он мучился без России. Чужбина оказалась со вкусом горечи. В письмах И. Е. Репину уже в 1924 году он жаловался: эмигрантская жизнь вконец «изжевала» его, он осужден, подобно Вечному Жиду, скитаться по чужим странам — с паспортом в кармане и чемоданчиком в руке.

По его собственному признанию, он готов был идти в Москву пешком, по шпалам. Так получилось, что в Россию Куприн вернулся умереть: в мае 1937 года писатель прибыл в Москву, а в августе 1938-го его не стало. Еще находясь в эмиграции, он высказал как-то Андрею Седых, литератору и близкому Бунину человеку, пророческую мысль о том, что умирать надо дома, в России, — «так же, как лесной зверь, который уходит умирать в свою берлогу» (Седых А. Далекие, близкие. М., 1995. С. 28).

Россия, пусть и советская, для Куприна была землей обетованной. Прежде всего она была родиной. В 1937 году в очерке «Москва родная» он писал: