Взлом реальности через оконное стекло

Зима пришла из холодного пролива и из студёного моря. Она сошлась в ледяном панцире бухты, в угрюмом нагромождении сопок и в колючей хвое тайги.

День лишился солнца, как местный магазин — изобилия. Сплошная облачность, низкая и тяжёлая, нависла ватным потолком, из-под которого сыпался мелкий, как крупа, снег; его тут же подхватывала резкая позёмка. Мороз, сковавший улицы, выхватывал из этой позёмки снежинки, и те на миг взмывали в воздух, прежде чем упасть.

Квартира в доме на улице Волочаевской была, по существу, одной комнатой, к которой прилепилась крошечная кухня, где в тот момент хозяйничала Файза. Эту комнату квартирой называли с большой натяжкой. Окно в ней имело заиндевевшие стёкла, за которыми стоял густой, молочный свет зимы.

В кухне пахло жарёным луком. Файза колдовала над сковородой. В её мире царил обед — он клубился как джинн, как маленькое пищевое волшебство в царстве общего уныния. Каждое движение над печной плитой было предопределено жизнью Файзы, протекавшей между тайгой и морем, между прошлым и настоящим.

А в комнате, сделав на стекле проталину дыханием и прильнув лбом к холодному стеклу, сидел на стуле маленький Рауль. Его мир был ограничен окном, но сейчас он оказался полон интересных событий.

Прямо напротив, на улице, копошилась бригада строителей. Рабочие в утеплённой стёганой одежде, похожие на медведей, вылезших из берлоги, суетились вокруг автокрана, который, фыркая бензиновым выхлопом, поднимал в серое небо щиты для нового дома. Дом вырастал на глазах, как гриб после дождя.

Мальчик следил за стройкой, затаив дыхание. Автокран, скрипнув, повёл стрелой. Щит, качаясь на тросе, поплыл по воздуху. Строители, подхватив его, повернули, установили, закрепили. Снежинки кружились в хаотичном танце и смешивались с ворчанием автокрана и громкими фразами, доносившимися сквозь стекло.

И тут произошло нечто странное. Сперва действие за окном стало замедляться, как в кино: автокран замер на полпути, рабочий, занёсший топор, застыл в нелепой позе, снежинки повисли в воздухе, словно приклеенные. Рауль моргнул — и всё вдруг двинулось с утроенной, лихорадочной скоростью. Автокран завертел стрелой, как юла; щиты запорхали, как чайки; строители забегали, превратившись в размытые пятна. А потом вся картина начала уменьшаться и отдаляться, словно мальчика уносило прочь от окна на невидимом поезде. Дом-гриб, автокран, медведи-рабочие — всё это съёжилось до размеров спичечного коробка, укутанного молочно-свинцовой дымкой. Рауль смотрел, не в силах оторваться от необычной картины, ощущая лёгкое головокружение.

В комнату вошла Файза. Она посмотрела на сына, на то, как он вглядывался в ускользающий от него мир, подошла к Раулю и положила ему на лоб свою руку.

— Горишь, — сказала она без удивления, словно констатировала, что обед готов и пора снимать его с плиты. И действительно, сын был весь горячий.

Картина за окном снова стала близкой и обыденной: автокран замер, строители уселись на доски для отдыха, позёмка лениво кружила.

Рауль почувствовал жар и слабость. Болезнь, как диверсантка, совершила своё чёрное дело, взломав реальность через оконное стекло. Файза повела сына от окна к кровати, где мир снова оказался твёрдым и скучным.

— Вызову доктора, — произнесла она. — Пусть выпишет рецепт. Будем лечиться.

Болезнь не отступила, лекарства не помогли, и мальчика с матерью направили лечиться в больницу.

А мороз по-прежнему выжимал слёзы из глаз прохожих и тут же превращал их в ледяные иголки на ресницах.