Вот такая история

Дожди в середине июля смыли лето, пусть по календарю оно ещё продолжается, ввергли меня в печаль, которая, с разной степенью интенсивности, продлится теперь до лета следующего. Спросите, а чёй так-то? Извольте, отвечу. С годами я стал любить только лето — и вот тут не спрашивайте почему! Остальные времена года проживаются теперь в два этапа: осенне-зимний упадок — с перерывом на Новый год — и весеннее возрождение. При чём тут июльский дождь? Всё просто. Лето, в моём понимании — пора, когда можно купаться. А дожди в середине июля в Новосибирске и обозримых окрестностях длятся минимум неделю. Пусть они и летние, пусть и ливни с грозами, но вот тёплыми, по сравнению со своими более молодыми собратьями, они уже не бывают. И если воздух после такого душа ещё может прогреться до вполне летних температур, то вода в реке остынет для этого сезона безвозвратно.

Впрочем, не об этом собираюсь я вам поведать. Но, прежде чем приступить, собственно, к рассказу, обязан предупредить, что история эта попала ко мне через вторые руки, а к вам, стало быть, дойдёт через третьи. И каждый из пересказчиков — такова человеческая натура — норовит добавить в неё что-то от себя, оставляя — я на это надеюсь, надейтесь и вы — саму суть не тронутой.

Если после этой преамбулы вы всё ещё готовы внимать — извольте!

***

Пётр, чтоб вы знали, мой старинный приятель. Другой разговор, что видимся мы в последнее время нечасто, от слова «весьма». Поэтому, когда за спиной прозвучало знакомое «Привет, старик!», я искренне возрадовался. К слову, обращение «Старик» было популярно, когда Петенька под стол пешком ходил. От взрослых разговоров, видимо, влетело ему в уши, да где-то там и застряло. Тогда как само обращение практически исчезло, поскольку из уст той молодёжи, что когда-то использовала его в дружеском общении, теперь звучит просто как констатация факта.

После обмена малозначимыми, но вполне понятными при встрече давно не видевшихся приятелей, сведениями прозвучала фраза; она возглавила историю, которой я и намерен с вами поделиться.

**

— Последнее время мой словарный запас, старик, пополнился изрядным количеством медицинских терминов. Знаешь почему?

Не дав времени поразмыслить над вопросом, Пётр сам на него ответил.

— Думаю, тут напрашиваются два основных варианта: либо я увлёкся медициной, либо медицина увлеклась мной.

Петя сделал паузу, куда я, как вежливый собеседник, должен был хоть что-то вставить.

— И?

— Второе!

Я более внимательно смотрел на приятеля, отыскивая изменения, отличные от банального «постарел на несколько месяцев», и слушал, слушал, слушал…

**

— Когда совсем мелким я испытывал боль, то звал маму, и она мчалась ко мне с неотвратимостью курьерского поезда: быстро и без остановок. До сих пор помню озабоченный, полный сочувствия взгляд моей мамы, её ладонь на моём лбу, родной и такой далёкий теперь — увы! — голос: «Что с тобой? Никак занемог мой Петя — петушок?» И от этого тёплого взгляда, родного голоса и ласковых рук мне становилось хоть на немного, но легче. Но мама давно на небесах, и если и слышала меня в тот миг оттуда, то реально помочь уже ничем не могла. А боль за грудиной становилась всё сильнее. Стало приходить понимание, что на этот раз — были, были разы и другие! — лёгким испугом не отделаться. Попытка принять обезболивающее пользы не принесла, и как я теперь понимаю, была отчаянно глупа. Когда тело покрылось холодным потом, я стал вспоминать, — господи, да и знал ли я это вообще?! — как теперь вызывают скорую помощь. По счастью, из прихожей раздался шум открывающейся двери — вернулась с работы жена. Дальше мне оставалось, только сидя на диване, — лежать я уже не мог — стараться по возможности сдерживать стоны и дожидаться прибытия врача. И он довольно быстро — повезло! — оказался возле меня. Далее последовала знакомая для тех, кто через это прошёл, процедура: осмотр, диагностирование острого инфаркта, гонка с завыванием по вечерним улицам, приёмный покой кардиологического центра, реанимационное отделение, операционная, снова реанимационное отделение… — Петя на время замолк. Взгляд моего приятеля странным образом изменился, словно он сам удивлялся произнесённым далее словам. — Я где-то читал, что при остром инфаркте человек испытывает страх смерти. А у меня было лишь желание, чтобы уменьшилась боль. И когда врач скорой вколол морфий и боль утихла я, веришь ли, реально успокоился. Ну, не на сто процентов, конечно, но достаточно, чтобы верить в то, что мне помогут. А о смерти нет, мыслей не было. Потом на койке в реанимации, абсолютно голый под белой простынёй, опутанный проводами, идущими к пищащим за головой приборам, поймал себя на мысли: вот оно место, откуда отправляются либо в чистилище, либо назад в нормальную жизнь.

Вновь возникла пауза.

— И когда с тобой случилось это… — начал я её (паузу) заполнять и осёкся, подбирая подходящее для продолжения слово. Беда, несчастье, происшествие — нет, всё не то!

— Ладно, старик, расслабься, — усмехнулся приятель моим потугам. — Вопрос я понял. И можешь не верить, но бабахнуло меня аккурат в тот день, когда началась заварушка, поименованная Специальной военной операцией. Нет, нет, — угадывая по изменившемуся выражению лица мой следующий вопрос, поспешил сразу откреститься от него Петя. — Никакого отношения к моему инфаркту это событие не имело, просто так совпало. Посуди сам: мог ли столь далёкий тогда от политики человек, как я, схватить удар как раз по политическим мотивам? Я, старик, эту политическую кухню с детства не переваривал. В больших дозах приготовленные там блюда не принимал, вообще, боясь отравиться. В дозах малых — от чего я, как член социума, отказаться, сам понимаешь, не мог — у меня от них возникала изжога. Потому и после выписки из больницы я эту, связанную с Украиной, шумиху добросовестно пропускал мимо ушей. В немалой степени способствовало этому и то, что лично меня эти события практически не коснулись, включая работу. Да и забота о собственном здоровье оттягивала на себя все свободные мысли, не говоря уже о времени, которое я тратил на забеги по поликлиникам и аптекам. Пришлось ведь, старик, во многом изменить привычный образ жизни, начиная с питания и выпивки и… — Петя на несколько секунд завис, потом, сам себе удивившись, закончил фразу, — … и ими же, собственно, и заканчивая. Остальное так, мелочи.

Разговор начал слегка утомлять, и приятель перемену в моём настроении уловил.

— Ты всё ещё пишешь? — вот так сразу, сменив тему и в лоб, спроси он.

— Ну… так… — промямлил я, совсем не имея желания всуе обсуждать творческие вопросы.

— Тогда тебе это будет интересно!

Прозвучавшая в его словах интрига слегка меня взбодрила.

— Случилось это в середине весны, месяца через два, как со мной приключился инфаркт.

Становилось всё интереснее. Чего такого примечательно могло произойти с человеком, в жизни которого основное на тот момент событие уже произошло?

— Совершенно неожиданно получил я приглашение из клиники Мешалкина пройти восстановительный курс в их реабилитационном центре, притом совершенно бесплатно! — Прочитав возникшее в моих глазах недоверие, Петя поправился. — Вернее, за счёт Полиса медицинского страхования. Согласись, старик, дурак бы я был, если отказался?

А поскольку в списках дураков мой приятель не числился, то с набором необходимых бумаг он, спустя короткое время, оказался перед входом в главный корпус бывшего ведомственного санатория, где и арендовала помещения для своего реабилитационного центра прославленная клиника имени своего основателя.

— Признаться, старик, я предполагал нечто похожее на больницу, а оказался во вполне приличном отеле с двухместными комфортабельными номерами и четырёхразовым питанием. Ну, не Турция, конечно, но за вполне приличный совок сойдёт!

В этом я Петру поверил. По возрасту он вполне мог иметь уверенное представление о том, что назвал совком.

— Но главное, для чего, собственно, я тебе всё это рассказываю, это мой сосед по номеру. Или палате? Я так и не разобрался, как это правильно называть. Думаю, объяснять не надо, что сосед был из наших, ну из тех, кто после инфаркта? В остальном мужик попался некомпанейский, или я ему за компанию не сошёл? Не суть! Короче, не сложилась у нас дружба. Всё, что я про него знал, так это как его зовут и то, что он военный, то ли бывший, то ли действующий. Поначалу пытался я его разговорить. Не получилось. Да и хрен бы с ним! Было мне и без него, с кем общаться, даже партнёр по нардам нашёлся. А ещё процедуры половину времени занимали, ну и прогулки на свежем воздухе, разумеется. Стоп! Я тебе не сказал, что санаторий этот расположен под Новосибирском в сосновом бору? Это я маху дал! С этого надо было начинать. Выходишь, старик, просто на балкон — наш номер был на пятом этаже — и глотаешь хвоей пахнущий чистейший приправленный морозцем воздух. А гулять меж сосен, где белки бегают? Как говаривал Иван Васильевич: «Лепота!».

Так и жили мы с соседом в одном номере вместе да порознь, когда в один из выходных дней не обратился он ко мне со странным предложением: «Я, сосед, недалече кафешку присмотрел. Говорят, пельмени там знатные подают, да и водочку наливают. Не составишь компанию?». Спросишь, чего в этом предложении странного? Если сильно не копать, вроде и нечего. День выходной, процедур нет, да и врачей, кроме дежурного, тоже. Однако при поселении нас строго предупредили, что режим в реабилитационном центре не санаторный, а больничный и, стало быть, на принятие алкоголя агромадное табу наложено. В этом усмотрел я в предложении соседа странность, потому и отказался. Посуровел тот лицом и ушёл, а я пошёл играть в нарды.

Поздно вечером, перед тем как дверь в корпус на засов запирают, сосед вернулся. Не скажу, что на бровях, но изрядно подшофе точно. Нашёл он кого для компании или в одну харю пельмени водкой заливал, про то не ведаю. Только вечер тот запомню на всю жизнь. Хотя поначалу ничего такого вроде и не наклёвывалось. Я лежал на своей кровати, смотрел телевизор. Он на своей сидел и пялился на меня нетрезвым взглядом. Ну и амбре по комнате в память его недавних возлияний распространялось знатное. Понимал ли я, что одними гляделками дело не кончится? Догадывался. А что мог сделать? Только ждать. Ну и дождался. Взял сосед пульт от телевизора, да и послал аппарату команду «отбой». Любоваться на потухший экран смысла не было, я и перевёл взгляд на соседа.

— Вот ты меня осуждаешь, — приоткрыл шлюзы пьяного красноречия сосед. — Не надо! Вижу, что осуждаешь.

Я, признаться, как не реагировал на его слова, так и продолжал не реагировать. Но ему было всё равно.

— А у меня, чтоб ты знал, два месяца назад, сын под Киевом погиб!

Обдало меня от этих слов, старик, холодом. Лежу, не знаю, что делать. Может сказать что-то надо? Но слова, как назло, от того холода будто смёрзлись и комок из них в горле застрял. Но соседу всё уже было до лампочки. Шлюзы открылись окончательно, и слова текли теперь порой бессвязным, но непрерывным потоком.

Дорогой читатель! Рассказ пьяного человека, даже в Петином пересказе, оказался местами, мягко сказать, неудобоваримым. Потому прочти его уже в моём изложении.

***

Когда ты молод. Когда за плечами осталось только что оконченное Новосибирское высшее военно-политическое общевойсковое училище имени 60-летия Великого Октября, а на плечах новенькие офицерские погоны с двумя маленькими звёздочками по краям узкого просвета. Когда красный диплом даёт право выбора места будущей службы. Тогда кажется: протяни руку и бери самое лучшее, ты это заслужил! Но взгляд седовласого полковника по-отечески строг, будто сама Родина-мать обращается через него с предложением послужить ей там, где теперь это особенно нужно. И ты, гордо вскинув голову, говоришь «согласен»!

Жалел ли Валентин об этом своём «согласен» спустя годы, когда оказался в одном номере с моим приятелем Петей, поправляя здоровье после перенесённого инфаркта? Кто знает? В своей пьяной исповеди он не обмолвился об этом ни слова.

А тогда согласие привело его под палящее солнце Туркестанского военного округа, чтобы спустя непродолжительное время отправить дальше, в настоящее пекло, за речку, где советские воины-интернационалисты уже восьмой год помогали братскому афганскому народу в его справедливой борьбе с небратским афганским народом. Разведрота, куда Валентин был назначен на должность замполита, была обстрелянным, закалённым в боях с моджахедами подразделением. Командовал ротой выпускник Киевского высшего общевойскового командного дважды Краснознамённого училища имени М. В. Фрунзе, капитан с хохлацкой фамилией по имени Степан. Не сразу глянулись друг другу молодые офицеры, — Степан был на четыре года старше Валентина — но пообвыклись, притёрлись один к другому и даже подружились настолько, что стали как одной ниткой связанными. Оба были ранены в одном бою. Оба легко. Оба во время кратковременного пребывания в медсанбате влюбились в молодую врачиху Галю. Девушка оказалась не только красивой, но и вдумчивой тоже. Симпатии мужчинам дарила поровну и совсем не спешила с выбором. Создала, короче, классический любовный треугольник. Сия закавыка могла, сами понимаете, кончится чем угодно, если бы не душманская граната. С тяжёлым осколочным ранением Валентин попал в разряд «трёхсотых», был самолётом вывезен в Союз, где несколько месяцев давил госпитальную койку в славном городе Ташкенте. Окончательно от ранения он так и не оправился. Был признан к военной службе ограниченно годным. Взял на этот раз инициативу в собственные руки. Побрякал в нужных кабинетах орденом да парой медалей, и выхлопотал назначение в родное училище, где вскоре влился в дружную семью офицерско-преподавательского состава. Поскольку сотовой связи тогда не было, общение с фронтовыми друзьями поддерживал посредством полевой почты. От Степана за год с небольшим получил пару немногословных писем и шесть от Галины. От неё и узнал, что Степан был представлен к званию Героя Советского Союза, но «штабные крысы» — словосочетание было аккуратно вымарано армейским цензором, но хорошо угадывалось по смыслу — представление завернули. Дело кончилось ещё одним орденом, третьим по счёту. Тем временем грянула перестройка и войска из Афганистана начали выводить. Степан отбыл служить в Киев, куда и увёз с собой молодую жену. Валентин перенёс это событие стоически, но заноза в сердце мешала обустройству собственного счастья. Так и холостяковал у себя в Новосибирске, тогда как в Киеве друзья уже растили сына, которого назвали Владимиром. Периодически звали к себе в гости. Валентин долго держался, но, когда понял, что занозу из сердца в одиночку вырвать не удастся, засобирался в дорогу. Весенний Киев встретил его буйством цветущих каштанов. Степан был много занят по службе и с городом гостя в основном знакомила Галина, которая ради приезда фронтового друга испросила у себя в госпитале кратковременный отпуск. Валентин меж тем отметил, что если Галина искренне рада его приезду, то Степан скорее изображает радушие, а его сестра, которая проводила с маленьким Володькой больше времени, чем родная мать — тоже, заметьте, странно! — гостя если не игнорировала, то привечала крайне скупо. Эти наблюдения разбередили занозу в сердце до такой степени, что Валентин решился на отчаянный поступок. Во время прогулки по одному из раскинувшихся по-над Днепром парков, оказавшись в укромном уголке, где им не мог помешать сторонний взгляд, он вызвал Галину на откровенный разговор. Результат его ошеломил. Галина разрыдалась у него на груди и, глотая слёзы, поведала грустную историю своего теперешнего несчастья. После рождения сына Степан к ней заметно охладел, словно она свою задачу по большей части выполнила, а, воспитав Володю, выполнит, видимо, уже окончательно. А может, это произойдёт и раньше, поскольку бездетная сестра Степана, изливала на малыша столько неистраченного материнского тепла, сколько у Галины, в чём она с горечью должна была себе признаться, просто не было. А ту ещё сомнения в верности мужа появились. Начало тому положил пустяковый, казалось, разговор. Сидели они как-то с соседкой из квартиры напротив во дворе на скамейке, пока их дети играли вместе в песочнице, ну и болтали о том о сём да ни о чём. И как бы в продолжение разговора соседка вдруг и говорит: «Вот ты, Галка, вроде и умная, далеко заглянуть умеешь, а под своим носом многого не замечаешь» — «И чего это я не замечаю?» — прищурилась Галина. — «Ничего. Это я так, к слову» — соскочила с темы соседка. В другой раз она же, и опять вроде в тему разговора, спросила: «Люди бают, что старая любовь не ржавеет. А ты что на это думаешь?» — «Я? — растерялась Галина. — Ничего. Я об этом вообще не задумывалась» — «А зря» — рассмеялась соседка и вновь перевела разговор на другое.

Соседка справедливо заприметила, что Галина далеко не глупа. Она ещё и первый намёк мимо ушей не пропустила. Только думала, что речь идёт о золовке. Но после второго намёка стала думать, что не только о ней одной. Захаживала к ним в гости гарна дивчина. Золовкина подружка. К ней, стало быть, захаживала. Хорошая дивчина: весёлая, обходительная. Но только теперь в памяти Галины всплыло, что привечала она при этом больше других Степана. Стала Галина осторожненько справки о ней наводить. Тут и выяснилось, что дивчина эта до его отправки в Афган числилась у Степана чуть ли не в невестах.

Теперь, сидя на скамейке с видом на днепровскую ширь, окутанная ароматом цветущей над головой липы, Галина, что всё так же прятала заплаканное лицо на груди балдеющего от нежданно свалившего счастья Валентина, призналась, что хотя прямых доказательств измены мужа у неё нет, зато косвенных набралась целая охапка.

Поначалу Валентин лишь приобнял Галину, потом стал гладить русые, слегка вьющиеся волосы. А когда та подняла навстречу лицо с застывшими на ресницах слезинками, поцеловал в раскрывшиеся для принятия губы. Бес взаимного тяготения коварно воспользовался благоприятным моментом и буквально столкнул их в яму греха. Одного из семи смертных, но, пожалуй, самого сладкого для свершающих его грешников.

За отрезвлением пришло раскаянье. Галина, пряча глаза, спешно приводила себя в порядок, попутно извергая кучу словесной шелухи, из которой Валентин извлёк для себя лишь «ошибка» и «забыть». Будь он более опытным в подобных делах, или хотя бы более подготовленным, нашёл бы, верно, правильные слова. — Пришли же они к нему потом, жаль, что с большим опозданием. — Но тогда он был ошарашен не меньше партнёрши. Не меньше её клял себя за случившееся, но только про себя, молча.

К счастью для обоих дорога домой заняла достаточно времени, чтобы вслед за одеждой и лицом привести в порядок чувства и мысли. Степан точно ничего не заподозрил. Зато его сестра, кажется, что-то там себе удумала. Так ведь женщину в подобных вопросах провести гораздо труднее, чем мужчину.

**

Прошёл месяц, или чуть больше, как Валентин вернулся в Новосибирск. Нужные слова уже пришли, и теперь стройными рядами выстроились в его голове. Вот только как донести их до адресата? Телефонная связь с осваивающей незалежность Украиной была из рук вон плохой. Не то что о чём серьёзном поговорить, парой слов дай бог перекинуться. Скайп, конечно, всё бы исправил, но до его появления оставалось несколько лет. Проще всего было написать письмо. Но у Валентина не шёл с ума подозрительный взгляд Галиной золовки. Нет, письмо в таком деле — вещь ненадёжная…

Телеграмма свалилась как снег на голову. Текст гласил: «ПРИГЛАСИЛИ СЕМИНАР БУРДЕНКО БУДУ МОСКВЕ 13 ТИРЕ 16 СЕНТЯБРЯ ГАЛИНА». Никакого намёка на встречу. Но телеграмма была заказной с уведомлением о вручении. Какие тут ещё нужны намёки?!

Узнать по военным каналам, в какой гостинице разместят участников семинара, было задачей посильной. Намного труднее оказалось забронировать в ней номер на те же числа. Но и с этой задачей Валентин справился, хотя пришлось подключать связи на уровне округа. В гостиницу он заселился за день до начала семинара. На следующее утро в х…