Юность моя заводская

МОПС

Должность рассыльного Юрке нравилась. Работа нетрудная: что стоит, скажем, пробежать по цеху и собрать сводки о выполнении суточной программы или принести газеты из заводоуправления? Работа, прямо сказать, пустяковая. К тому же, времени свободного хоть отбавляй. Его Юрка использует по разному.

За шкафами, в которых лежат старые и, наверное, никому не нужные бумаги, пахнущие пылью, есть у Юрки укромное местечко. Стоит там табуретка и фанерная с дырявыми стенками тумбочка вместо стола. В этом уединенном уголке Юрка и проводит большую часть свободного времени: либо уроки готовит, которые задают в вечерней школе, либо читает художественные книжки про разведчиков и про шпионов. А то просто сидит и слушает, как потрескивает пишущая машинка секретарши Гали. Сама Галя маленькая и кругленькая. На стуле, на котором она восседает, положена целая стопка папок с делами — это, чтобы повыше было. А пишущая машинка у нее заграничная, и название почему-то взято из книжки «Граф Монте-Кристо» — «Мерседес».

Когда раздается телефонный звонок, Галя трубку берет не сразу. Обязательно подождет, чтобы звонок повторился три раза, и только после этого ленивым движением снимает трубку и важно говорит:

— Алло! Вас слушают. Секретарь начальника цеха. Нет. Евгений Михайлович на совещании у директора.

Посетителей она встречает очень важно:

— Ждите. Я доложу и, когда надо будет, вас примут.

А вообще-то она обыкновенная. Любит, как и все девчонки, пошушукаться. Одевается каждый день по разному: то в одно платье, то в другое, то в шелковую кофточку и юбку с множеством складок, как у баяна меха.

Если Юрка сидит в своем углу, а его кто-нибудь спросит, Галя обязательно съехидничает:

— Юрий Васильевич в своем кабинете.

Галя — самый непосредственный Юркин начальник, и в общем-то, неплохой. Работать с ней можно.

Так Юрка проводит время, когда погода плохая, или зимой. Если же на улице лето и в заводском скверике, что напротив заводоуправления, приманчиво буйствует сирень, и трава такая зеленая и сочная, то Юрка не торопится доставить в цех газеты и прочую почту. Не к спеху, подождут!

А еще лучше осенью, когда за корпусом энергетиков поспевают ранетки! Там их тьма! Правда, деревья за высоким забором, и охранники оттуда выгоняют. Но Юрка нашел лазейку и незаметно лазит. Ранетки, конечно, не первый сорт — кислые. Надкусишь иную, аж рот судорогой сведет. Но что за беда! Ешь — бесплатные!

Вот так и тянулись чередой Юркины дни на должности рассыльного, или, как многозначительно записано в личном деле, курьера.

Но однажды случилось такое, что заставило Юрку крепко задуматься. Шел он по цеху, как обычно, собрав сводки. Настроение было самое отменное. Вдруг одна девушка, которая стояла за крайним от прохода токарным станком, кивнула Юрке и сказала:

— Ну как, Мопс, таскаешь бумажки?

У нее лицо почти круглое, с крупными веснушками, а глаза светло-зеленые, насмешливые.

Юрка так и подскочил на месте. Мопс? Это что ж, выходит, он собачонка? Сжал кулаки и зло крикнул:

— Ты, рыжая! Понятно? Конопатая!

Девушка хихикнула, озорно вскинув голову с медными завитушками волос, выбивающимися из-под платка.

На этом знакомство с «рыжей» не закончилось. Хотя Юрка теперь старательно избегал встреч с нею, далеко стороной обходя ее станок, девушка сама находила его: то в столовой, то в красном уголке в обеденный перерыв и даже в вечерней школе. Юрке все время казалось, что она ехидно улыбается своими светло-зелеными глазами. При встрече в школе она сказала:

— Здравствуй, Мопсик!

Юрка окончательно обиделся. Какой он, в самом деле, Мопсик? Она просто издевается над ним. Чего ей надо? «Ну, погоди, рыжая! — возмущался про себя Юрка. — Я тебе покажу Мопсик!» И он придумывал всякие обидные клички и прозвища, хотя понимал, что этим ее не подденешь: расхохочется и все. Драться с ней не станешь: одно дело, она девчонка, неудобно с нею драться, а другое и самое главное, она старше и, чего доброго, сама накостыляет ему. Нет! Лучше не связываться, держаться подальше.

Как-то Галя велела Юрке отнести в бухгалтерию бумагу: не то приказ, не то распоряжение, в котором, между прочим, было напечатано: «Инженерно-технические работники, служащие и МОП».

МОП и МОПС? Слова подозрительно похожи! Не кроется ли здесь какой-нибудь подвох?

Вернувшись из бухгалтерии, Юрка спросил Галю:

— Ты знаешь, что такое Мопс?

— Как ты сказал? Мопс? Ха-ха-ха!

— Нет! — спохватился Юрка. — Не Мопс, а МОП?

— МОП — сокращенно обозначает: младший обслуживающий персонал. Вот ты, например, относишься к МОПу.

— А ты тоже МОП?

— Нет, что ты! Я — служащая!

— А?.. — сказал Юрка и пожалел, что спросил.

«Так и есть. Рыжая дразнит Мопсом. Оказывается, это не только собачья кличка, но к тому же еще и значит, что я самый младший и обслуживаю кого-то».

С этого дня Юрка возненавидел свою должность, а укромный уголок за шкафами опостылел ему. Однажды Юрка проходил по участку, где работала рыжая насмешница. Сначала хотел поскорей прошмыгнуть мимо, чтобы она не заметила. Девушка стояла к нему спиной и не могла видеть его. Тогда он решил немного понаблюдать, как она крутит маховички у станка. Полные руки ее с крупными медными веснушками двигались быстро и ловко. Вот она сняла готовую деталь, поставила другую и включила станок. Из-под резца поползла веселая фиолетовая стружка с дымком… Юрка позавидовал. Девчонка эта и ростом небольшая и, конечно, не сильнее Юрки, а работает на станке. Она не таскает, как он, бумажки, никого не обслуживает, а сама делает детали. Все, хватит с него! Завтра же пойдет к начальнику цеха и скажет, что больше не будет младшим обслуживающим персоналом, а хочет в рабочие. Так и сделал. Утром Юрка проскользнул в кабинет начальника цеха. Евгений Михайлович заметил его и сказал сердито:

— Я тебя не вызывал.

— А я по личному вопросу.

— Раз по личному, тогда другое дело.

Юрка заявил, что не хочет больше быть рассыльным, а хочет на станок. Евгений Михайлович с недоверием оглядел щуплую Юркину фигуру и сказал, что на станок ему рановато: нужно как следует «пообтереться» в цехе. Юрка хотел возразить — чего ждать, он уже хорошо «пообтерся». Но к Евгению Михайловичу пришли люди с делами, и огорченный Юрка удалился. Без всякого желания исполнял он несложные свои обязанности и все чаще с завистью присматривался к рыжей девушке. Эх, если бы стать за станок, он бы доказал ей, что никакой он не Мопс, и может работать не хуже ее.

Он по-прежнему служил на побегушках, бегал по цеху с Галиными поручениями. Ей хорошо — она служащая.

Юрка уже совсем опустил нос. Но вот Евгений Михайлович пригласил его в кабинет.

— Ну, так что? — спросил он. — Не хочешь со мной работать? Отказываешься помогать?

— Да, нет… — Юрка замялся. — Почему же? Только на станок охота…

— Уж и охота! А кто же у меня работать будет?

— Возьмите какую-нибудь девчонку! — с готовностью посоветовал Юрка. — Для них это самая подходящая работа — не пыльная.

Евгений Михайлович удивленно вскинул брови: «Вот ты какой!» и сказал:

— Ладно, отпускаю тебя на станок.

Юрка пылает от радости. Его лицо, пожалуй, сияет сильнее, чем у той девушки с прядками медных волос, вьющихся из-под платка. Она работает недалеко от Юрки и давно заметила, что он учится на токаря.

Юрка всю смену поглядывал в ее сторону. Уж теперь он докажет ей, на что способен! Стоп! Кажется, она идет к нему… Юрка замер в трепетном ожидании: что она скажет? Девушка подошла совсем близко, озорно подмигнула:

— Здорово, токарь!

— Здравствуй! — ответил ей Юрка, как старой знакомой, а сам подумал с радостью: «Хотя она и рыжая, а ничего — симпатичная».

Через несколько дней в цехе появилась новая рассыльная — худенькая девочка лет пятнадцати, с короткими косичками. Она бегала по участку с бумагами в руках, и Юрка смотрел на нее с необыкновенной высоты, распираемый чувством собственного достоинства. Его так и подмывало подразнить ее Мопсом, но он решил, что рабочему человеку не солидно обзывать младший обслуживающий персонал.

ПЛЮШЕВЫЙ МИШКА

Олина мама волновалась. До прихода гостей оставалось два часа, а тесто для пирожков поднималось очень плохо. И, конечно, виноват отец, потому что он сидел на диване и спокойно (так думала мама) читал свежий номер «Экономической газеты».

Мама вообще не переносила, когда отец сидел без дела. Она быстро нашла ему работу — велела украшать кремом торт, все-таки у него художественный вкус: недаром столько лет является редактором стенгазеты в своем конструкторском бюро.

Отец послушно отложил газету, свернул из листа плотной бумаги кулек, наполнил его кремом и стал выводить на аппетитно-румяной поверхности торта разные завитушки.

Но больше всех переживала Оля. Ведь она была виновницей торжества — ей сегодня исполнилось семнадцать лет. Уже целых полчаса она крутилась перед зеркалом, выбирая платье: зеленое марокеновое нравилось Толику, а Яше… Какое платье нравилось Яше, Оля не знала. И вообще, она еще не выбрала, кому лучше нравиться — Толику или Яше.

Все трое учились в одном классе. Оба мальчика симпатизировали ей. Толик сидел с ней за одной партой и помогал ей во всем, чтобы она ни просила. С Яшей же она бывала на многих школьных вечерах. Яша очень остроумный, знает наизусть стихи Бернса, Беранже, Константина Симонова. У Яши черные волнистые волосы и длинные, как у девочки, ресницы. Красивый он. С ним всегда весело. А Толик?.. Этот неуклюжий на вид, неразговорчивый. Но добрый и сильный, хороший спортсмен. Кто же из них лучше? Надо, в конце концов, выбрать кого-нибудь из них.

Оля надела голубое платье с рукавом три четверти, в котором как-то была на вечере в школе. Тогда Яша ухаживал за ней особенно рьяно. Она осмотрела себя в зеркале со всех сторон и с удовольствием отметила, что в этом платье она кажется выше и стройнее. А туфли с каблучком чуть побольше венского делают ее ноги красивыми и прямыми. Оле очень хотелось, чтобы Яша обязательно приметил это. Обязательно.

Она вспомнила, как однажды их класс выехал в лес за город на лыжах. Сначала ехали все вместе. Первым шел Толик, прокладывая лыжню в мягком неслежалом снеге. Он ловко отбрасывал палки, разбрызгивая снежные искры. В лесу было изумительно красиво! Словно в сказке, по пояс в снегу стояли молоденькие елочки с белыми шапками на макушках.

Держали путь к старым песчаным карьерам. Там длинные пологие спуски, и поэтому сюда и собирались любители катания с гор.

Оля отстала. Яша предложил ей пробираться к карьерам короткой дорогой, и они взяли левее. Оля разгорелась, сняла варежки и сунула за пояс брюк. Яша вышагивал рядом и вдохновенно читал стихи:

«Стихи звучат неплохо, — подумала Оля. — Свои собственные?.. Непонятно только, что это за «огненные тени» и какие такие «горькие печали»?

Оля ждала, что Яша спросит ее мнение, но он читал, казалось, только для себя, вслушивался в свой голос и забыл о ней. Они поднялись на горку, и перед ними раскинулся длинный пологий спуск. Верховой ветер мерно раскачивал верхушки сосен и они сухо шумели. Иногда ветер на безлесом взгорке взвихривал сугробы снега, рвался кверху, точно хотел унести с собой и людей.

— Э-гей! Лови меня! — воскликнул Яша не то ветру, не то Оле и, чуть подпрыгнув, ринулся вниз. Оля пустилась за ним. Но тут лыжа ее зацепилась за какую-то корягу, торчавшую из-под снега, и Оля со всего размаху плюхнулась в сугроб. Лыжа сломалась. Оля сильно ушибла колено, с трудом поднялась и посмотрела вниз, но Яша уже скрылся за синеющей сосновой рощицей. Оля села на снег, минут пять растирала ушибленное колено. Руки начали коченеть. Пошарила за поясом, но варежек не оказалось — потеряла. «Ну вот, и варежки где-то выронила» — с отчаянием подумала Оля и прикусила губу, чтобы не заплакать.

За спиной хрустнул снег. Она оглянулась и увидела Толика.

— Твои? — спросил он, протягивая варежки.

— Мои! — обрадовалась Оля.

Толик помог ей подняться. Они медленно, так как у Оли лыжа была сломана, направились в сторону города.

…На день рождения гостей собралось много. Приковыляли бабушка и дедушка «по маме», пришли дядя и тетя «с папиной стороны», впорхнули веселые подружки по классу и по дому и, конечно, явились Яша с Толей.

Яша был в новом костюме с модным белым галстуком. Он подарил имениннице хрустальную вазочку, наверно, очень дорогую, а Толя — маленького плюшевого медвежонка.

Гости расселись за столом. Папа налил в рюмки девочкам кагор, а они разохались, что им вино пить нельзя. Тогда папа пояснил, что кагор пьют только больные, и от него ничего не будет. А мужчинам налил вино покрепче.

Скоро за столом стало шумно и весело. Яша рассказывал остроумные истории, и все смеялись, особенно дядя, который с папиной стороны. А Толик катал в пальцах хлебный шарик, слушал и улыбался.

Потом папа включил радиолу и провозгласил:

— Вальс! Вечно юный вальс!

Яша танцевал с Олиной мамой, закружил ее совсем, как молоденькую. Мама запыхалась, потому что была очень полной, но все равно счастливо улыбалась, как двадцать лет тому назад.

На следующий танец Яша подхватил Олину подружку.

Оле было обидно, что не ее, но она не показала виду. Назло Яше она пригласила Толика. Тот смутился, говорил, что не умеет танцевать, и неуклюже переставлял ноги. Оля уверяла, что он танцует неплохо, но водила его сама. Все для того, чтобы позлить Яшу.

А Яша и не замечал ее. Он кружился то с одной девочкой, то с другой, то снова с Олиной мамой. И все шутил, смеялся, и гости тоже смеялись. Оле казалось, что все обращают внимание только на него, будто не она, а Яша был сегодня именинником.

Когда гости разошлись, Оля загрустила. Задумчиво остановилась возле подарков. Потрогала рукой вазочку, которую принес Яша. Свет причудливо переливался в гранях, и вазочка сверкала какой-то холодной полированной красотой. Оле даже почудилось, что это не вазочка, а сам Яша так сверкает.

Оля взяла в руки плюшевого медвежонка, маленького, коричневого, как негритенка, с розовым бантиком на шее. Глаза-бусинки, точно живые, уставились на Олю ласково и доверчиво. Оля потрепала Мишку за ушко, погладила пальцем по голове и с удивлением нащупала за бантиком на затылке бумажку. Вытащила ее, прочитала: «Хорошему другу Оле от Анатолия».

…Старинные стенные часы, которые папины родители подарили маме в день свадьбы, глухо и торжественно отбили два часа ночи. Любопытный месяц заглядывал в окно и видел, как Оля спокойно спала на восемнадцатом году жизни, а рядом на подушке, прижавшись к ее щеке, спал маленький плюшевый Мишка.

ВЕРА АНДРЕЕВНА

Вера Андреевна не торопилась домой. Она медленно шла по заснеженному поселку, смотрела, как в мглистое небо от бараков тянулись серо-сизые по безветрию прямые столбы дыма. Пушистые хлопья снега медленно спускались на землю, крыши, деревья. Корпуса бараков, трубы, деревья и столбы — все это резко выделялось на фоне девственной белизны. Ноги легко погружались в снег, точно утопали в пене.

Когда-то в молодости Вера Андреевна любила такие мягкие снежные вечера. Тогда еще был жив Борис, они подолгу гуляли по городу, крепко держась за руки. И он, всегда спокойный, с насмешливым взглядом, был возле нее. Она ощущала тепло его руки, слышала его дыхание… Изумительные вечера!

Теперь эта безветренная тишина будила воспоминания, наполняла тихой грустью. Мимо торопились люди: одни в магазины, другие — домой. У каждого свои заботы, свои хлопоты… Хорошо, когда дома кто-то ждет…

Вере Андреевне спешить некуда.

Сейчас, зимой, особенно тоскливо. В комнате — холодно, волков морозить впору. На оконных стеклах наросты льда, переходящие кверху в причудливые узоры. Когда в доме напротив зажигают свет, на них вспыхивают радужные искорки. Красивые такие. И будили они в Вере Андреевне радостное непонятное ощущение. Однако стоило отвернуться от окна, как из сумрака комнаты выступало одиночество.

Одиночество… Если бы Валерий был дома, тогда Вера Андреевна и печку истопила бы, и нажарила, и напекла бы всего. Для себя ничего делать не хочется.

«Может, письмо от сына есть? — подумала Вера Андреевна. — Нет, не должно. Неделя не миновала, как присылал. Не балует мать: два-три письма в месяц. Девушке, поди, чаще пишет».

Таня иногда забегала к ней, посидит, поговорит. Как-то фотокарточку принесла:

— Вот, Валера прислал.

Молча смотрела Вера Андреевна на сына, стриженого, в гимнастерке с погонами, да и сама не заметила, как уронила слезу.

— Вы разве не получили? — огорчилась Таня.

— Нет, не прислал он мне, — вздохнула обидчиво Вера Андреевна. Мать вынянчила, мать вырастила, а фотокарточку…

Таня съежилась, словно была виновата и заторопилась домой.

— Да ты посиди еще, Танюша, — спохватилась Вера Андреевна. — Сейчас чай пить будем. И не сердись. Сын ведь он мне.

А дня через два и сама Вера Андреевна получила письмо с двумя фотографиями: одна такая же, как у Тани, а на другой Валерий снят вместе с товарищем. Вера Андреевна купила красивые рамки с позолотой и поставила их на столике возле кровати. Спать ложится — посмотрит на сына, утром встанет, — а сын уже глядит на нее добрым, открытым взглядом.

Однажды, проснувшись, Вера Андреевна удивилась. Вечером перед рамкой с фотографией положила книгу, которая загородила нижнюю часть лица Валерия. Утром же открыла глаза и увидела, что у сына глаза спокойные, внимательные, чуть насмешливые. Точно такие же, какие были у мужа. И будто не сын смотрел на нее с фото, а Борис. Она поспешно отодвинула книгу: нет, Валерий! Прикрыв снова ладонью нижнюю половину фотографии — опять увидела глаза мужа. «Подумать только! — воскликнула Вера Андреевна. — У Валерки взгляд, как у отца!» Пока Валерий был маленький, она как-то не замечала этого взгляда. «Боже мой! — повторила Вера Андреевна. — Он совсем уже взрослый… Мой мужчина!»

Валерка!.. После смерти мужа, он стал единственным утешением и радостью. Для него она не жалела ничего, отдавала все — заботу, любовь, потеплей одежку, кусок, какой получше. Бывало, в войну, в голодную пору, принесет ему полную эмалированную кружку каши, сама съев лишь ложки две-три. Спасибо тете Шуре, поварихе! Наложит в кружку каши, завернет в бумагу и шепчет:

— На-ка твоему парню.

Когда мать возвращалась с работы, Валерка первым делом заглядывал в кружку и всегда находил там кашу, обильно политую маслом. Вылижет кружку начисто и довольно скажет:

— Хорошая эта тетя Шура! — и добавит: — Мам, ты не забудь завтра взять с собой кружку.

Старая эмалированная кружка! Зеленая с белыми вкраплинами, она до сих пор стоит на кухонной полочке. Уж дно пооблупилось, а все не выбрасывает ее Вера Андреевна. Пусть лежит, как память.

Большой радостью было для Веры Андреевны то время, когда сын пошел в школу. Прибежит, бывало, раскрасневшийся, радостный и кричит с порога:

— Мама, я пятерку по арифметике получил! Знаешь, арифметика самый хороший предмет.

— Это почему же самый хороший? Наверное, потому, что пятерку поставили? А естествознание? Уж это, верно, самый никудышный?

По естествознанию Валерий приносил иногда двойки. Вера Андреевна догадывалась, когда сын получал плохую отметку.

— Ну-ка, дай дневник.

Насупится Валерий, нехотя вытащит дневник и ждет, готовый выслушать материнские упреки.

Однажды вызвали Веру Андреевну в школу. С тревогой шла она туда. В вестибюле ее встретила директор школы и сказала:

— Ваш сын сегодня разбил нос товарищу. И, понимаете, не желает извиниться.

Вера Андреевна с недоумением пожала плечами и растерянно ответила:

— Не понимаю, что с ним случилось. Раньше ни с кем не дрался.

Во время перемены классная руководительница привела в кабинет директора Валерика. Увидев мать, он смутился и покраснел. Ему было стыдно перед ней, но он упрямо молчал и смотрел куда-то в угол.

— Что случилось, Валерий? Почему ты ударил товарища?..

Валерик молчал.

— Мне стыдно за тебя! Иди сейчас же извинись.

Валерик опустил голову, старательно разглядывая отодранную от письменного стола деревянную планку.

— Что же ты стоишь?

— Не буду я перед ним извиняться, — тихо проговорил Валерик. — Он сам виноват. Он дразнил Мишку безногого.

Вера Андреевна чуть заметно улыбнулась. Конечно же, он прав! В душе она одобрила его, но вслух сказала:

— Чтоб это было последний раз!

…Снег падал и падал. Над поселком быстро сгущались сумерки, загорались огни. Морозец крепчал, пощипывал руки, щеки, нос. Открывая дверь комнаты, Вера Андреевна по привычке заглянула в почтовый ящик. Сквозь дырочки заметила письмо. От кого бы это? Она торопливо достала пакет. Адрес на конверте был написан незнакомым почерком. Не раздеваясь, Вера Андреевна распечатала конверт, с тревогой подумав, не случилось ли чего с сыном? Села на стул и принялась читать:

Вера Андреевна откинулась на спинку стула. Глаза затуманились, горячая слеза скатилась по щеке, упала на письмо и оставила размытый чернильный след.

Вера Андреевна еще и еще раз перечитала это коротенькое письмо, то относя его подальше от глаз, то напряженно вглядываясь в строчки, как будто между ними можно было еще что-то прочитать.

Через полчаса в печке весело потрескивали дрова, наполняя комнату ароматным смолистым запахом. На плите закипал чайник, выводя затейливую мелодию, сразу стало тепло и уютно и совсем не одиноко, словно кто-то большой и добрый пришел в дом.