Йозеф Геббельс. Особенности нацистского пиара

Крошка Цахес на высокой трибуне

Маленький, нескладный, хромоногий, но зато обладающий приятным голосом, ясным рассудком и несгибаемой волей, наделенный умением пользоваться собственным словом как мощнейшим оружием, этот персонаж, родись он на несколько столетий раньше, мог бы стать вождем крестового похода. Из тех, кто способен в минуты полнейшего отчаяния, когда кругом враги, колодцы отравлены, а последние припасы съедены пару дней назад, воодушевить войско на безумную, почти безнадежную атаку, отыскав, а то и выдумав чудотворную святыню.

Он мог бы в равной степени оказаться инквизитором, одним словом своим зажигающим по всей стране костры охоты на ведьм. Он бы искренне уверовал в правильность того, что делает. Способность к убеждению и самоубеждению ему была дана немалая. Вот только времена крестовых походов, великих инквизиторов и пламенных проповедников миновали.

Дар, доставшийся ему, казалось, не будет востребован. И тогда он поставил свое умение превращать обыкновенные слова в нечто большее на службу власти, на службу режиму. Самому проклинаемому из всех известных нам сегодня. Режиму Адольфа Гитлера.

Речь, разумеется, идет о Йозефе Геббельсе.

Кем же он был, этот политик, демагог и оратор? Бесноватой обезьянкой на плече бесноватого фюрера, каким его изображали карикатуристы? Гением пропаганды, сумевшим ввести в искус и очарование, прельстить и предать целый народ? Фанатиком, заставившим уверовать в постулаты новой веры всех, в том числе и себя самого?

В первую очередь он был организатором. Созданная им пропагандистская система, обслуживавшая гитлеровский режим, была неуклюжа, нестабильна, держалась во многом наличности самого Йозефа Геббельса. Но при этом она была эффективна. Едва ли не более эффективна, чем любая другая система подобного плана за минувшую сотню лет. Шеф имперской пропаганды мог заставить немцев поверить практически во что угодно. В то, что Гитлер – голубоглазый высокий блондин, обладающий всеми признаками арийской расы; в то, что даже когда русские входят в Берлин, у гитлеровской империи есть еще шанс на победу…

Все это было ему по силам, потому что в руках у имперского пропагандиста было чудесное оружие. Волшебная палочка под названием СМИ. Об этом оружии, о том, как и для чего его применял Йозеф Геббельс, и пойдет речь в этой книге.

Как ни странно, о главном пропагандисте Третьего рейха пишут совсем не часто. И куда реже, чем стоило бы, о нем пишут беспристрастно, отделяя пропагандистский вымысел от правды. В результате же один из опаснейших соратников Адольфа Гитлера, человек, приложивший массу усилий к подготовке и осуществлению самой страшной войны в истории человечества, либо остается в тени, либо выглядит персонажем карикатурным, комическим. Скорее смешным, чем пугающим.

Между тем всем известно, что врага – пусть даже и ныне покойного – не воспринимать всерьез просто опасно. Тем более такого врага, чье оружие остается действенным даже после его смерти. И, заметим, еще более действенным именно после смерти. Забыть об этом было бы серьезнейшей ошибкой.

Йозеф Геббельс и партия. Путь наверх

Мало какой период в истории Германии может похвастаться таким количеством ярких событий, как рубеж девятнадцатого и двадцатого веков. Казалось, что время сжалось. Собственно, вот еще и Германии-то никакой нет. Но вдруг что-то резко меняется. Мгновенно проносятся три победоносные войны Пруссии против Дании, Австрии, и Франции. И вот уже в Зеркальном зале Версальского дворца на страх французам, да и всему остальному миру, прусский король провозглашается германским императором. Чопорный канцлер оглашает документ, предвещающий населению новорожденной империи жизнь в условиях мира, благосостояния, свободы и цивилизации. Проходит немного времени, нет уж того императора, а новый торопливо отправляет в отставку канцлера, любителя действовать «железом и кровью». Германская империя начинает проводить настолько активную внешнюю политику, что ее результатом становится одна из самых кровопролитных войн в истории человечества. А еще через некоторое время империя, побежденная и сломленная, перестанет существовать, превратившись в аморфную и непрочную республику.

Именно во время существования Веймарской республики происходят огромные изменения в мировосприятии немцев. От размышлений на тему, как не умереть от голода в условиях безработицы и жесточайше – го кризиса, население Германии переходит к осмыслению роли родной страны в мировой политике. Осмысляет оно, правда, не совсем само. Самые разные политические силы, самые талантливые ораторы пытаются доказать, что именно их схема развития фатерланда является единственно верной. На свою беду, страна пошла за самыми напористыми и самыми убедительными. Поддержка промышленных кругов, денежные вливания из самых разных источников, щедрые посулы и последовавшее за ними народное одобрение – и вот уже строится в Германии третья по счету империя. Но одновременно с ней растет структура, ничуть не уступавшая по степени могущества Третьему рейху, ее породившему. Речь идет о системе управления пропагандой. В этой своеобразной империи был свой правитель, тот, кто ее, собственно, создал и руководил ею до самого конца: человек, лично преданный фюреру, умный, нестандартно мыслящий, трудоголик, настоящий профессионал. Окажись он хоть немного менее профессиональным, и, возможно, судьба Германии сложилась бы несколько иначе. Но рейхсляйтер, имперский руководитель пропаганды, глава Имперского министерства просвещения и пропаганды, президент Имперской палаты культуры, государственный президент Берлина и, наконец, преемник Гитлера на посту имперского канцлера Йозеф Геббельс прекрасно знал свое дело.

Отношения будущего имперского министра с НСДАП и лично с Гитлером сложились далеко не сразу Начнем с того, что Геббельс был изначально чужд национал-социалистическому движению по очень многим показателям. Маленького роста, темноволосый, с горящим взглядом умных темных глаз, хромой – результат перенесенного в детстве полиомиелита, – он, казалось, всем своим обликом взялся показать свою чужеродность движению, возводившему на пьедестал «истинных германцев». «Древний германец, высохший и охромевший от древности», «Мефистофель»[1] – вот лишь некоторые прозвища, которыми наградят его товарищи по партии. Современные историки не забудут присовокупить: «колченогий, тщедушный, большеголовый, с яркими признаками физического вырождения». Дни, когда ему надо было пройти перед выстроившимися воинами на им же самим организованных торжествах, становились днями его кошмара. Забегая вперед, следует сказать, что впоследствии, добившись высокого положения в партийной иерархии, Геббельс будет находить горькое удовлетворение в осознании своего интеллектуального превосходства над теми, кого он называл «изумительным человеческим материалом»[2].

Не лучше обстояли дела с военным прошлым. В движении национал-социализма очень многое, особенно поначалу, строилось на осознании принадлежности к фронтовому братству. Самым верным в идеологическом плане образом члена НСДАП был образ солдата, проливавшего свою кровь на фронте, в то время как демократы «наносили Германии удар в спину».

Геббельс честно приходил на призывной пункт вместе с шестнадцати– и семнадцатилетними одноклассниками, желавшими пойти на фронт добровольцами. Окажись он участником этой войны, он получил бы полное право заявить: «Мне нравятся в качестве товарищей… простые, прямые, сильные люди… Все говорят мне "ты", и я всем говорю "ты", совсем как на поле битвы или в окопах… Именно это должен обрести наш фатерланд. Не все кругом равны, но все – братья»[3]. На призывном пункте его признали негодным к военной службе в связи с увечьем.

Образовательный уровень, благодаря которому Геббельс выгодно отличался от товарищей по партии, казалось, тоже должен был сослужить ему плохую службу. Докторская степень могла стать серьезной помехой в партии, где зачастую ставился знак равенства между понятиями «интеллектуал» и «еврей». Постоянную рефлексию, одолевавшую Геббельса и, возможно, являвшуюся следствием всех вышеперечисленных факторов, тоже смело можно отнести к тем признакам, которые теоретически должны были отдалить его от НСДАП. Действительно, для товарищей по партии, привыкших действовать, а не рефлексировать, он так и не смог стать своим:

«Темпераментная личность Геббельса производила большое впечатление на аманнов [4], розенбергов[5] и федеров[6], они восхищались его молниеносными действиями и бесконечным числом идей, которые генерировал его мозг. Он даже внушал им некоторый трепет, но теплых чувств точно не вызывал. Чутье подсказывало им, что он не одной с ними породы, на их взгляд, он не был нацистом чистой воды. Поэтому его никогда не принимали за своего»[7]. Окружающих раздражали его манеры «наполовину офранцузившегося ученика иезуитской школы», пугали «поверхностная диалектика, латынь и дикция, остроумие и леденящая ирония»[8]. Казалось бы, о какой партийной карьере может идти речь, если тебя отвергают товарищи по партии. Однако, вопреки всему, Геббельс сумел выбраться наверх и занять одно из самых ответственных мест в партийной иерархии. Он обошел многих из тех, кто по духу идеально соответствовал национал-социализму. Он врос вместе с партией в государственную систему, подчинив себе все то, что подпадало под определение «просвещение и пропаганда». Слияние оказалось настолько полным, что, когда погибло государство, погиб и он сам.

0 том, как будущий министр пропаганды пришел в НСДАП, существует несколько версий. Первая, наиболее «причесанная», принадлежит самому Геббельсу. По этой версии «для народа» выходило, что, впервые услышав фюрера в 1922 году, он настолько проникся высказанными им идеями, что более не испытывал никаких сомнений относительно своего предназначения:

«Я с трудом осознал, что кто-то поднялся на трибуну и стал говорить, вначале с некоторым колебанием, как бы подыскивая слова поточнее, чтобы выразить величие мысли, которой были тесны рамки обычного языка. Потом вдруг речь обрела невиданную силу. Я был захвачен, я вслушивался… Толпа встрепенулась. Осунувшиеся серые лица озарила надежда. Кое-где люди потрясали кулаками. Сосед расстегнул воротник и утирал пот со лба. За пару мест от меня старик офицер плакал как дитя. Меня бросало то в жар, то в холод. Я не понимал, что происходит, это было похоже на канонаду… Я не мог сдержаться, я закричал: "Ура!" И никто не удивился. Человек, стоявший наверху, встретился со мной взглядом. Его голубые глаза словно зажгли меня. Это был приказ. В это мгновение я переродился… Теперь я знал, каким путем мне идти…»[9]

На деле приход Геббельса в НСДАП был гораздо прозаичнее. До того как получить в 1924 году партийный билет № 8762, он много чего перепробовал. Попытка прокормиться частными уроками не принесла ничего, кроме разочарования. Место биржевого служащего в одном из отделений «Дрезденер-банка», может, и было более приемлемым в плане заработка, однако не приносило творческого удовлетворения, скорее иссушало. Первый журналистский и ораторский опыт пришел лишь после того, как Геббельс поступил на службу к Францу Вигерсхаузу, депутату от мелкой правоэкстремистской партии «Народная свобода». Выступая время от времени на собраниях, а также участвуя в выпуске партийной газеты, тогда еще никому не известный секретарь Вигерсхауза набирался опыта в том, что касалось ведения полемики и журналистской деятельности. На этих же собраниях произошла первая встреча с представителями НСДАП. Сложно сказать, что повлияло на решение Геббельса предложить в 1923 году свои услуги достаточно влиятельному в среде нацистов политическому деятелю Карлу Кауфманну[10]. Скорее всего, оно созрело в том числе и под влиянием карьерных устремлений. Кауфманн, в свою очередь, сообщает о проявленной инициативе братьям Грегору и Отто Штрассерам, которых на тот момент смело можно было отнести к ближайшему окружению Гитлера[10].

Так Геббельс стал одновременно секретарем в партийном бюро Кауфмана и заместителем редактора газеты «Национал-социалистише брифе», начавшей выходить с 1925 года.

На этих должностях, он настолько хорошо зарекомендовал себя, что Грегор Штрассер сделал его к тому же своим личным секретарем[11][11], уволив с этой должности (вот ведь как тесен мир) другого молодого человека по имени Генрих Гиммлер, не справлявшегося со своими обязанностями[12]. Кто знает, как сложилась бы судьба молодого партийного деятеля дальше, не разойдись пути Гитлера с братьями Штрассерами. Суть разногласий заключалась в том, какое понятие считать решающим в названии партии: «национализм» или «социализм». Грегор был сторонником «социалистической» ориентации НСДАП. Он и его приверженцы выступали за национализацию тяжелой промышленности и крупных поместий. Крайнее неудовольствие Гитлера, в частности, вызвало выступление Штрассера в рейхстаге с поддержкой законопроекта, выдвинутого коммунистами и социалистами и содержащего требования экспроприации собственности бывших германских монархов. Гитлер, много чем обязанный крупному капиталу, напротив, не спешил с национализацией, сетуя на то, что с этим словом – «социализм» в названии партии «сплошные проблемы». А на вопрос Отто Штрассера, что следует делать с Круппом, давал весьма категоричный ответ: «Конечно, я оставлю его в покое… Не считаешь ли ты меня сумасшедшим, способным разрушить великую германскую промышленность?»[13] У Штрассеров, впрочем, были насчет германской промышленности собственные планы. На воплощение этих планов Геббельс бросил всю свою энергию, все силы и… перестарался. Читатели «Национал-социалистише брифе» приняли его за скрытого коммуниста. Да и как было не принять, читая, например, такое: «Мы не достигнем успеха, если будем учитывать интересы только имущих и образованных слоев населения. Но мы добьемся всего, если обратимся к обездоленным и голодным массам»[14]. Не так уж и неправы были эти читатели. Идеи социализма не были для Геббельса чем-то чуждым. Большевистская Россия и, в частности, Ленин вызывали у него если и не горячую любовь, то по крайней мере симпатию. Сам он, впрочем, впоследствии утверждал, что изначально искал социализм национальный, поскольку интернациональный аспект марксизма не удовлетворял его патриотического настроя. Доказательства каждый желающий мог получить, обратившись к роману «Михаэль», с главным героем которого Геббельс себя во многом отождествлял:

«Я вижу перед собой новое отечество. Теперь учусь любить его. И чем более позорным оно мне представляется, тем сильнее становится моя любовь к нему. Если я вижу новых людей, то стараюсь определить, немцы ли они. Хотел бы, чтобы моя душа принадлежала отечеству. В мыслях и желаниях страна моя для меня – мать. Не будем закрывать глаза на ее недостатки и упущения. Ведь мы должны любить их, поскольку эти недостатки и упущения – наши. Новый национализм – это будущее Германии, а не реставрация разрушенного прошлого. Что такое национализм? Мы стоим за Германию, так как мы немцы, а Германия – наше отечество, немецкая душа – наша душа, ибо все мы частица немецкой души. Ненавижу болтунов, которые слова "отечество" и "патриотизм" произносят втуне»[15]. Справедливости ради следует заметить, что данное произведение, хотя и писалось между 1921 и 1924 годами, опубликовано было с ведома и под покровительством нацистов лишь в 1929 году. Естественно, что к этому времени текст подвергся редакции со стороны Геббельса и главный герой из мечтателя и юного патриота, для которого национализм имел исключительно абстрактно-идеалистическое значение, превратился в убежденного национал-социалиста, жертвующего своей жизнью в борьбе против французов, оккупировавших Рурскую область.

В отличие от своего литературного альтер эго Геббельс весьма долгое время мог с полным правом считать себя оппозиционером по отношению к национал-социалистическому движению в том виде, в каком его замыслил Адольф Гитлер. Выступая на совещаниях и митингах, он высказывал прямо противоположные Гитлеру суждения, касающиеся большевизма, России и будущего партии; вместе со Штрассерами планировал изменения в партийном уставе, подразумевая, что Гитлеру вот-вот придется отойти от дел: «Мы будем навещать его раз в году и будем с ним очень любезны»[16]. Впоследствии, именно Геббельс станет инициатором того, чтобы «мелкого буржуа Адольфа Гитлера» вообще исключили из партии. Раскол в отношениях между Мюнхеном и северогерманской группировкой Штрассера становился все глубже с каждым месяцем. 14 февраля 1926 года Гитлер и другие партийные деятели, в том числе Геббельс, приняли участие в конференции в Бамберге, где Штрассер и его сторонники очутились почти в полной изоляции. Тем не менее они вступили в полемику с Гитлером и оказались буквально смяты, правда, не доводами, а эмоциями и напором.

Состояние Геббельса на тот момент можно было бы охарактеризовать одним словом – смятение. Ему, привыкшему к аналитическому подходу, было понятно, что Гитлер обходит многие вопросы стороной и говорит вещи, кажущиеся нелепыми. Но как говорит! Наивно было бы предполагать, что человек, привыкший агитировать других, сам сразу и безоговорочно поддался чужой пропаганде. Скорее, он интуитивно почувствовал, за кем сила. Дальнейшие события наглядно продемонстрировали, за кем деньги и за кем, наконец, власть. Уже 5 марта Грегор Штрассер, оказавшийся в меньшинстве, вынужден будет «покаяться», заявив о своем отказе от изменения программы НСДАП. А 10 июня Геббельс напишет в своем дневнике с оттенком снисходительности: «Штрассер подозревает, что я пойду на компромисс с Мюнхеном. Я разубеждаю его в этих глупых выдумках… Д-р Штрассер эмоциональный, симпатичный человек. Пока еще наполовину марксист. Но фанатик. Это уже кое-что… Добродушный, нуждающийся в поддержке… Я его порой очень люблю»[17]. Любви хватило ненадолго. Через два дня в дневнике появится еще одна запись: «Я хотел бы уже, чтобы Гитлер призвал меня в Мюнхен… Все канальи, включая меня…»

В конце марта 1926 года Геббельс был приглашен в Мюнхен для участия в партийном митинге. Его противоречивая натура наконец-то оказалась полностью удовлетворена. Геббельс – расчетливый циник мгновенно учуял запах денег и усмотрел возможности для неограниченного карьерного роста. Геббельс – творческая личность осознал, что вряд ли какая еще обстановка позволит ему найти более полную возможность для самовыражения. Геббельс – неуверенный в себе мечтатель наконец-то нашел то, чего ему всегда не хватало: веру. Ведь в Гитлере харизмы и веры с избытком хватало на всю Германию. Какая именно из этих ипостасей захватила над ним власть в данный конкретный период, сложно сказать. Скорее всего, он наконец-то пришел к гармонии. Оставалось лишь отречься от старых убеждений, даже не отречься, а лишь подкорректировать их. Это было проделано очень быстро и без колебаний. Время критического отношения к вождю НСДАП ушло в прошлое безвозвратно.

«Гитлер говорит о политике, идее и организации. Глубоко и мистично. Почти как Евангелие… Грудь полна верой. Германия пробуждается»[18].

Гитлер, со своей стороны, углядел в Геббельсе огромный потенциал. Чем еще можно объяснить назначение его на пост гауляйтера Берлина, последовавшее в конце октября?

Задача перед новым гауляйтером была поставлена необыкновенно сложная: формирование крепкой нацистской ячейки в практически красном Берлине. На тот момент на весь город с трудом можно было набрать 1000 членов партии, зато высокую активность проявляли социалисты и коммунисты. Геббельс взялся за дело с таким пылом, что и без того немногочисленная нацистская партия потеряла еще 200 человек. Казалось бы, полный провал. На деле вышло иначе. С самого начала гауляйтер понял, что необходима прочная основа, на базе которой возможно дальнейшее развитие. Пускай потеряно какое-то количество народа, зато оставшиеся члены НСДАП будут организованы так, что потери не почувствуются. Намного позже в своей речи он сформулирует свое видение тог…