Я - не заморыш!

Сергей ТЕЛЕВНОЙ

При участии Дениса Логинова, моего внука.

Я - НЕ ЗАМОРЫШ!

ПОВЕСТЬ

Глава I

Перед тем как я возник на свет

Мне четырнадцать лет, зовут Кирилл. Имя дали в честь деда, ничего ори­гинального... А так-то у меня по жизни кликуха — Заморыш. Обидно, конеч­но, но я был таким всегда. Даже когда еще не родился, уже был заморышем.

Поселок, где я появился на свет и живу, называется Лесостепной. От леса здесь в окрестностях — редкие лесополосы, которые каждый год пожары изводят. Ну, а степь — прямо за окном, выветривается пыльными бурями. А вдалеке виднеются горы. Вот такая моя малая родина, как сейчас говорят. Нет, конечно, если про наш поселок кино в стиле фэнтези снять, то — да! Кадры будут здоровские. Но это сейчас не по теме. А вообще наши края по телику называли «неоднозначным регионом». Потому что бывшая «горячая точка» недалеко. От нас в ту сторону летали «вертушки» — вертолеты, значит.

Короче, перед тем как я возник. Моя будущая мама — тихая, вся в ком­плексах, семнадцатилетняя — была студенткой сельскохозяйственного техни­кума. Технарь, значит, по-нашему.

Мой будущий папа только что закончил профтехучилище и работал в местном колхозе трактористом.

В общем, со всех сторон — не фонтан. Ну, понятно, в нашем поселке, который «ни к селу ни к городу», какой может быть «фонтан»?

Не представляю, как мама познакомилась с моим будущим папой при ее комплексах? Вообще — фантастика! Она катастрофически боялась подходить к парням. Но познакомили их как раз технари, чтобы приколоться.

— Давай для хохмы сведем Иринку с Костей, — ржали одногрупники. — Интересно, что эти пионеры будут делать?

— Вот Иринка, — показали моему будущему отцу мою будущую маму с грустными серыми глазами. — Она просто мечтает о тебе!..

— А это Костя, он влюбился в тебя с первого взгляда! — представили мою родительницу будущему же моему бате, и все хором заржали.

Ну, примерно так это у них происходило. Нельзя сказать, что моя мама влюбилась в папу. Он просто ей понравился. Папа был высоким парнем, толь­ко очень худым. Наверное, на тот момент рост — это было его единственное достоинство. Хотя нет, не единственное — он еще хорошо ремонтировал мотоциклы. Я-то понимаю, что это классно, а маме тогда было все равно. Она просто обрадовалась, что на нее обратил внимание такой высокий парень. Точнее, повелся на чьи-то приколы. Моя будущая мама конкретно боялась, что к ней больше никто не подойдет.

— Ничего, что худой. Были бы кости, а мясо нарастет, — сказала ее под­ружка Г аля, которая все про всех и всегда знала. Она была старше мамы, уже окончила медучилище и работала в местной амбулатории медсестрой.

Честно говоря, мой будущий папа был даже не худой, а просто тощий. И девчонки на него, конечно, тоже не обращали внимания. Но пацаны, у которых были мотоциклы и мопеды, относились к нему нормально. То есть, посмеивались, конечно, над ним. Но папа соображал в технике, и потому его сверстники особо не доставали.

Вот такие у меня намечались предки.

Когда они познакомились, бате было восемнадцать лет. Но в армию его пока не брали из-за дефицита веса — 55 кг при росте 185 см. Хотя тогда греб­ли всех подряд — была война в Чечне.

Родственники папы настаивали, чтоб он быстрее женился и «сделал» двух детей. Тогда полный отмаз — в армию не заберут. Так что мои будущие папа с мамой познакомились, можно сказать, в нужное время.

Молодой тракторист подъезжал к техникуму на собранном своими рука­ми мопеде-драндулете, пыхтевшем синим дымом. Его постоянно преследовал запах солярки и бензина. Мама тогда стеснялась сказать ему об этом «букете», а девчонки воротили нос.

— Фу, чем воняет?! — над несуразной парочкой откровенно насмехались. Может, это моих будущих родителей и объединило.

Короче, окончания маминой учебы в техникуме дожидаться не стали — чего в пионерах ходить-то? Во-первых, надо было долго ждать — еще два года. Во-вторых, это ничего не меняло. Карьеру после техникума мама не могла сделать по умолчанию. Она должна была стать технологом по хра­нению и переработке зерна. Но к тому времени все колхозы разваливались, зерна собирали крохи. Ушлые председатели сдавали его на спиртзаводы, а не на элеватор. Он, этот элеватор, где могла бы работать мама, закрылся и угрю­мо торчал на окраине поселка, как чернобыльский саркофаг. Так что маме все равно негде было работать и нечего хранить. Значит, одна дорога — замуж.

Короче, женились. Мой дедок — Кирилл, мамин отец, хоть и был вечно в легком подпитии скотник, понимал, что дочке надо справить свадьбу «как у людей». Правда, у него были свои планы на замужество дочки. Дед Кирилл хотел, чтобы на маме женился молодой зоотехник с их фермы Мишка — кри­воногий, мохнатый. Маме он точно не нравился. Но дед Кирилл не настаивал на зоотехнике. Пусть будет этот тощий тракторист Костя. Лишь бы дочке было счастье. По поводу свадьбы: «Решил — сразу действуй», — сказал дед. Он набрал долгов на целый год и замутил гулянку на полпоселка.

— Чтоб не хуже, чем у людей! — сказал дед и сделал.

Не знаю, какая получилась свадьба. Говорят, классная. Я, понятно, не видел, потому что должен был по планам появиться на свет только через девять месяцев. Я и мой брат-близнец, а может, сестра. Как выйдет.

— Главное, чтобы было двое детей, тебе полный отмаз от армии, — резон­но сказали батины родичи. — А пока ты, Костя, вес не набирай.

Отцовская родня ходила к бабке-шептунье, которая рассказала, как сде­лать, чтобы их невестка, то есть моя мама, понесла двойню. Начали считать- вычитать, родословную перебирать — есть ли у кого в роду двойни? Оказа­лось, что нет. Но стараться надо. Зелье всякое заваривали, травы под перину клали.

Мне четырнадцать лет, и я давно знаю, что дети — хоть двойня, хоть тройня — не в капусте находятся. Ну ладно, это для «категории 16+», как говорится. Короче, народные средства не помогали — я с братом-близнецом не рождался. И с сестрой-двойняшкой не рождался. И даже — один. Вот так

Папины родичи стали подумывать о смене невестки:

— А что, если женить Костю на Вальке? Мать-одиночка, и детей двое. Усыновит их, и все путем, все законно.

О как придумали! Что, это были бы мои сводные братья? Или как там их называть? Хотя, я бы тогда не родился. Даже заморышем. Кому бы они были братья? Кстати, сейчас «сводные братья» — Амбал и Хлюст рулят в нашей школе. Но о них потом.

У деда случился разрыв сердца из-за... теленка

Повестка из военкомата бате, между тем, пришла. Я честно скажу: папа в принципе отнесся к этому спокойно — надо, значит, надо. Между прочим, он в детстве мечтал в суворовское училище поступить, а потом офицером стать. И когда повестку получил, в принципе был готов идти в армию.

Но старики думали иначе. Чтоб не «сиротить» дочку, то есть мою буду­щую маму, дед Кирилл, который еще не расплатился с долгами за свадьбу «как у людей», пошел «решить вопрос». А к кому ему идти? Даже с женой не мог посоветоваться. Она, то есть моя будущая бабушка, после очередного запоя деда Кирилла бросила его и уехала в большой город свою жизнь по- нормальному налаживать.

Вот дед Кирилл, ни с кем не посоветовавшись, пошел решать вопрос к начальнику своему — заведующему колхозной МТФ Трофимовичу. Это не Морской Торговый Флот, как можно подумать, а молочно-товарная ферма, где коров доят, молоко, значит, добывают.

— Трофимович, у тебя связи, авторитет, — обратился дедок к завфермой. — Выход на военкоматских есть. Зять-то у меня реально больной желудком, но ведь затаскают по комиссиям, загребут в Чечню. А дочка моя как? Только ведь поженились. Ты ж, Трофимович, сам на свадьбе молодым прилюдно обещал: если какие проблемы, то обращайтесь.

— А что ж они не обращаются?

— Ну, сам понимаешь, считай, еще малолетки, — стал отмазывать дедок моих сильно стеснительных будущих родителей.

— Ну уж и малолетки, — хмыкнул Трофимович. — Свадьбу играть не малолетки, а вопросы решать — малолетки. Так не бывает.

— Ну, Трофимович, уважь. Должником твоим буду.

— Да ты и так мой вечный должник! Постоянно под градусом, комбикорм да молоко на ферме приворовываешь. Что, думаешь, я не знаю?.. Другой бы на моем месте тебя давно выгнал с работы, а я все терплю.

— Ну, так я ж пашу как трактор, Трофимович! Я же безотказный в рабо­те.

— Ладно, трактор безотказный. Есть у меня завязки в военкомате, попробую, — вздохнул тяжело заведующий МТФ. — Иринку-то свою приш­ли ко мне. Поможет мне с месячишко учет молока вести. Как у нее с грамо­тешкой?

— С грамотешкой-то нормально, техникум заканчивает. Только ты, Тро­фимович, не того... Не балуй, хоть ты и мой начальник, а дочку в обиду не дам. — Дедок сжал мозолистыми руками отполированные вилы. Те, которы­ми сено раздают скоту и навоз, извиняюсь, в стойлах убирают. С четырьмя острыми зубьями.

— Слушай, ты пришел вопросы решать или как? Ладно, — смягчил тон завфермой, — будем думать. Раз Трофимович обещал, значить, Трофимович сделает. Выйду на самого военкома!

Короче, связался заведующий МТФ с каким-то военкоматским, чтобы отмазать батю моего от армии. Хотя папа реально тогда болел желудком, и был у него дефицит веса, я ж говорил. Но отмазывать все равно надо было.

Знакомец Трофимовича оказался не военкомом, а всего лишь толстым прапорщиком из этой конторы. Короче, переложил он, этот прапорщик, папку с документами куда следует. Точнее, куда не следует, ну, и про него, про моего будущего батю, военкоматские как бы забыли. Понятно, что и завфермой, и военкоматский прапорщик помогали скотнику отмазать зятя от армии не задарма.

— Значит, так. Выходишь в ночное дежурство, — дал распоряжение моему деду Трофимович. — Двух телочек красно-пестрой породы выведешь через задние ворота. Там будет ждать тебя машина. Твое дело погрузить животину и держать язык за зубами. Сам понимаешь, это лично для военкома, у него в степях брат-фермер скотину держит.

Дедок мой Кирилл, вечно подвыпивший, пошел ночью на ферму по- трезвому и вывел двух телочек. В условленном месте, за скирдой соломы, ждала «буханка» — это уазик типа «скорой помощи». Два ведущих моста — я сейчас разбираюсь. Прет по полям, по пустырям, как танк!.. Ну, сейчас не об этом. Короче, погрузили двух телочек в эту самую «буханку». А моему деду и говорят мохнатые мужики с золотыми зубами:

— Эй, зоотехник, давай еще одну телочку. Это между нами, никому не болтай.

Дедок мой был простым скотником, а не зоотехником. Потому он даже загордился, когда его так назвали. Зоотехник же на ферме тоже большой начальник! Потому дед и пошел за третьей телочкой — опять же, долги за дочкину свадьбу не все отдал.

Мохнатые с золотыми зубами тут же рассчитались за третью «лишнюю» телку. Правда, чуть недоплатили — сказали: «Потом.» Все вроде прокатило спокойно.

Трофимович списал, понятно, двух телочек как падеж. То есть, что они издохли. А что тут такого — скот на колхозных фермах, бывает, дохнет, это люди умирают. И то не все — некоторые дохнут.

Дед мой, скотник Кирилл, умер. Только успел расплатиться с долгами — и тут же разрыв сердца. После того, как «таблетка» увезла трех красно-пестрых телочек мясомолочной породы в голую степь. Там жили в основном чабаны, к которым милиция, тогда она так называлась, в одиночку не совалась. Но она, милиция в виде помощника участкового, молоденького сержанта, разведала про угон скота все. (Этот участковый, уже в чине, возникнет еще в нашей с мамой жизни.) Пропажа телок подтвердилась — все указывало на скотника, который дежурил в ту ночь. Потом к деду на ферму приехала группа захва­та с автоматами. А он взял и умер прямо на работе — разрыв сердца. Вот так

Трофимович на похоронах сказал:

— Кирилл — настоящий мужик, хорошо умер, никого не потянул за собой.

Помощник участкового, который там тоже был, спросил:

— А кого он должен был потянуть за собой?

Завфермой прямо на похоронах нагло так засмеялся:

— Догадайся с трех раз.

Молоденький сержант недогадливый оказался. Но потом по службе у него поперло — звездочку на погоны получил, участковым назначили и все такое.

Кесарю — кесарево, а кесаренку... лужа безденежья?

Короче, через год, уже после смерти деда Кирилла, предстояло родиться мне. Как оказалось, одному. В подробности вдаваться не буду — это для кате­гории «16+», а я — «14+»... Одно скажу: скорее всего, я был самым дохлым, извиняюсь, сперматозоидом. Мама тогда заканчивала технарь — то есть, сельхозтехникум, и постигла науку — как хранить зерно. А папа в это время из колхоза ушел — там вообще не платили. Работал он газонокосильщиком в райцентре в «Зеленстрое». Все лето и всю осень косил траву вдоль дорог и на газонах — глотал пыль и копоть. Вообще-то, это была единственная газоно­косилка у них на работе, так что бате повезло. Видать, от придорожной пыли и выхлопных газов, которые глотал отец, я и вышел заморышем.

Мама, вынашивавшая меня, зубрила бесполезную технологию переработ­ки зерна. Видно, сильно перезубрила, потому к учебе у меня стойкая аллер­гия. Это врожденный инстинкт. Или приобретенный?

Короче, тут все понятно: если я такой — без тяги к учебе, то виноват в этом, наверное, мамин сельхозтехникум, а заморыш — потому что батя выхлопных газов и пыли наглотался. Я так стал думать давно, еще когда в первом классе учился, потому что всезнающая медсестра тетя Галя сказала:

— Это мама в техникуме переучилась и отбила охоту к учебе у дитяти еще в утробе, а отец выхлопных газов наглотался, вот и результат.

Кстати, когда я родился, тетя Галя посмотрела на меня и сделала вывод:

— Этот — не жилец.

Я на нее не в обиде. Она ж медичка. А сказала так, потому что я был как вялый огурец — худющий и сморщенный, да еще синий.

К тому моменту, как мне появиться на свет (уже затравленному маминой зубрежкой и нанюханному папиным бензином), мама моя лежала в больнице на сохранении плода. Плод — это, значит, я.

Не помню, как я барахтался в утробе матери, но. запутался в собствен­ной пуповине. Про это я услышал лет в пять, когда между собой разговари­вали соседские тетки. Я тогда смотрел на свой пупок и не представлял, как можно в нем запутаться. Оказалось, пупок — это не пуповина. Ну, плавал я плавал в маминой утробе, как космонавт в невесомости, и запутался. Пупови­на, которая вовсе не пупок, обвилась вокруг моей шеи.

Представить это трудно, а выпутаться вообще невозможно. Короче, при­шлось извлекать меня на свет божий другим путем. Это называется — кеса­рево сечение. Ну, подробностей не будет. Это вообще для категории «18+», а мне, напомню, только 14 лет. Вот так я появился на свет.

Назвали меня Кириллом — в честь деда, понятно. Молоко у мамы от пере­живаний пропало. Это я почему знаю? Да старшие рассуждали обо мне: он чахленький такой, потому что молока детского не видел. Искусственник

Я как родился чахлым заморышем, так и живу. С первого класса на уро­ках физкультуры, когда все выстраивались в одну шеренгу, я был последним.

Ну, или предпоследним. Мы с рыжим Дениской были одного роста и каждый раз менялись, чтобы не было обидно. У него кликуха была и есть — Рыжий. Ему больше повезло. А я — Заморыш Но это, может, не потому, что искусственник, отравленный зубрежкой и придорожными выхлопами, а пото­му что такая генетика. Так, кажется, выражается биологичка Наталья Анато­льевна — моя классная руководительница. У бати дефицит веса — и у меня тоже. Реально именно из-за этого отца в армию не взяли, а не потому, что он «косил» от службы.

Кстати, про отцовские гены. Он же у меня высокий, потому и маме понра­вился. А я до класса пятого был самым маленьким в классе, даже Рыжий меня обогнал. Но потом батины гены проснулись, и я так попер в рост, что к девятому классу стал самым длинным в классе. Но вот кликуха Заморыш осталась. Конечно, лучше бы — Длинный, но.

А когда я родился, досужие тетки, мамины подружки, которые вовсе и не подружки, говорили обо мне:

— Он кесаренок, да еще искусственник. Ну что ты хочешь? — как бы успокаивали они мою маму.

— Кесарята — они гиперактивные и слабовольные. Потому что труд­ностей изначально не испытали, — поясняла маме незамужняя тетя Галя, которая медсестра.

Я, когда начал чуть-чуть соображать, задумался сначала про гиперактив­ность. Знал, что такое гипермаркет. Хотя потом оказалось, что это не гипер­маркет, а просто магазин. Ну, какой гипермаркет может быть у нас на окраине поселка Лесостепного?! Однако назывался он — «Гипермаркет»!

Короче, «гипермаркет» и «гиперактивный» для меня было одно и то же. Поэтому я маму настырно тянул в гипермаркет. Гиперактивно так тащил — за «киндер-сюрпризами» и всякими чипсами. А она, как всегда:

— Кирюша, у мамы нет денег, — и смотрела на меня грустными гла­зами.

— А где они? — резонно спрашивал я.

— Спроси у своего папы слабовольного, который алименты не платит, — это не мама так отвечала. Это ее сердитая незамужняя подружка Г аля. А мама объясняла:

— Ну, просто безденежье, сынок.

Безденежье мне казалось почему-то какой-то большой лужей в стиле фэн­тези. Ее, лужу, нельзя перейти и нельзя опрокинуть, чтобы вылить. Короче, про гипермаркет и про безденежье я рано усвоил.

А про слабую волю, мою и папину, я тогда ничего не представлял. Потом мне казалось, что моя воля — это такой косматый и оборванный мужик, кото­рый тянет лямку, но не сильно упирается. Ну, как бурлаки на Волге. Вот так представлялась мне воля. Тогда я еще и про бурлаков не знал — просто видел картину. Они, эти бурлаки, похожи на бомжей, если честно. Вот и воля у меня наподобие бомжа, потому и слабая.

Про папину волю, какая она из себя, не могу ничего сказать. Но в отличие от тети Гали, думаю, что воля у него все-таки сильная. Потому что он сам хоть худой, но жилистый. И работать мог сутками.

Вот такая у отца была сила воли. А у меня — как у вялого бомжа. Может, у всех кесарят такая воля?..

Теперь понятно, как мне, кесаренку — слабовольному и гиперактивно­му — сложно в этой жизни? Да еще с вечным маминым безденежьем.

Я потерял не родившегося брата, мама с папой расстались

К тому времени, когда я только начал чуть соображать, папа с мамой рас­стались. Может, у них прошла любовь... Так бывает: и у взрослых, и у моих ровесников. А может, мама с папой много слушали всезнающих родственни­ков и незамужних подруг, которые талдычили каждая свое.

— Она тебе не пара, — говорили отцу про мою маму. — Какая-то нерас­торопная, забитая, и песня у нее дебильная.

Мама уходила в край огорода и пела сквозь слезы «дебильную» песню:

Ты, река ли моя, чиста реченька,

Серебром ключевым ты питаешься.

От истоков струишься отеческих,

Меж камней-валунов извиваешься.

Почему пела про речку, не знаю. У нас только канал имени какого-то рево­люционера. Вот. А про отца доброжелатели с другой стороны жужжали:

— Он тебе не пара! Неудачник, тряпка, слабак.

Примерно так говорили им друг о друге, и даже похлеще. Там вообще было непечатное. Но я не буду здесь все писать — это ж мои мама и папа! Я их люблю и уважаю, хотя им об этом не говорю.

А тут еще облом! После меня, как планировалось, должен был родиться второй брат (или на крайний случай — сестра). А они не рождались, время поджимало, и папу могли забрать в армию, — а там Чечня... Чего они, эти непонятные родственники, боялись? У папы все равно определили дефицит веса. К тому же он сам был не против отслужить. А родня хотела второго ребенка. И случилось! Мама уже собиралась родить мне брата. В это время она ездила в вечно набитом и трясущемся автобусе на бухгалтерские курсы в райцентр. Еще мой дед Кирилл все говорил ей:

— Дочка, иди на курсы бухгалтеров. Будешь учетчиком на ферме. Лафа им в конторе сидеть!

Дедушка, как я рассказывал, к тому времени уже умер, а мама возьми и послушай его. И ездила в райцентр на бухкурсы в вечно переполненном автобусе.

— К техникумов скому диплому еще и бухгалтерские курсы, это уже кое-что, — объясняла мама свое решение и осторожно помышляла об институте.

Так вот, ехала она в трясущемся автобусе и мечтала о высшем образова­нии. Но на этот раз не просто трясло автобус. В него…