Урсула ле Гуин ЯЗЫК ННА ММУА

«Садовая утопия» мира Нна Ммуа заслуженно пользуется репутацией абсолютно безопасного места — «идеальный мир для детей и лиц пожилого возраста», как говорится в рекламе. Однако немногочисленные посетители этого мира, даже дети и старики, находят его чрезвычайно скучным и покидают при первой же возможности.

Ландшафт всюду один и тот же: холмы, поля, леса и живописные деревушки. Плодородная, красивая, лишенная времен года монотонность. И возделанные земли, и дикие поля и луга выглядят на удивление похоже. Немногочисленные виды растений все без исключения полезны и дают пищу, или топливо, или какие-нибудь нужные в хозяйстве волокна. Фауны там практически нет, разве что в океане имеются какие-то микроорганизмы и существа, очень похожие на медуз; на суше же можно встретить лишь две разновидности полезных насекомых и представителей народа нна ммуа.

Держатся эти люди очень мило, но поговорить с ними как следует пока что не удалось никому.

Их моносиллабический язык весьма мелодичен, но трансломаты при работе с ним испытывают такие трудности, что на их перевод нельзя положиться даже во время самой простой беседы.

Впрочем, поверхностного знакомства с письменным языком нна ммуа достаточно, чтобы хоть немного понять, сколь в действительности сложна эта проблема. Язык нна ммуа слоговой, то есть каждый из нескольких тысяч имеющихся в нем письменных знаков обозначает некий слог, и корневой, то есть каждый слог — это, по сути дела, слово, но имеющее не фиксированное, конкретное значение, а несколько возможных значений, конкретность которых определяется соседними словами-слогами. Таким образом, слово в языке нна ммуа является как бы неким ядром (нуклеусом), где содержится множество его потенциальных значений, которые можно активировать или создать с помощью контекста. А потому и словарь языка нна ммуа практически составить невозможно, ибо даже количество возможных предложений не является конечным.

Тексты, написанные на этом языке, не линейны — ни по горизонтали, ни по вертикали; они, если можно так выразиться, радиальны, векторны и способны бурно разрастаться во всех направлениях, подобно ветвям дерева или кристаллам, от первого или центрального слова, которое, когда текст завершен, вполне может оказаться и не центральным, и не первым. Литературные же тексты обладают настолько сложной радиальной структурой, что напоминают головоломки, кроссворды, розочки, цветы артишока, подсолнуха и сложные химические формулы.

На каком бы языке мы ни говорили, у нас для начала имеется практически бесконечный выбор слов, пригодных к использованию. Артикли, местоимения, безличная форма, выражения «затем», «чтобы», имея в виду», слова «бизон», «невежда», «поскольку», предлоги… Да ЛЮБОЕ слово из громадного словаря, скажем, английского языка может служить началом предложения. Когда мы произносим или пишем это предложение, каждое слово в нем, безусловно, влияет на выбор следующего — с точки зрения его синтаксической функции (подлежащее, сказуемое, определение и т. п.), с точки зрения его лица и числа (если это местоимение или существительное) или времени и числа (если это глагол) и так далее. И по мере того, как строится данное предложение, возможность выбора становится все более ограниченной, пока последнее слово не окажется ТЕМ ЕДИНСТВЕННЫМ, которое в данном случае можно использовать. (И фраза — даже не предложение, а именно незаконченная фраза — «Быть или не…» отлично это иллюстрирует.) Оказывается, в языке нна ммуа не только выбор слова или его формы — в определенном времени, того или иного числа или лица, — но и значение каждого слова может быть последовательно модифицировано всеми теми словами, которые ему предшествуют ИЛИ МОГУТ ЗА НИМ ПОСЛЕДОВАТЬ в данном предложении (если представители данного народа и впрямь говорят предложениями). Таким образом, получив всего несколько слогов или корневых слов, трансломат начинает генерировать целую вереницу их возможных альтернативных значений, которые быстро множатся и превращаются в такие непроходимые синтаксические и лексические дебри, что машина, испытывая перегрузку, попросту отключается.

Предлагаемые трансломатом переводы письменных текстов оказываются либо лишенными смысла, либо странным образом отличаются друг от друга. Так, например, мне попалось четыре различных перевода одной и той же надписи, состоявшей всего из девяти символов:

«Всех внутри данного пространства следует считать друзьями, поскольку все существа под небесами — друзья».

«Если не знаешь, что внутри, будь осторожен, ибо если ты привнесешь туда ненависть, на тебя рухнет крыша».

«По одну сторону каждой двери находится тайна. Так что всякая осторожность бесполезна. А дружба и вражда превращаются в ничто под взглядом вечности».

«Смело входи, незнакомец! Садись и чувствуй себя как дома».

Эта надпись, сделанная таким образом, что по форме своей напоминает комету с ярко сверкающей головой, часто встречается на входных дверях, на крышках ларцов и сундуков и на книжных переплетах.

Обитатели мира Нна Ммуа — великолепные садовники и вегетарианцы (вынужденные, возможно). У них развиты такие искусства, как кулинария, ювелирное дело и поэзия. Каждая деревня выращивает и запасает впрок все необходимое. Между деревнями происходит даже некий торговый обмен — в основном это готовые кушанья из довольно ограниченного овощно-фруктового меню, приготовленные профессиональными поварами. Повара — люди, особенно почитаемые в народе; они обменивают свои изделия на сырые продукты у садовников и огородников, всегда предлагая и некоторую добавку. Никаких рудокопов в этом мире замечено не было; опалы, перидоты, аметисты, гранаты, топазы и разноцветные кварцы можно запросто накопать самому или подобрать в русле любого ручья. Драгоценные и полудрагоценные камни здесь обменивают на золотые и серебряные самородки или на старые вещи из драгоценных металлов. Деньги существуют, но имеют лишь символическую, так сказать почетную, ценность: их используют в не слишком сложных азартных играх (нна ммуа играют в кости, в шашки и в черепки) и при покупке произведений искусства. В качестве денег служат жемчужно-сиреневые прозрачные чешуйки величиной с ноготь большого пальца, которые теряют самые крупные представители здешних медуз, а потом их выбрасывает на берег моря волнами, люди подбирают их и обменивают в центральных районах на произведения ювелирного искусства. Деньги нужны и при покупке литературных произведений — поэм, опубликованных в виде книг или записанных на отдельных листках или в свитках.

Некоторые из гостей мира Нна Ммуа искренне уверяли меня, что эти поэмы на самом деле являются религиозными трактатами или же сакральными символами, такими, например, как мандала. Другие же не менее искренне считали, что никакой религии у нна ммуа нет.

В мире Нна Ммуа существует немало следов того, что люди из нашего мира называют цивилизацией и под чем теперь чаще всего подразумевается капиталистическая экономика и промышленная технология, основанные на интенсивной, изнурительной эксплуатации природных и человеческих ресурсов.

Развалины огромных городов, следы длинных дорог и многочисленных улиц с тротуарами, обширные пустыри, загаженные различными свидетельствами «прогрессивного развития общества и научных технологий» виднеются среди полей и парков. Это следы очень древней цивилизации, и, похоже, нна ммуа они совершенно безразличны, ибо они смотрят на них без почтительного ужаса и безо всякого интереса.

На гостей из иных миров они, впрочем, смотрят примерно так же.

Никто не способен понять их язык достаточно хорошо, чтобы узнать, есть ли у нна ммуа история, мифология, сведения о тех предках, которые ответственны за разрушение и загрязнение их мира.

Мой добрый приятель Лори говорит, что слышал, как нна ммуа используют некое слово, явно связанное со всеми этими развалинами и пустырями: слово «нен». Насколько он мог судить, оно, в зависимости от контекста, может означать множество самых различных вещей — от цунами до крошечного жучка с радужными крылышками. Лори считает, что основным, исходным значением корневого слова «нен» может быть «некий предмет, способный двигаться очень быстро», или «события, быстро сменяющие друг друга». Мне показалось довольно странным обозначать таким словом поросшие травой руины, что громоздятся близ деревень или служат фундаментом деревенским домам, потрескавшиеся, утонувшие в земле или на дне мелких озер куски тротуара, огромные, выжженные химикатами пустыни, где теперь не растет ничего, кроме тонких, похожих на красноватые цветы бактерий в ядовитых озерцах и болотцах.

С другой стороны, совершенно не очевидно, что в мире Нна Ммуа что-либо может называться каким-то одним словом.

Лори провел больше времени в «садах утопии», чем большая часть гостей этого мира, и я попросила его описать их мне — так, как он захочет сам. И вскоре он прислал мне следующее письмо:

«Ты спрашиваешь об их языке. По-моему, ты и так достаточно хорошо описала существующую проблему. Предлагаю тебе кое-какие свои размышления, которые, возможно, несколько ее прояснят.

Мы разговариваем по принципу «змеи»: змея может двигаться в любую сторону, но только в одном направлении, следуя за собственной головой.

Они разговаривают по принципу «морской звезды»: морская звезда никуда особенно не движется, у нее и головы-то нет; она старается как можно больше сделать возле себя (хотя и рук у нее, пожалуй, тоже нет).

По-моему, морская звезда даже и не думает о таких альтернативах, как право или лево, вперед или назад; она думает в терминах пяти разновидностей права и лева и двадцати разновидностей зада и переда. Единственное четкое противопоставление для нее — это верх или низ. Остальные измерения, или направления, или выбор — это или/или/или/или/или…

Ну вот, это до некоторой степени объясняет один из аспектов языка нна ммуа. Когда говоришь что-то на этом языке, то всегда обращаешься как бы к некоему центру, однако твое высказывание воспринимается не только в одном направлении, от центра — к центру, но как бы растекается по многим направлениям.

Мне говорили, что в японском языке мельчайшее изменение в одном только слове или обращении полностью меняет весь смысл предложения, а значит — я не знаю японского, я просто провожу сравнение, — если изменить хоть один слог в одном из слов, то «сверчки, хором поющие под звездным небом», запросто превращаются в «такси, столкнувшиеся на перекрестке». По-моему, японская поэзия вполне осознанно использует порой эту фантастическую двусмысленность слов. Строчка стихотворения при этом становится как бы полупрозрачной, позволяя увидеть, так сказать, другое ее значение, которое она могла бы приобрести в ином контексте. Поверхностное, первичное значение позволяет иметь и значение возможное, альтернативное.

В общем, все, сказанное на языке нна ммуа, имеет примерно такой смысл. Каждое высказывание в нем прозрачно и позволяет увидеть за ним другие возможные высказывания, потому что значение каждого слова в нем достаточно условно и практически полностью зависит от значений окружающих его слов. Именно поэтому, возможно, эти слова и словами-то нельзя назвать.

Слово в языках нашего мира — это нечто реальное, набор звуков, которым придана фиксированная форма. Возьмем слово «кот». В предложении или само по себе оно всегда имеет некое определенное значение: это вид живых существ, животное. В звуковом отношении это одни и те же три фонемы, а на письме те же три буквы — «к», «о», «т» (плюс, возможно, показатель множественного числа). И вот перед нами слово «кот». Определенное, как камешек, что я держу в руке. Или — как соседский кот. «Кот» — имя существительное. Глаголы несколько подвижнее и сложнее. Каково значение, скажем, слова «был» самого по себе? Не слишком-то много оно значит. «Был» не похоже на «кот», это слово требует контекста — подлежащего, дополнения.

Ни одно слово в языке нна ммуа не похоже на слово «кот». Но каждое слово в нна ммуа похоже на слово «был», только здесь поведение слов значительно сложнее.

Возьмем, скажем, слог «дде». Это корневое слово, у которого пока нет значения. Выражение «А но дде мун ас» означает примерно «давайте пойдем в лес»; то есть в данном контексте слово «дде» означает «лес». Но если вы скажете: «Дим а дде мун ас», что значит «Это дерево стоит у дороги», то здесь «дде» — «дерево», «а» — «дорога», «ас» — «у, возле» (как видишь, слова лишь немного переставлены). А уж если та же группа слов окажется внутри другой группы слов, она, естественно, снова изменит свое значение. «Хсе вуй у но а дде мун ас мед ас хро се се» означает: «Эти путешественники прошли через пустыню, где ничего не растет». Здесь слово «дде» имеет значение «пустыня», а не «дерево» или «лес». А в выражении «о ве к'а дде к'а» корневое слово «дде» означает «великодушный, щедрый, дающий безвозмездно» — то есть не имеет ничего общего ни с какими деревьями, разве только метафорически. А само приведенное выражение более или менее соответствует нашему «благодарю вас».

Разумеется, количество значений того или иного корневого слова не является бесконечным, но вряд ли можно составить список его возможных потенциальных значений. Даже если это будет очень длинный список, вроде перечня значений основных корневых слов в словаре китайского языка. В речи китайские корневые слова (или слоги) «синь» или «лунь» могут иметь десятки значений, но они все же по-прежнему останутся словами, хотя их значения и зависят от контекста, в котором они способны приобрести пятьдесят различных иероглифических форм для выражения пятидесяти различных значений. С другой стороны, каждое значение такого корневого слова — это самостоятельное слово, нечто целостное, один из камешков на обширном берегу языковой реки.

Слог в языке нна ммуа имеет только одну письменную форму. Но это не камешек. Это капля в речном потоке.

Учить язык нна ммуа — это все равно, что учиться ткать полотно из водяных струй.

Мне кажется, им тоже очень нелегко изучать собственный язык. С другой стороны, у них для этого гораздо больше времени, чем у нас, так что подобные трудности не имеют столь большого значения. Их жизни не начинаются в конкретной точке и не продолжаются до определенной отметки в отличие от наших, напоминающих забег лошадей на ипподроме. Они живут как бы в фарватере времени, как морская звезда внутри своей собственной оболочки. Как солнце в ореоле своих лучей.

То немногое, что я знаю об их языке — и я совсем не уверен даже в этой малости, несмотря на мои предыдущие «научные» рассуждения насчет слова «дде», — я узнал в основном у детей. Слова, которыми пользуются дети, гораздо больше похожи на наши слова, то есть в детской речи — можно ожидать — эти слова и в разных предложениях будут означать примерно одно и то же. Но дети народа нна ммуа постоянно учатся; лет в десять, когда они начинают учиться читать и писать, они и говорить начинают, почти как взрослые. А когда они еще подрастут, я уже почти ничего не смогу понять из их речи, если только они не станут разговаривать со мной на птичьем языке, как с младенцем. Что они часто и делают. Читать и писать эти люди учатся в течение всей жизни. И я подозреваю, что это означает не просто выучивание новых символов, но и изобретение новых, а также их новых комбинаций — новых прекрасных рисунков, таящих в себе новые значения слов.

Народ нна ммуа — прирожденные садовники. Впрочем, большая часть растений там растет сама по себе — не нужно сеять, выпалывать сорняки, поливать, вносить пестициды. И все же, как ты и сама знаешь, в саду всегда хватает работы. В той деревне, где я жил, всегда кто-нибудь работал в саду или в огороде. Никто, правда, не изнурял себя подобным трудом. А в полдень они любили собраться под деревом, поболтать, посмеяться, затеять какое-нибудь долгое обсуждение.

Такие разговоры часто заканчиваются тем, что кто-то начинает читать наизусть какую-нибудь поэму или достает из кармана листок бумаги или книжку и зачитывает оттуда какой-нибудь подходящий отрывок. Некоторые к этому времени уже почти не участвуют в общем разговоре и либо читают, либо что-то пишут — очень медленно, тщательно, на тончайшей (похожей на папиросную) бумаге, которую делают из растения вроде нашего хлопка. Многие занимаются этим каждый день. А потом приносят созданный ими шедевр на всеобщие посиделки и пускают его по кругу, а остальные вслух зачитывают куски из него. А некоторые после работы в садах и огородах предпочитают оставаться в мастерской, изо дня в день трудясь над каким-нибудь ювелирным изделием. Браслеты, броши и весьма изысканные ожерелья они делают из золотой проволоки, вправляя в нее опалы, аметисты и прочие красивые камешки. Когда изделие готово, они непременно покажут его всем, потом кому-нибудь подарят, и все будут носить его по очереди, сперва один, потом другой; никто не хранит такие украшения у себя дома; они переходят из рук в руки. В той деревне денег было совсем мало, но порой, если кто-то выигрывал в игре в «десять черепков», он предлагал владельцу какого-нибудь особенно красивого ювелирного изделия одну-две «денежки», причем обычно со смехом, с шутками-прибаутками, очень похожими на некие древние ритуальные оскорбления. Некоторые из этих украшений действительно были просто великолепны, изящной, филигранной работы или же, напротив, нарочито массивные, выразительные. Особенно мне нравились ожерелья, похожие на звездный дождь и состоявшие из множества пересекающихся спиралей. Несколько раз и мне давали поносить какое-нибудь украшение. Примерно тогда я и научился словам благодарности, звучащим примерно как «о бе к'а дде к'а». Некоторое время я, конечно же, все это носил, но вскоре передавал кому-нибудь другому. Хотя, если честно, мне ужасно хотелось оставить его себе.

В итоге я понял, что некоторые ювелирные изделия — это тоже строки из поэм. А может, и все.

Под большим ореховым деревом у них была деревенская школа. Климат там очень мягкий, однообразный, погода всегда одинаковая, так что можно жить прямо на улице. По-моему, никто не возражал, когда я присаживался рядом с учениками и слушал урок. Дети собирались под этим деревом каждый день и играли, пока не появлялся тот или иной взрослый житель деревни и не начинал их чему-нибудь учить. Большая часть занятий, как мне представляется, была посвящена именно языковой практике — путем рассказывания историй. Учитель начинал историю, а кто-то из детей ее подхватывал, затем вступал второй и так далее, а остальные слушали очень внимательно, готовые в любой момент продолжить рассказ. Сюжеты черпались обычно из повседневной деревенской жизни — в общем, довольно скучная тематика, — но в этих повествованиях встречались порой неожиданные повороты, шутки или только что изобретенные обороты речи. Новая возможность использования знакомых слов всегда вызывала всеобщий восторг и похвалы. «Это же настоящее сокровище!» — говорили они в таких случаях. Время от времени в «школе» появлялся настоящий учитель. Учителей мало, и они совершают нечто вроде обхода окрестных деревень, в каждой оставаясь по два-три дня и подолгу занимаясь с детьми, чтобы как следует научить их читать и писать. Подростки и некоторые взрослые тоже непременно приходят послушать учителя. Благодаря этим урокам и я научился читать кое-какие фрагменты определенных текстов.

Жители той деревни никогда не пытались расспрашивать меня о моей жизни и о том, откуда я туда явился. На сей счет они вообще не проявляют ни малейшего любопытства. Впрочем, они были ко мне добры, терпеливы, щедры, охотно делились со мной едой, давали мне кров, позволяли работать с ними вместе, но сам я как личность их совершенно не интересовал. И ничто другое тоже, насколько я могу судить — за исключением их повседневных дел: ухода за садом и огородом, приготовления пищи, изготовления украшений, занятий письмом и бесед под деревом. Но беседовали они только друг с другом.

Мне, как и всем прочим «пришельцам из иных миров», их язык казался настолько трудным, что они, наверное, считали меня умственно отсталым. Я, естественно, действовал, как всегда: скажем, бил себя в грудь, называл свое имя и вопросительно смотрел на своего собеседника, надеясь, что он тоже назовет свое имя; или поднимал с земли упавший листок дерева и говорил «листок»… Только они не отвечали. Даже самые младшие из ребятишек.

Насколько я могу судить, у представителей народа нна ммуа имен вообще нет. Они обращаются друг к другу, используя самые разнообразные и вечно меняющиеся выражения, которые, видимо, означают ту или иную степень родства — как по крови, так и по браку, — а также некую взаимную ответственность и зависимость людей, принадлежащих к одной общине, и, скорее всего, еще тысячу иных родственных, общественных и эмоциональных связей. Я мог, например, указать на себя и сказать: «Я — Лори», но какие мои отношения с другими людьми обозначало бы для них это слово?

Подозреваю, что мой язык они вообще воспринимали как некий бессмысленный набор звуков в устах полного идиота.

В мире Нна Ммуа ни одно живое существо, кроме людей, не обладает ни языком, ни способностью чувствовать, ни, естественно, способностью разумно мыслить. Там существует только один язык. Они, правда, признавали во мне человеческое существо, но как бы не совсем нормальное, с дефектом. Я же не мог разговаривать с ними на их языке, поскольку не способен был улавливать связи между словами.

Я захватил с собой один журнал со статьей о том, как организованы американские заповедники. Я эту статью читал в аэропорту. И вот однажды я принес ее под дерево и предложил деревенским жителям как тему для беседы. Они не спросили, что это за текст, сунули туда нос, но ни малейшего интереса не проявили. Я уверен: они даже письменности в нем не признали — разве могли быть им интересны какие-то два десятка черных буковок, без конца повторяющихся в абсолютно прямых строчках? Это даже отдаленно не напоминало их чудесные тексты, похожие на завитки молодых ростков, на листья папоротников, на сверхсложные пересекающиеся геометрические фигуры.

А вот картинки они рассматривали внимательно. В журнале было полно цветных фотографий животных, которым грозит исчезновение, — обитатели коралловых рифов, всякие разноцветные рыбки, пантеры из Флориды, ламантины, калифорнийские кондоры. Журнал пошел по рукам и в итоге обошел всю деревню; потом стали приходить жители других деревень с просьбой дать и им тоже посмотреть; и обязательно спрашивали о нем, если приходили к нам в деревню в гости, с обменом или просто поговорить.

Они показали журнал школьной учительнице, когда она в очередной раз появилась в деревне, и учительница стала расспрашивать меня об этих картинках. По-моему, в первый и последний раз кто-то из них попытался задать мне вопрос. А спросила она так: «Кто эти люди?»

В мире Нна Ммуа, как тебе известно, нет животных, если, конечно, не считать маленьких безвредных пчел, мух и жучков, которые опыляют растения или поедают всякие отбросы. Все растения там съедобны. Даже то, что кажется обыкновенной травой, на самом деле весьма питательный зерновой злак. Там всего пять разновидностей деревьев, и все они дают фрукты или орехи. Одна разновидность вечнозеленых деревьев, правда, используется для получения древесины, но и на этих деревьях тоже растут вполне съедобные орехи. Кустарник там вообще всего один, хотя и вездесущий. Это хлопковый кустарник; из него получают волокно, очень похожее на хлопок, у него вкусные съедобные корни, а из листьев получается очень неплохой чай.

Тамошняя жизнь — типичный продукт искусственного происхождения. Она была придумана. Настоящая утопия. В ней есть все, что необходимо человеческим существам, и ничего из того, что им не нужно. Пантеры, кондоры, ламантины — кому они нужны?

В «Путеводителе» Рорнана говорится, что народ нна ммуа — это «дегенерирующие остатки некогда великой древней культуры и цивилизации». У Рорнана всегда все вверх ногами. В мире Нна Ммуа дегенерирует как раз сама тончайшая паутина современной жизни, а та «великая древняя культура» занимает в нем огромное место; это богатейший по своим краскам и невероятной сложности гобелен, и он окутывает и пронизывает их жизнь подобно тому, как и наш мир окутан сокровищами древних цивилизаций, по сравнению с которыми он кажется просто жалким огрызком.

Я уверен, ужасная нищета мира Нна Ммуа началась как раз тогда, когда появились эти их руины. Предки этих людей, вооруженные развитой наукой и самыми наилучшими намерениями, невольно ограбили их до нитки. Наш мир полон болезней, врагов, отбросов, бессмысленных трат и опасностей, говорили тогдашние ученые. Зловредные микробы и вирусы заражают нас болезнями, вредоносные сорняки глушат посевы, в то время как сами мы голодаем, совершенно бесполезные животные не только поедают нашу пищу, пьют нашу воду и поглощают кислород, но и разносят страшные заболевания. Людям становится трудно выжить в этом мире, он чересчур жесток к нашим детям, но мы знаем, как сделать его удобнее и безопаснее. Так или примерно так говорили предки нынешних жителей Нна Ммуа.

И они сделали то, что обещали. Они уничтожили все, что, с их точки зрения, было бесполезным. Огромный и сложный мир они упростили до идеальной простоты, и получилась этакая «детская комната», в которой малышам абсолютно безопасно. Тематический парк, в котором полагается только развлекаться.

Однако нынешние обитатели мира Нна Ммуа оказались умнее своих предков — хотя бы отчасти. Они повернули жизнь вспять, снова сделав ее бесконечно сложной, богатой и далеко не всегда связанной с рациональной полезностью. И сделали они это при помощи слов.

У них нет никаких репрезентативных искусств. Все свои гончарные изделия и прочие рукотворные вещи они украшают только образцами своей прекрасной письменности. Единственный способ, с помощью которого они пытаются подражать окружающему их миру, — это хитросплетение слов языка, соединение их в бесконечно сложных рисунках, конструкциях, взаимных связях, в той плодотворной, вечно меняющейся жизни, которой никогда не существовало прежде. И созданные ими прекрасные формы проживают свою короткую жизнь, порождая новые формы и уступая им свое место. Язык нна ммуа — это их собственная цветущая пышным цветом обильная экология. Те джунгли, которые есть у них, их собственные дикие края — и все это воплощено в их поэзии.

Я уже говорил, что их заинтересовали картинки в моем журнале. Прежде всего, фотографии животных. Они смотрели на них с таким чувством, которое показалось мне похожим на неосознанную зависть. Я сказал им, как называется то или иное животное, показывая пальцем на надпись под фотографией и произнося название вслух: пантера, кондор, ламантин. И они повторяли за мной: пан-дед, кон-дод, ла-ма-ти.

Это были единственные слова моего языка, к которым они вообще пожелали прислушаться, признать, что и эти слова могут иметь значение.

Полагаю, они поняли из моих слов примерно столько же, сколько и я из тех слов их языка, которые успел выучить: очень мало и, скорее всего, совершенно неверно.

Иногда я ходил к древним развалинам близ нашей деревни. Я нашел там одну стену, обнажившуюся, когда кто-то из жителей деревни стал таскать оттуда камень для строительства. На стене имелась резьба, точнее, барельеф, сильно стертый временем, но, изучая его, я вдруг начал понимать, что там изображено: это была некая процессия, в которой, помимо людей, участвовали и другие существа! Трудно сказать, кто именно, но, по всей видимости, животные. Некоторые были явно четвероногими. У одного я разглядел огромные рога или крылья. Это могли быть и реально существовавшие животные, и вымышленные существа, и изображения неких зооморфных божеств. Я попытался расспросить о них учительницу, но она отмахнулась от меня, сказав лишь: «Нен, нен».

Загрузка...