За ядовитыми змеями. Дьявольское отродье

Глава первая Михаил Юрьевич

Сегодня в Москве великое множество людей называют себя любителями животных: кого только они не содержат в своих квартирах! Традиционных собак и кошек каких только нет! Многие москвичи воспитывают красивых больших попугаев, обучают их говорить, держат морских свинок, черепах, удавов, тигрят. Предпочтение отдается животным экзотическим: ну как же — престижно! Разумеется, никакой любовью тут и не пахнет — престиж…

«Братьям меньшим» посвящают теле- и радиопередачи, их проблемы обсуждаются в специальных газетах и красочных журналах, Российское императорское общество покровительства животным и некоторые другие организации осуществляют благотворительные акции, спасают беспризорных животных, помогают пристроить их в добрые руки.

Но есть любители, коими движут не чувства жалости или сострадания к малым сим, а нечто совершенно иное, они словно соревнуются друг с другом в приобретении чего-то необычного, особенного, редкого. Несколько лет назад вся Москва говорила о человеке, державшем в доме крокодила (сегодня этим москвичей вряд ли удивишь), но тот безвестный, бесстрашный инженер был, видимо, одним из первых.

Маленький симпатичный крокодильчик, обитавший в ванной, отлично плавал и нырял, вызывая восхищение хозяина и его гостей. Но, несмотря на малый рост, кроха обладал всеми повадками, присущими этим очаровательным созданиям, и однажды, очевидно в благодарность за трогательное внимание и заботу, так цапнул хозяина за руку, что едва не сделал его инвалидом. Ошарашенный коварством своего питомца, хозяин громогласно проклял его и на другой день сплавил малыша в зоопарк. Тем не менее у незадачливого первопроходца нашлись последователи, и число их множится. Растут ряды любителей диких животных в наших городах, некоторые завели даже южноамериканских рыбок пираний, способных в мгновение ока обглодать несчастного, ненароком упавшего в бассейн, серьезно поранить человека, беспечно запустившего собственную пятерню в аквариум.

Слов нет, много прекрасных минут доставляют содержащиеся в домашних условиях дикие животные своим хозяевам, и все же, все же… Сегодня, к сожалению, давно позабыта история семьи Берберовых, живших в городе Баку. Членом этой семьи был львенок, вымахавший со временем в здоровенного льва. Берберовы обожали своего питомца, жили с ним, как говорится, душа в душу, деликатные советы друзей и знакомых быть с царем зверей поосторожнее игнорировали, настойчивых и упорствующих поднимали на смех. Так продолжалось довольно долго. Но вот в один далеко не прекрасный день произошел случай настолько ужасный, что рассказывать о нем подробно я не стану, чтобы не травмировать читателя: одним словом, царь зверей неожиданно проявил свой крутой норов — и закончилось это трагически.

Удивляться тут не приходится — зверь есть зверь, об этом забывать нельзя. Выдающаяся наша дрессировщица, известная всему миру Ирина Николаевна Бугримова рассказывала автору этих строк о своей работе в цирке, подчеркивая, что дилетантство в обращении с хищниками смертельно опасно. Работник системы зооцирков Яков Гидальевич Солодухо, много лет проработавший с питонами, продемонстрировал мне большой шрам на правой руке, оставленный одним из его питомцев, у которого в тот день, видимо, было неважное настроение.

— Не все так просто в общении с этими милыми существами, — заметил Яков Гидальевич. — Порой случаются и издержки…

Мне в своей жизни не приходилось иметь дело с крокодилами, пантерами или львами: медвежонок, волчонок да молодая рысь — вот и все потенциально опасные существа, с которыми сводила меня судьба, не считая пресмыкающихся, о которых рассказано в первой части этой книги. И надо сказать, что судьба была милостива ко мне: мои питомцы, кроме радости, забот и хлопот, ничего, к счастью, мне не доставляли. Однако не следует забывать, что и медведи и рыси далеко не так безобидны, как это порой представляется: соседствуя с ними, следует помнить, что в определенных обстоятельствах ваши питомцы могут причинить вам, вашим родным и знакомым немалые неприятности, так что, проживая с ними бок о бок, не забывайте об этом.

Никогда!

Когда, возвратившись из дальних странствий в Москву, выходишь по бурлящему перрону на шумную привокзальную площадь, окружающее кажется каким-то нереальным, резко контрастируя с тем, к чему ты успел привыкнуть за время летней экспедиции в краях, где от тишины звенит в ушах. Стремительные горные реки, рассекающие бескрайний зеленый океан тайги, чащоба, бурелом, бездорожье, извилистые звериные тропки, едва заметные в буйной зелени кустарника, чистый, пропитанный терпким духом разнотравья, цветов, пряным запахом растопленной жарким солнцем смолы пьянящий воздух, безбрежный простор, окаймленный на горизонте фиолетовой кромкой гор, и тишина, тишина, тишина — удивительная, успокаивающая, умиротворяющая…

Прекрасный, сказочный мир!

Памятуя о нем, можно в какой-то степени представить, что испытывает пойманный в тайге дикий зверь, привезенный в огромный грохочущий город. Бедный Мишка скорчился на дне рюкзака, прижав уши, — оглушенный, растерянный, дрожащий от ужаса. В метро я скинул рюкзак с затекших плеч, поставил себе на колени и облегченно вздохнул — навьючен я был основательно. Впрочем, отдых мой был непродолжительным: зашипели, смыкаясь, автоматические двери и с бедным Мишенькой случился детский грех — из-под днища рюкзака побежал извилистый ручеек. Сидящие поблизости женщины сочувственно заахали: беда какая, а Васька, неизменный мой спутник, не терявшийся ни при каких обстоятельствах, сердито принялся меня отчитывать за плохо завинченный термос.

— Чаек расплескался, — любезно пояснил он соседке. — Китайский, знаете ли. Высший сорт!

— Открой мешок да пробку забей потуже, — снисходя к человеческому недомыслию, посоветовал какой-то мужик. — Всего и делов-то…

Дельный совет поверг нас в смятение, мы выскочили из вагона, не доехав три остановки, рюкзак, однако, продолжал давать течь, словно наскочивший на риф корабль, привлекая внимание скучающего стража порядка, прогуливавшегося вдоль платформы. Пришлось срочно выметаться из метро.

Раздосадованные, мы вышли на улицу, и, как назло, на стоянке такси стояла длинная очередь. Васька, однако, не унывал, потолковал о чем-то с закончившим работу водителем, и тот согласился в порядке взаимовыручки помочь коллеге.

По дороге шофер рассказывал Ваське разные столичные новости, а я придерживал и поглаживал положенный на заднее сиденье злополучный рюкзак. Когда машина остановилась у моего дома и мы расплатились, Васька хлопнул водителя по плечу:

— Ну-ка, шеф, скажи, что в этом рюкзачке? Ни за что не угадаешь!

— Ошибаешься, земляк. Угадаю запросто!

— Ты?! Ни-ког-да!

— Спорим на бутылку?

— Давай! — оживился Васька. — Но учти, я коньячок уважаю.

— Значит, согласен? Говорить?

— Жаль мне тебя обижать, шеф: проигрыш стопроцентный. Но спор есть спор — валяй, говори.

— Медведь у тебя, парень, в мешке. Медвежонок!

Обескураженный Васька захлопал рыжими ресницами:

— Вот так номер, чтоб ты помер! Ты случайно не экстрасенс? — Мысленно прикинув стоимость новенького рюкзака (рюкзак был Васькин) и проигранной бутылки, Васька закряхтел от огорчения — очень уж не любил проигрывать. — Да как же ты узнал?

Смеющийся таксист указал на тыльную сторону рюкзака: из прорванной когтями зверя дыры торчала взъерошенная мордочка…

От честно заработанного коньяка шофер великодушно отказался. Заткнув дыру кепкой, я попрощался с расстроенным Васькой и достал ключи от квартиры. Они основательно заржавели — не однажды купались вместе со мной в стремительных таежных реках. Купания всегда были вынужденными и потому не слишком приятными.

Условия коммуналки не способствуют созданию зоопарка на дому, поэтому, отперев входную дверь, я быстро пошел по длинному коридору, не желая встречаться с многочисленными соседями: наученные горьким опытом, они относились ко мне крайне настороженно и сразу же могли понять, вернее увидеть, что я возвратился с добычей, а это означает, что хорошего не жди… Я жил здесь не один год и свое окружение изучил неплохо… К счастью, в коридоре, да и на кухне, миновать которую было совершенно невозможно, никого не оказалось, и я утешился, правда, как показали дальнейшие события, ненадолго.

Итак, дорожные тяготы позади и я снова дома. Сбросив тяжелые сапоги, я натянул спортивные шаровары, надел тапочки и освободил медвежонка из заключения. Перепуганный городским шумом, подавленный необычной обстановкой, Мишка неуклюже заковылял по комнате, затравленно озираясь. Толстые лапы разъезжались по натертому паркету, звереныш падал, судорожно цепляясь когтями за ускользающий из-под ног пол, оставляя на нем глубокие борозды. Я с содроганием отметил, что пол к моему возвращению покрыли свежим лаком. Стараясь не думать о реакции домашних на живой подарок, я быстро выпотрошил холодильник, однако Мишка от колбасы отказался, — значит, придется бежать за молоком.

Взяв полотенце и мыльницу, я пошел в ванную смывать дорожную пыль. Пенсионер Аркадий Андреевич, седобородый и добродушный, радостно меня приветствовал: долгими зимними вечерами мы с ним коротали время за шахматной доской. Заметив, что, выйдя в коридор, я запираю комнату на ключ, Аркадий Андреевич улыбку недоуменно погасил — такое у нас не практиковалось, жили, что называется, одной семьей — дружно…

— У нас в квартире, слава Богу, ничего никогда не пропадало. Сколько живу здесь, такого случая не припомню.

Сердито запыхтев, он удалился на кухню. Мне стало неловко, тем не менее объясниться я не пытался, не отважился раньше времени раскрыть тайну, решив пока помалкивать, и хотя, как утверждают криминалисты, тайное рано или поздно становится явным, я, хорошо зная моих соседей, решил все-таки роковой момент по возможности отдалить.

Особенно беспокоил меня известный уже читателю Застенщик — толстенький, лысый, с круглой, как бильярдный шар, головой, пухлощеким личиком обиженного мальчика, писклявым голоском и кротким ангельским взглядом. Однако, несмотря на столь безобидную внешность, Застенщик был редкостным пакостником, склочником и сутягой. Его отлично знали в районе, где не было, пожалуй, такой «инстанции», куда бы он ни обращался со всевозможными жалобами, кляузными посланиями, которые, впрочем, чаще всего оставались без ответа ввиду их полнейшей абсурдности. Тем не менее Застенщик был упрям, последователен в своих действиях и упорен. Держа круговую оборону, он вел многолетнюю титаническую борьбу не только с властями предержащими, но главным образом с теми, кто был рядом, с окружающими людьми, доводя некоторых до такого состояния, что они, не выдержав столь длительной изнурительной осады, принимали непростое решение — добровольно покинуть насиженное место, начинали хлопотать о размене жилья и в конце концов исчезали с нашего горизонта. Но кое-кто в силу привычки либо каких-то иных обстоятельств продолжал оставаться в коммуналке, жить с Застенщиком под одной крышей. Меня же за мою привязанность к животным Застенщик терпеть не мог, ибо считал, что люди, пестующие малых сих в местах, где положено жить простым смертным, ненормальные, а к питомцам моим проникся зоологической злобой. Выручало меня то, что Застенщик, как и большинство скверных и подлых людей, был необыкновенно труслив, зато нахален до невозможности — наглость и нахальство помогали ему бороться с людьми, против животных же Застенщик не мог полностью применить эти ценные свойства, за что ненавидел их куда больше, чем их хозяев.

В силу указанных причин Застенщик тайком выпускал из клеток пойманных мною в лесу птиц, а затем, видя мое огорчение, фальшиво сокрушался, выражая «чистосердечное сочувствие». При каждом удобном случае он давал хорошего пинка безответному, запуганному котенку, доставалось от него и престарелой облезлой болонке, владелицу которой Застенщик так застращал штрафами и милицией, что старушка и пикнуть боялась и выносила собачку во двор не иначе как на руках. В то же время Застенщик был очень осторожен, пакостничал исподтишка, чтобы его ни в чем не могли заподозрить. Никакие увещевания, уговоры, проникновенные душеспасительные беседы на него не действовали, единственным человеком, которого Застенщик всерьез опасался, был Васька, при появлении которого Застенщик мчался быстрее лани в свою комнату и надолго в ней затихал…

Неистребимая любовь Застенщика к всевозможным кляузам вызывала у меня немалое беспокойство: узнав о существовании медвежонка, Застенщик поднимет на ноги все столичные власти.

Умывшись, я сбегал за молоком, по дороге зашел в ближайшую аптеку, где попросил девушку в белом халате подобрать мне хорошую соску. Девушка положила на застекленный прилавок нечто розовое, тоненькое, как паутинка, украшенное кокетливым бантиком. Я покачал головой: не годится. Нет ли чего-нибудь покрепче?

— Напрасно привередничаете, молодой человек. Изделие высокопрочное, до сих пор никто не жаловался.

— И все-таки не откажите в любезности — поищите…

Негодуя на неоправданную, с ее точки зрения, строптивость посетителя, девушка нетерпеливо ждала моего решения, меня же одолевали сомнения:

— Эта ваша высокопрочная моему на один зуб. А их у него полная пасть.

— Пасть?! Как вы можете так говорить о своем ребенке! Кстати, сколько ему…

— Месяца три-четыре. Наверное…

— Наверное?!

— Точно сказать не могу, знаю только, что он у меня зубастый.

— Хорош папаша!

Уходя, я явственно слышал, как девушка говорила кассирше:

— Не мог другого предлога для знакомства придумать, донжуан несчастный!

Уже на улице я сообразил, что для молока нужна бутылочка. Пришлось возвращаться в аптеку, мое появление там вызвало дружный смех. Кляня неразумных девчонок, я поспешил домой и, отперев дверь, замер — в комнате царил разгром.

В воздухе кружился, оседая на пол, пух, выпущенный из распотрошенных подушек, в углу, возле опрокинутой этажерки, валялись разодранные в клочья книги, на полу сверкали осколки тещиной фарфоровой вазы. Вазу эту она давным-давно привезла из Ирана, частенько подолгу любовалась ею и очень ее берегла. Мохнатый сорванец вдребезги расколотил тещино сокровище, чем серьезно осложнил мою и без того нелегкую семейную жизнь. Но где же преступник?

Поиски оказались безрезультатными. Обшарив весь пол, а заодно и вытерев его своими брюками, я разогнул усталую спину и увидел виновника погрома. Медвежонок сидел на высоком холодильнике и с видимым любопытством наблюдал за моими странными маневрами. Как он умудрился вскарабкаться на холодильник — уму непостижимо (как выяснилось позднее — только мужскому уму)…

Вернувшись домой, лучшая половина нашей семьи, оправившись от шока, вызванного видом разгромленного жилья, довольно быстро обнаружила, что стенки холодильника испещрены кривыми черными бороздами, а пространство вокруг густо усыпано тусклыми снежинками ободранной эмали: видимо, медвежонок основательно попотел, взбираясь на гладкий как лед холодильник.

Вот так четвероногий мохнатый хулиган поселился в московской коммунальной квартире, чем решительно изменил ее мирный, устоявшийся быт. Строгий, сложившийся многими годами распорядок разом был нарушен, ночь превратилась в день, а яркий солнечный день из-за бесконечных взаимных обвинений, упреков и споров окрасился в мрачные сумеречные тона.

Прежде всего оказалось, что медвежонок совершенно не выносит одиночества и его просто нельзя оставлять одного. Выяснилось это в первую же ночь, когда, проснувшись, Мишка завозился в своем ящике, сбросил фанерную крышку и зашлепал лапами по полу. Водворив его на место, мы прикрыли ящик другой крышкой — дощатой, сверху положили пару тяжеленных гантелей в надежде, что беспокойный звереныш теперь без посторонней помощи из ящика не выберется. Но не тут-то было: на следующую ночь Мишка ударом лапы вышиб крышку, отшвырнув ее вместе с гантелями. Они загрохотали по полу, шум всполошил соседей. Пришлось привязать медвежонка к трубе центрального отопления, однако он принялся бешено рваться с цепи, но, сообразив, что освободиться не удастся, заплакал, как обиженный ребенок.

С трудом Мишку удалось успокоить, а в дверь уже ломились встревоженные соседи, решившие, что стряслась беда. Удовлетворить их болезненное любопытство удалось лишь самой бессовестной ложью, пришлось сказать, что у нас заночевала маленькая племянница и ночью у нее разболелся животик. Едва успокоенные соседи разошлись, «племянница» завопила снова. К утру выяснилось, что, если медвежонка отвязать и приласкать, он немедленно стихает.

Наконец мы улеглись, но, едва только задремали, Мишка закапризничал сызнова. Оказывается, он спокойно себя чувствовал лишь в компании бодрствующих людей. Заснул я, убаюканный колыбельной песней, которую, безбожно перевирая слова, басом напевал тесть, размеренно почесывая у медвежонка за ухом.

Утром за столом царила напряженная тишина, вскоре нарушенная тещей:

— Интересно, где воспитывался этот медвежонок? Кто его тебе подарил? Ты же, Юра, не станешь после сегодняшней ночи уверять, что поймал его в тайге?

Это был ядовитый вопрос. Весьма и весьма недвусмысленно намекалось на то, что ни в какой тайге я не был, а ежели я не был в тайге, то где же я столько дней пропадал, возвратившись с бронзовым, очень похожим на южный, загаром? У кого? И кто этот, а точнее, эта?.. И за какие такие заслуги я медвежонком награжден? Невинный, казалось бы, вопрос явно встревожил мою жену, хоть она и молчала…

Я не знал, что сказать. В самом деле, откуда у медвежонка столь странные привычки? Напряжение за столом крепло, но было рассеяно самым неожиданным образом — медвежонок подковылял к теще, положил голову ей на колени и заплакал жалобно-жалобно.

— Он же голодный! — возмутилась теща. — Кушать просит.

— Почему вы так думаете?

— Ха! Так мы его уже два раза кормили, покуда ты изволил почивать.

Мишке согрели молоко, налили в бутылку, Мишка схватил ее передними лапами, встал на задние и, покачиваясь из стороны в сторону, причмокивая от удовольствия, прошелся по комнате. Бутылку он опустошил моментально.

Я отправился на работу. Когда вернулся, Мишка мирно спал в своем ящике, пол темнел подозрительными пятнами, а домашние вели пространные разговоры на отвлеченные темы, что и настораживало. Вскоре, впрочем, выяснилось, что за время моего отсутствия медвежонок основательно порезвился — сдернул с тумбочки телефон, вырвал с корнем и обглодал фамильный фикус. Обо всем этом мне было сообщено с эпическим спокойствием, что насторожило меня еще больше.

Вечером я кормил Мишку сам. Высосав две бутылки молока, медвежонок забрался ко мне на колени и благодарно засопел. Спать он, однако, не собирался, а, решив поразвлечься, для начала попробовал зубами крепость моих пальцев, осторожно сжимая их острыми клыками. Не могу утверждать, что это приятно, но Мишке сия процедура, по-видимому, нравилась, он хватал мой палец, запихивал в рот и сосал как соску, да еще кряхтел от удовольствия. Я попробовал вытащить палец, но не тут-то было — Мишка придержал его зубами и не отпускал до тех пор, покуда не отполировал палец до блеска.

Медвежонок так пристрастился к этому занятию, что постоянно бегал за мной, выклянчивая импровизированную соску. Радости это пристрастие мне не приносило, зато когда в своих хулиганских игрищах Мишка преступал все мыслимые и немыслимые пределы, протянутый ему палец действовал магически — Мишка тотчас же утихал, становился потешным добродушным увальнем, совершенно безобидным и на редкость симпатичным. Мой опыт нашел широкое распространение, «пальцетерапия» стала широко применяться, но впоследствии от испытанного метода усмирения пришлось, к сожалению, отказаться.

Пойти на это мы вынуждены были после одного инцидента на кухне. Кто-то из домочадцев неплотно прикрыл за собой входную дверь, и Миша выскочил в коридор. О, эти коридоры московских коммуналок — темные, узкие, тесные, заставленные разным хламом! Поплутав по закоулкам, медвежонок услышал голоса и рысцой побежал на кухню, где в эту минуту кипела шумная дискуссия на очень важную тему — об очередности выноса общественного помойного ведра. Некоторые жильцы от сей почетной обязанности старательно уклонялись. Естественно, возник спор, стороны обменивались мнениями столь энергично, что в пылу не сразу заметили мохнатого пришельца. Первым узрел его Лесючок, томный, развинченный юноша, имевший скверную привычку часами болтать по телефону. Вот и сейчас, как обычно, он стоял у распахнутой кухонной двери, сладко воркуя в телефонную трубку. Внезапно невидимая собеседница Лесючка, а общался он только с собеседницами, услышала сдавленный крик, коему предшествовало неловкое движение медвежонка: присев у ног Лесючка, Мишка с аппетитом зажевал его отглаженную штанину и, видимо, вознамерился отгрызть от нее порядочный кусок, для чего и надорвал плотную ткань, потянув ее к себе. Увлеченный беседой Лесючок дернул ногой, однако настырная «кошка» не отставала. Перехватив трубку левой рукой, Лесючок нагнулся, дабы врезать по шее обнаглевшей скотине, но, увидев, кто покусился на его пижонские брюки, отчаянно завопил. Дискуссия на кухне тотчас же прекратилась, Лесючок влетел на кухню, промчался через разгоряченную толпу спорщиков и укрылся в своей комнате, захлопнув за собою дверь. Телефонная трубка маятником раскачивалась на шнуре, попискивая тоненьким испуганным голоском:

— Алле? Алле? Лёсенька, где ты?

Митинговавшие соседи высыпали в коридор, кухня мигом опустела, обрадованный Мишка кинулся к людям, которые почему-то с воплями бросились врассыпную. Тайна перестала существовать…

Я опасался больших неприятностей, и не без оснований, но, к счастью, все обошлось. Более того, к вящему моему удивлению, в квартире, вечно раздираемой грошовыми противоречиями и нескончаемыми кухонными распрями, наступил долгожданный мир. Жильцы воспылали к медвежонку горячей любовью, наперебой закармливали его разными лакомствами, гладили, тискали, ласкали и возились с ним без устали и учета своего и, что было гораздо хуже, нашего времени. Кухня непривычно опустела, все соседи от мала до велика с утра и до поздней ночи толклись у нас, что восторга лично у меня не вызывало: я корпел за пишущей машинкой, подготавливая пространный очерк, который редактор требовал сдать как можно быстрее.

Некоторое время в нашей семье царил, если можно так выразиться, вооруженный мир, я прилагал максимум усилий, чтобы сохранить подольше статус-кво, с горечью сознавая, что бесконечно это состояние продолжаться не может. Из всех многочисленных обитателей коммуналки один лишь Мишка чувствовал себя великолепно и благосклонно, как нечто должное, принимал ухаживания и ласки и делал что хотел — носился взад и вперед по коридору, лазил на шкаф и буфет, добросовестно полировал пальцы всем жильцам без исключения. Этот процесс особенно умилял одну нашу соседку, молодящуюся мастодонтистую матрону, обладательницу на редкость противного, сверлящего уши буравчиком голоса. Этим мерзким буравчиком его обладательница частенько пользовалась как всесокрушающим оружием во время кухонных ристалищ. Восторженная дама буквально изводила несчастного Мишку, постоянно запихивая ему в пасть свои короткие жирные пальцы, похожие на шишковатые морковки-каротельки. Видя Мишкино недовольство — дама медвежонку, как и всем нам, успела порядком надоесть, — я молил всех медвежьих богов, чтобы они помогли Мишке избавиться от этой напасти. И боги вняли моей мольбе: однажды Мишка как-то особенно раскапризничался — и его пришлось посадить на цепь. Я тогда еще не знал, что медвежонка нельзя привязывать, пока он не будет окончательно приручен: цепь чрезвычайно раздражает зверя, озлобляет его. Но, повторяю, в ту пору это обстоятельство мне не было известно, и потому, щелкнув карабинчиком, я прикрепил цепь к ошейнику медвежонка, невзирая на его яростные протесты.

Полная дама, носившая благозвучное имя Аграфена, которую за ее уникальные способности подслушивать, вынюхивать и громогласно предавать огласке все квартирные тайны, вопить как зарезанная на кухонных собраниях и разборках называли в глаза и за глаза Ухо-Горло-Нос, разумеется, тоже понятия не имела о том, что испытывает, сидя на привязи, медвежонок, и, заметив, что он нервничает, поспешила к нему на помощь.

— Бедненький ты мой, разнесчастненький, лапочка ты моя ненаглядная, — засюсюкала Аграфена и пустила в ход испытанное средство. Реакция последовала незамедлительно: «бедненький и несчастненький» яростно вцепился в пухлую каротельку, словно вымещая на ней свою обиду. На истошный вой пострадавшей сбежалась вся квартира. Детская сказка о репке неожиданно обрела зримые черты. Дружными усилиями жильцов дамский пальчик был наконец извлечен из пасти коварного зверя. Вся операция сопровождалась сбивчивыми противоречивыми советами спасателей, как надо тащить — ни в коем случае не дергать, чтобы, не дай Бог, пальчик не оторвать. Вдохновляющим аккомпанементом старателям были неистовые крики пострадавшей, приведшие некоторых слабонервных «бабок», «внучек» и «жучек» в полуобморочное состояние. Внимательно изучив свой посиневший и изменивший конфигурацию палец, Аграфена разразилась страшными проклятиями, и медвежонок не провалился в тартарары лишь потому, что, к счастью своему, не знал, сколь могуч и выразителен великий русский язык.

Отныне с пальцетерапией было покончено раз и навсегда.

Много лет спустя, вспоминая все эти события, я пришел к выводу, что соседи мои по коммунальной квартире, включая самых ненавистных, вроде пресловутого Застенщика и горластой мадам Аграфены, были все же людьми неплохими, во всяком случае, на удивление терпеливыми и довольно покладистыми. Потомственные горожане, видевшие лес только в кино, а его обитателей в зоопарке, да и то в незапамятные времена детства, неожиданно сталкиваясь с моими четвероногими, крылатыми и ползающими питомцами в коридоре, кухне и прочих «местах общественного пользования», вполне естественно, чувствовали себя неуютно. Но так было лишь поначалу, потом жильцы быстро приходили в себя, с любопытством разглядывали новых необычных квартирантов, быстро привыкали к ним, а к иным даже привязывались…

Привык к людям и Мишка, которого подчас стали величать, намекая на наше близкое родство, Михаилом Юрьевичем, он перестал дичиться, царапаться и кусаться, однако шкодничал все больше и больше, и постепенно от его выходок нам просто не стало житья. Иные проделки медвежонка вызывали справедливый гнев (например, когда он жевал и дырявил постельное белье), другие созерцались с мистическим ужасом (когда он неведомым образом ухитрился пробраться в сервант и с важным видом разгуливал среди китайского фарфора и хрусталя). Проблемой номер один оставалась санитария, которая для медвежонка была понятием абстрактным. Его стараниями лакированный и некогда блестящий паркет стал выщербленным и пятнистым, как леопардовая шкура. С этим можно было еще кое-как мириться, если бы медвежонок для отправления своих естественных потребностей нашел какое-то одно определенное место, но выбором такового Михаил Юрьевич себя не утруждал, неоднократно используя для столь неблаговидных целей сапоги, боты и галоши наших гостей. В конце концов кому-то из домашних пришла в голову безумная мысль прогуливать Мишку на поводке подобно тому, как это делают многочисленные владельцы собак. К сожалению, проделать это удалось лишь один-единственный раз.

Однажды, возвращаясь с работы, я увидел в нашем переулке большую толпу. Толпа клубилась на мостовой между рестораном «Урал» и кондитерским магазином. Жил я тогда в самом центре города, в Столешниковом переулке. Москвичи — народ любопытный и обладают способностью моментально собираться вокруг чего-либо интересного: будь то распродаваемый книготорговцами бестселлер или сверкающий никелем автомобиль последней модели. На сей раз, судя по репликам, доносившимся из эпицентра, людей привлекло нечто иное.

Автор этих строк страдал (и страдает) теми же слабостями, что и его земляки. Основательно поработав локтями, я с трудом пробрался вперед и увидел… Ваську. Он стоял, окруженный со всех сторон улыбающимися прохожими, держа на цепочке нашего бурого Мишку, и что-то снисходительно объяснял удивленным людям. Как всегда, Васька оставался верен себе, и поэтому рассказ его изобиловал фантастическими подробностями. Толпа внимала Василию, разинув рот, лишь отдельные слушатели скептически ухмылялись: заливает Рыжий, лапшу на уши вешает. Перед медвежонком лежала груда пряников, ванильных сухарей, печенья и конфет, какая-то девушка угощала его недоеденным пирожным. Мальчишки взирали на медвежонка с завистью, уж очень, видимо, хотелось им заполучить живую игрушку.

— Ты что тут делаешь? — с тревогой спросил я приятеля. Васька, конечно, давно меня заприметил, но притворялся, что мы с ним незнакомы. Ответил холодно и надменно:

— Прогуливаю животное. Разве не видите?

И продолжал как ни в чем не бывало что-то объяснять столпившимся зевакам. Пространную лекцию довольно невежливо прервал постовой милиционер, возмущенный затором в переулке, предложив собравшимся немедленно разойтись и не мешать нормальной работе транспорта.

— А хозяина придется штрафануть…

— Правильно, — насмешливо поддержали из толпы. — Пусть не засоряет транспортные артерии столицы медведями.

Едва только дело начало принимать неприятный оборот, Васька тотчас же меня узнал:

— Я, товарищ старшина, тут совершенно ни при чем. Владелец медведя вот этот гражданин…

Старшина уставился на меня, расстегнул планшет, вынул блокнот и авторучку. Я взял Мишку на руки и, невзирая на протесты окружающих, которым хотелось пообщаться с гостем из тайги побольше, понес домой. Милиционер шел впереди, предупредительно расчищая нам путь, шагал, пристально поглядывая на Ваську.

— Лицо мне ваше знакомо. Где-то я вас видел…

— Так я же из шестого автопарка! Неделю назад вы оштрафовали меня за превышение скорости.

— А! Помню, помню… Значит, продолжаете нарушать?

— Больше не буду, честное пионерское. Надеюсь, права у меня за медведя не отберете?

— За топтыгина вашего — нет. А за что другое… Лучше не нарушайте — и все будет в порядке.

Постовой проводил нас до самой квартиры, породив у соседей всевозможные объяснения этому необычному факту.

— Милиция к нашему зверолову приходила, — таинственным шепотом сообщал на кухне Застенщик. — Не иначе выселять будут. И правильно — нечего в столице мирового социализма медведей разводить!

— Не бреши! — вступился закадычный Мишкин друг красноносый слесарь Епишкин. — Милиционер-то из ОБХСС, так что не медвежонку надо опасаться, а некоторым подпольным капиталистам…

От прогулок по городу мы все же не отказывались, хотя это было довольно рискованно, можно было запросто нарваться на штраф или, в лучшем случае, подолгу объясняться с блюстителями порядка. Выводили Мишку поздно вечером: маленький дворик, заваленный аппетитно пахнущими коробками из-под бисквитов, служил медвежонку своеобразным манежем.

Дома Мишка в общем-то вел себя прилично, тем не менее нередко его, что называется, заносило, и он выкидывал какой-либо фокус, порождавший споры среди домашних. Почти всегда Мишкины проказы сопровождались порчей вещей, что, естественно, сильно накаляло обстановку и обрушивало на голову озорника проклятия раздосадованных владельцев разорванного, изгрызенного либо иным способом приведенного в полную негодность имущества. Особое внимание Мишка почему-то уделял обуви, лихо расправляясь с неосмотрительно оставленными на полу ботинками и тапочками, что же касается женских туфель, то с ними медвежонок почему-то расправлялся с особой жестокостью, превращая их в кучку изжеванных лохмотьев.

Мало того, медвежонок рыскал по всей квартире, выискивая ненавистные туфли. Приметив подходящий объект, Мишка долго подкрадывался к ним, прячась за стульями, а последний метр, отделявший его от вожделенной цели, проползал, периодически поднимая голову и поглядывая, не удрала ли ценная дичь. Но туфли были на редкость инертны и, на свою беду, не делали никаких попыток спастись. Это обстоятельство вызывало у Мишки лютую ярость, и он, рывком преодолев оставшееся расстояние, с ревом бросался на несчастные «лодочки» и драл их нещадно.

Потерпев значительный ущерб, мы пришли к запоздалому выводу, что обувь необходимо прятать от медвежонка подальше, иначе вся семья, во всяком случае лучшая ее часть, будет ходить босиком.

Лишившись желанного объекта охоты, Мишка отправился на поиски, долгое время шарил по комнате и, убедившись, что «дичь» бесследно исчезла, сосредоточил свое внимание на мебели. У медвежонка были очень белые и очень острые зубы, сделанные, по мнению Васьки, из высококачественной стали, во что мы почти поверили, когда старинный дубовый обеденный стол неожиданно охромел, внезапно накренившись так, что едва удалось спасти стоявшую на нем посуду.

Экстренно был созван семейный совет — стол не ботинки, его в тумбочку не спрячешь. Заседание было длительным и бурным, но закончилось, можно сказать, безрезультатно, рефреном на нем повторялись бесконечные призывы к постоянной бдительности, которые сам возмутитель спокойствия хотя и слышал, так как вертелся тут же, тем не менее полностью игнорировал, я же с горечью сознавал, что приближается грустный час расставания и что он не за горами…

А жизнь между тем текла своим чередом.

Наблюдать за медвежонком — а это удавалось не часто, лишь когда я оставался дома один и Мишку никто не отвлекал, — было интересно. Мишка очень любил играть, воображая себя охотником, выслеживал неведомую добычу. Чаще всего это была какая-нибудь вещь, легкомысленно оставленная без присмотра, несмотря на постоянные призывы тещи к бдительности. Едва такая вещь попадала в поле зрения медвежонка, он тотчас же уделял ей повышенное внимание.

Выслеживая добычу в естественных условиях — в лесу, медведи больше, чем на зрение, кстати сказать довольно острое, и на слух, полагаются на обоняние. Нос помогает медведю безошибочно найти съедобное, всегда приводит его в нужное место. Не знаю, что подсказал носишко, только медвежонок шмыгнул за кресло, спрятался, лег на живот и прямо-таки по-пластунски, старым казачьим способом пополз к заинтересовавшему его предмету. Им оказалась картонная коробка, кокетливо перевязанная розовой атласной ленточкой, — подарок внучке приятельницы, к которой вечером собиралась теща. До вечера, однако, было достаточно далеко, завлекательная коробка находилась рядом, сама же потенциальная дарительница ненадолго отлучилась по каким-то неотложным делам, скорее всего отправилась потолковать о том о сем с соседками на кухне. Покуда я, не ведая о промахе тещи, преспокойно брился в ванной, медвежонок метеором выскочил из-за кресла, схватил коробку, разодрал ее железными когтями, извлек симпатичную куколку с наивными голубенькими глазками и в одно мгновение выпотрошил ее. Розовые ручки-ножки разлетелись в стороны, а отделенная от туловища голова безмятежно воззрилась на меня незабудочными глазками, когда я вернулся в комнату.

— Мишка! Что же ты наделал, негодник! Знаешь, что теперь будет?!

Однако то, что произошло позднее, не мог представить себе не только юный разбойник, но даже и я. Возвратившаяся теща застала страшную картину — я сметал веничком в совок опилки, коими была набита павшая ужасной смертью кудрявая красавица, руки-ноги лежали в кучке отдельно, превращенную в обслюнявленные клочки картонную коробку Васька — он, как всегда, появлялся либо в самую неподходящую, либо в самую нужную минуту — успел до тещиного прихода вышвырнуть в форточку, второпях заодно отправив туда и розовую ленту.

— Бог ты мой! Что это значит?! — возопила теща, уставившись на жалкие кукольные останки. — Что это, скажите на милость?

— Видите ли… — замялся я, не зная, что ответить, однако у Васьки таких проблем никогда не было, за словом он, как говорится, в карман не лез и посему авторитетно заявил, нахально щуря зеленые кошачьи глаза:

— В наших магазинах и не такое можно приобрести. Вы проверяли покупку? Ну, правильно, вы пошли в кассу денежки платить, а вам тем временем и подложили…

— Какое похабство! — Теща пустила в ход любимое словечко, не сходившее с ее сахарных уст. — Какое невероятное похабство!

— Похабство?! Гм… Впрочем, можно и так сказать… Невероятное похабство. Вчера покупаю кружку пива, а там…

— Подождите, подождите, — прервала Ваську теща. — А где же коробка?

— Коробка?! — Васька покосился на меня: вопрос, а главное тон, каким он был задан, поверг его в замешательство. Впрочем, Васька не был бы Васькой, если б не смог на него ответить. — Ах, коробка! А ее просто не было. Была оберточная бумага какая-то, так я ее выкинул.

— То есть как — не было?! Я же ее сама принесла из магазина!

— Не было, — стараясь не покраснеть, подтвердил я. — И естественно, что не было — с тарой в стране напряженка.

Хлопая короткими ресницами, женщина пристально глядела на нас, строящих невинные рожи, и закончила излюбленным — нашла наше поведение невероятно похабным.

Очередное «похабство», совершенное бурым озорником и не заставившее себя ждать, породило у женской половины семьи искреннее недоумение и длительные тягучие размышления, ничем, впрочем, так и не закончившиеся, ибо ни к какому выводу прекрасная половина так и не пришла. Мы с тестем происшедшего не видели, хотя и догадывались, что именно произошло и кто сыграл в случившемся далеко не последнюю роль. Утвердились же мы в своем предположении значительно позже, когда вывезли Мишку на природу и увидели, как ловко и умело он ловит в крохотной безымянной речушке юрких пескариков, выхватывая их когтистой лапой из воды и швыряя через себя на прибрежный песок.

Вернемся, однако, к событию, этому предшествующему. В доме по случаю юбилея тестя ожидались гости, и женщины, подискутировав по поводу праздничного меню, решили порадовать юбиляра жареной рыбкой, отправились за оной в магазин и принесли несколько жирных карпов. Не успевшие уснуть рыбины трепыхались, кошелка ходила ходуном, и Бог знает из каких соображений, быть может, даже из гуманных — пусть бедная рыбка поживет еще немножко, прежде чем сплясать свой прощальный танец на раскаленной сковородке, карпы были пущены в наполненный водой таз, где тотчас же начали бесконечное движение по кругу, без устали кружа по ограниченному пространству, напоминая своеобразный вечный двигатель. Но последнее плавание, увы, оказалось недолгим: стоило женщинам отлучиться на кухню, где они тотчас же зацепились язычками со словоохотливыми соседками, медвежонок, который до этого сладко спал в своем устланном куском моей фронтовой шинели ящике, мгновенно пробудился — верный дружок нос уведомил его, что дрыхнуть в столь ответственный момент просто преступно. Раздразнив Мишку заманчивым запахом, нос безошибочно указал ему верное направление и привел медвежонка к тазу, который простодушные кулинарки почему-то оставили на полу, значительно облегчив Мишке задачу, с которой он справился блестяще, причем в предельно сжатые сроки. Не знаю, как долго продолжались разговоры на кухне, но когда обе дамы вернулись в комнату, то были озадачены чрезвычайно. Удивлению женщин не было предела — таз оказался пустым, карпы исчезли бесследно, именно бесследно — капли воды, оставшиеся после того как Мишка выловил злосчастных рыб, уже высохли, разделывал добычу и с наслаждением уписывал ее Мишка, благоразумно забившись под тахту, а насытившись, тотчас же снова улегся в свой ящик и к моменту возвращения поварих уже спал сном праведника и даже слегка посапывал во сне.

Куда же подевались рыбины? Ломая голову над этой загадкой, но так ее и не решив, теща повернулась к дочери, та, в свою очередь поразмышляв над проблемой, почему-то пристально поглядела на меня:

— Это, конечно, твои с Васькой штучки? Ну, пошутил, а теперь отдай рыбу, мама же не успеет ее приготовить!

Я-то сразу смекнул, о чем идет речь, — приметил на потешной Мишкиной мордочке несколько блеклых чешуек — все, что осталось от злосчастных рыбех. Но выдавать друзей не в моих правилах, поэтому пришлось наводить тень на плетень, как-то выкручиваться, но в конце концов признаться. Теща закатила истерику, обрушивая на мою и Мишкину голову страшные проклятия, истерика грозила затянуться, но ее прекратил вернувшийся домой юбиляр. Узнав, в чем дело, он расхохотался и успокоил взбесившуюся супругу трогательными словами сочувствия, произнесенными проникновенным голосом:

— Проворонила рыбку, дорогая? Сама виновата — не хлопай ушами.

Теща ничего не ответила, но с этой минуты завела своеобразный дневник, куда каллиграфическим почерком подробно заносились все бандитские деяния медвежонка и соответственно давалась оценка преступному бездействию его неразумного хозяина. Дневник заполнялся быстро, и рано или поздно мне должен был быть предъявлен серьезный счет. Учитывая диалектический закон перехода незначительных и скрытых количественных изменений в качественные, мне следовало поразмыслить, и как можно скорее, о радикальном решении проблемы — куда девать медвежонка. Время работало против нас с Мишкой, так как рос он не по дням, а по часам, к осени основательно вымахал, и становилось ясно, что оставлять его в коммунальной квартире, в комнате, где жили четверо взрослых людей, абсолютно несовместимых по сотне разных параметров друг с дружкой, совершенно невозможно, тем более что медвежонок, взрослея, практически неуправляемый и раньше, становился просто невыносимым.

К счастью, нашлось все-таки одно средство, оказывавшее на медвежонка совершенно потрясающее воздействие, которого он боялся как огня и которое, будучи совершенно безобидным и безболезненным, всегда давало положительный эффект.

Настоящие дрессировщики, разумеется, знают, как следует обращаться с дикими, неожиданно выхваченными из лона родной природы животными, по стечению обстоятельств оказавшимися в неволе. Но как быть непрофессионалу, пребывающему в своем доме, что называется, лицом к лицу с диким существом, которое если и не предпринимает в данный момент против своего хозяина каких-либо агрессивных действий, тем не менее абсолютно непредсказуемо, и никому не известно, что придет этому существу в его головку в следующую минуту.

Поведение моего медвежонка постоянно навевало подобные мысли, его неисчислимые проделки давали окружающим обильную пищу для размышлений, вынуждали искать какие-то пути и способы обуздания Мишкиного неукротимого нрава. С моей точки зрения, медвежонок был существом очаровательным, по мнению членов моей семьи он был отъявленным хулиганом и сущим разбойником, совершенно не умеющим себя вести, не поддающимся ни на какие увещевания, укоры и угрозы, живущим по принципу «что хочу, то и сворочу», а сворачивал и крушил звереныш все, что попадало под его тяжелую лапу.

А попадало, к сожалению, многое, причем значительная часть попавшего, несмотря на принимаемые нами меры, после жарких Мишкиных объятий имело жалкий, истерзанный вид либо просто приходило в полную негодность. Как уже говорилось, с предметами домашнего обихода Мишка расправлялся яростно и быстро отгрызал ножки стульев, измочаливал веники, рвал на мелкие кусочки половики, а уж если случалось ему вскочить на тахту, домашние скопом бросались на медвежонка, силясь спасти то, что на тахте лежало, невзирая на опасность быть укушенным либо поцарапанным (к счастью, когти у Мишки были тупыми), сгребали его в охапку и спускали на пол.

Уходя из дома, мы теперь были вынуждены привязывать его к батарее центрального отопления, и всякий раз при этом содрогались от мысли, что Мишка, поднатужившись, ее разломает, лишит наше жилище тепла, зальет его кипятком. Нужно было что-то делать, искать способы убеждения, воздействия на косолапого безобразника, причем они должны быть прежде всего безопасными, безболезненными, а главное, эффективными.

Поскольку все испробованные до этого способы никаких результатов не дали, а тещино «хорошенько отдубасить», высказанное в сердцах после скорбного созерцания изжеванной продырявленной кофты, было с негодованием отвергнуто, с рационализаторским предложением выступил тесть, после продолжительного молчания глубокомысленно изрекший:

— Неплохо бы выстрелить у него над ухом, когда он спит. Мы в армии своего старшину так воспитывали.

— Дельно, — оживился навестивший меня Васька. — Двустволка у вас имеется, тащите ее сюда, сейчас устроим салют наций. Картечью! Дуплетом!

Тесть с грохотом отодвинул стул, я нарочно не вмешивался, желая посмотреть, как поведет себя в этой ситуации теща. Я был уверен, что хитрющий Васька поддержал предложение главы семейства исключительно из озорства, чтобы увидеть, что будет дальше. Уж кто-кто, а Рыжий прекрасно понимал, что палить из охотничьего ружья в московской квартире немыслимо. Но, видимо, понимал это не только он один — теща с недоумением воззрилась на поглаживающего свою мефистофельскую бородку супруга. Недоумение сменилось негодованием:

— Но вы же повредите потолок! Медведь ваш, слава Богу, по потолку еще не бегает, только пол испортил, а вы теперь на потолок замахнулись. Что же это такое в самом деле! Мы что, в берлоге живем?

— В потолок мы стрелять не будем, не беспокойтесь. В стену жахнем. Заодно и дырку пробьем, будете с соседкой, не выходя из комнаты, общаться, — невозмутимо успокоил Васька. Тесть, задумчиво пощипывая бородку, сел и замолчал — юмор он воспринимал с трудом.

Разговор закончился ничем; стоящих предложений обсуждалось немало, но все они по тем либо иным причинам были отвергнуты. Так ничего и не придумав, мы разошлись, очень недовольные друг другом, мысленно упрекая всех в недомыслии, неспособности мыслить конструктивно, чтобы каким-то образом решить сложную проблему. Упрекали всех, кроме себя.

И все же проблема была решена, к великому счастью, нашлась и на Мишку управа. И как это ни удивительно, управа являла собой обыкновенную газету, хотя, стоп-стоп, похоже, написав так, я слегка погрешил против истины, ибо не совсем точно выразил свою мысль. Не о любых газетах идет речь, а о газете вполне определенной…

Впрочем, расскажу все по порядку. Как-то раз выведенная из себя теща — медвежонок зачем-то отгрыз каблук у ее туфли, — стремясь дать выход охватившим ее чувствам, взяла со стола газету и хлопнула Мишку по загривку. И, хотя удара проказник даже не почувствовал, шелест газетных листов его встревожил, похоже, даже испугал. Помахав свернутой в трубку газетой, женщина немного успокоилась, медвежонок спрятался под стол и просидел там довольно долго, меня же его необычное поведение, а главное, странная неадекватная реакция на наказание озадачили, и я решил на досуге, когда домашние уберутся по своим делам, немного поэкспериментировать.

Результаты эксперимента превзошли все ожидания, медвежонок газетной дубинки явно побаивался, на удар свернутой в трубку газетой он конечно же не реагировал, но, испуганный звуком хлопка, прижимал уши. Я хлопнул Мишку газетой еще и еще, медвежонок оставил мяч, с которым играл, и заковылял под стол. Но самое удивительное было впереди. Продолжая экспериментировать, я развернул газету, взял ее за края и резко встряхнул — газетные листы зашелестели, Мишка сжался в комок, кинулся к своему ящику, залез в него и затаился — шелест газетного листа привел его в ужас.

Злорадно улыбаясь, еще не веря своей удаче, я снова затряс газетой, заставив Мишку выскочить из ящика и заметаться по комнате. Но я повсюду его настигал. Мишка сжался в комок, обхватил голову лапами, но нужно довести начатое до конца, а быть может, во мне проснулись садистские наклонности? Нет, разумеется, но эксперимент следует закончить во что бы то ни стало, и я снова зашелестел газетными листами, повергнув бедного медвежонка в смятение. Он заметался по комнате, прыгнул в ящик, выскочил оттуда, в панике нырнул под стол, но я достал его и там, тогда он забегал кругами, причем бежал так, что угнаться за ним было невозможно, я даже представить себе не мог, что неуклюжие косолапые топтыгины способны развивать такую скорость. Уморительные шараханья и метания медвежонка были удивительно смешны; гоняясь за несчастным страдальцем по комнате, потрясая газетой, я ликовал — нашлось, нашлось наконец средство воздействия на Мишку, причем средство совершенно безобидное, доступное каждому, члены нашей семьи теперь будут способны себя защитить.

Впрочем, как выяснилось, кое в чем я все-таки ошибся: средство оказалось не столь уж безобидным. Отрабатывая методы и приемы бескровного воздействия, осуществляемого без применения физического насилия, я довел запуганного медвежонка до того, что с ним случилась медвежья болезнь… Это остудило меня, но, моя и протирая пол, я все-таки радовался — теперь жизнь у нас наладится и грозные тучи, нависшие над буйной Мишкиной головой, рассеются.

В общем, так и произошло, на какое-то время напряжение удалось снять, и вопрос о том, что делать с медвежонком, больше не возникал. Увы, недолго. Но о том, что было впоследствии, я расскажу несколько позже, а сейчас же замечу, что, как это ни удивительно, средством воздействия на медвежонка могла стать не всякая газета, а только газета «Правда», орган Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, главная газета страны, что, впрочем, и неудивительно, ибо не зря наши вожди называли ее силой, организующей и направляющей. Прочие же газеты, повторяю, на Мишку никакого влияния не оказывали, совершенно его не трогали, ими можно было шуршать и шелестеть сколько угодно, но медвежонок на них никакого внимания не обращал.

— Вот что значит сила печатного слова, — заметил по этому поводу Марк, когда я ему наглядно все продемонстрировал: до этой минуты Марк мне не верил, полагая, что я его разыгрываю.

— Ну и как ты это все объяснишь?

— Честно говоря, не знаю. Возможно, шелест газетных листов напоминает медвежонку какие-нибудь лесные шорохи, связанные с неприятными ощущениями, с какой-то опасностью. Впрочем, не убежден…

Заданную нам Михаилом Юрьевичем и всесоюзной газетой загадку выяснить так и не удалось, знакомый наборщик одной из московских типографий высказал предположение, что все зависит от сорта и качества газетной бумаги. Вряд ли с этим утверждением можно согласиться…

И все же вопрос о том, что мне делать с медведем, хоть его и удалось временно отодвинуть, окончательно с повестки дня снят не был и периодически возникал, порождая споры и недовольство домашних. И естественно — Мишка рос как на дрожжах и соседство с ним в тесной комнатке становилось все более и более малоприятным, не говоря уже о том, что в нашем коммунальном муравейнике было немало детей, которые любили с Мишкой играть, возиться, причем обе стороны так увлекались, особенно когда устраивали борцовские схватки на ковре, что одна из сторон подвергалась серьезной опасности: в пылу «сражения» Мишка, наделенный чудовищной силой, мог кого-то основательно помять, а то и поранить. Я, конечно, понимал, что медвежонка надо куда-то пристраивать, что необходимо позаботиться о его дальнейшей жизни, и занимался я этой проблемой активно, частенько вспоминая моего таджикского друга Эксонджона Усманова, страстного любителя животных, у которого дома был целый зоопарк…

Глава вторая Душа к природе потянулась

Рослый, широкоплечий таджик Эксонджон Усманов, закончив работу, вытер взмокший лоб и взглянул на часы: до вечера еще далеко, пожалуй, удастся съездить на Чумчук-Арал. Умывшись, Усманов завел свой старенький «Москвич» и отправился в путь.

Заходящее солнце золотило кремнистые красноватые горы, змеей вилась малахитовая лента реки, вздымались к бледно-голубому небу высокие ветвистые деревья, тихо шелестела тревожимая теплым ветерком листва, густая поросль прибрежных трав. Воробьиный остров, по-таджикски Чумчук-Арал, правильнее было бы назвать зеленым, он сплошь зарос густой осокой, камышом, утопал в буйной зелени. А воробьев здесь ничуть не больше, чем в городе, голубей, правда, много…

У отца Эксонджона тоже были голуби, птиц старик очень любил. Старательно приваживал окрестных изящных горлиц, желтоклювых майнушек, в саду, в клетках, подвешенных к яблоням, плавно качались кеклики — красивые горные куропатки.

Голуби жили в забранной частой металлической сеткой голубятне. Каких только здесь не было! Зобастые воркуны, трубачи с пышными хвостами, мохноногие турманы, дутыши… Когда птицы, рассекая сильными крыльями еще прохладный и чистый утренний воздух, дружно взмывали в небо, маленький Эксонджон замирал. Он часами наблюдал за рыжими турманами, которые постоянно кувыркались в воздухе, выделывая немыслимые кульбиты, переворачивались через крыло, через хвост. Порой голуби затевали ссору, особенно часто так было, когда им подсыпали корм. Отец разгонял драчунов, взъерошенные соперники обиженно расходились в стороны, чтобы через минуту дружно клевать зерно.

— Голуби тебя слушаются, папа!

— Животные любят доброе слово…

Осенью выезжали в горы. Небольшой ишачок, независимо помахивая хвостом, неторопливо брел узкой и обрывистой горной тропой. Эксонджон обычно сидел позади, держась за отцовский кушак, не спуская глаз с сокола, застывшего изваянием на отцовской руке. Сокол сидел неподвижно, готовый ежесекундно взлететь. Эксонджон любовался гордой и ловкой птицей, и, хотя жалел зайцев и куропаток, которых сокол замечал с высоты, преследовал и в конце концов настигал, мальчик с нетерпением ждал, когда отец вновь пустит добычливого хищника в стремительный полет.

Однажды отец принес домой щенка — кудлатого, мокрого, несчастного.

— Плохой человек выбросил его на улицу, а я подобрал. Собаки хороший народец, бери, сынок, воспитывай, старайся погасить его обиду. Пусть не держит зла на людей.

Пес вырос смышленым, Эксонджон брал его с собой на базар, собака важно шествовала с корзиной. Купив овощи и фрукты, мальчик прикрывал их газетой и отправлял четвероногого друга с покупками домой.

Батыр, держа в зубах тяжелую корзинку, трусил по улицам, скашивая янтарные глаза на встречных собак, и словно извинялся перед ними: «Простите, братцы-сестрицы, видите, я занят…» Вечерами вся семья поливала огород, воду носили из хауза — маленького зацементированного бассейна. Батыр тоже работал, очень ловко черпал воду маленьким ведерком и приносил хозяину, мальчик восхищался сообразительностью собаки. Много лет спустя, вспоминая о начале своего удивительного увлечения, Усманов обязательно рассказывал о Батыре:

— С тех пор душа моя к природе потянулась…

На луг, где неосмотрительная волчица устроила свое логово, вышла косилка. Ножи срезали двух волчат, последний уцелел. Валяться бы ему рядом с прочими, да вступился Усманов, попросил помиловать звереныша. Дехкане переглянулись — с волками у них были давние счеты, но Эксонджона в кишлаке уважали: всякую живность собирает, быть может, станет большим ученым…

Волк, он и есть волк, серый разбойник, и, как его ни корми, он, согласно пословице, все равно в лес смотрит. Да и не только туда — зимой любит заглядывать в курятники, овчарни, изредка наведывается и в коровник, а подчас не прочь и оплошавшую собаку утащить. Родные отговаривали Эксонджона, соседи и вовсе всполошились — разломает зверь клетку, больших бед наделает. Однако волк вел себя вполне прилично, не шкодил, кур и цыплят не трогал, был, опровергая тысячелетнюю свою нелестную характеристику, смирен и добродушен, весело играл с козлятами, мирно спал рядом с теленком. Хозяина слушался беспрекословно, охотно и быстро выполнял все его приказания. Уволенный в запас пограничник, поглядев на играющего с волком Эксонджона, поразился:

— Он у тебя выдрессирован, как служебная собака!

— Нашего Эксонджона все слушаются, — восторженно заметил соседский мальчишка, оседлавший высокий, растрескавшийся дувал. — Даже ежик.

И в самом деле было так, что все животные, попав в «Живой уголок» Эксонджона, обретали одну характерную черту: они, что называется, души не чаяли в своем хозяине, и стоило ему появиться во дворе, как сразу со всех сторон сбегались, слетались, сползались те, кто содержался на воле, обитавшие же в клетках и вольерах поднимали неистовый визг, писк, вой, метались по своим тесноватым помещениям, не сводя преданных глаз с Эксонджона. Конечно же он выпускал их из заточения, давал возможность порезвиться, побегать по двору, для четвероногих это становилось настоящим праздником, они носились из конца в конец, ошалев от призрачной свободы, а вдоволь набегавшись, окружали хозяина, терлись о его ноги, лизали ему лицо и руки. Даже длинноухий ежик Борька, смешное, сугубо ночное создание, Бог весть как разузнав, что хозяин находится во дворе, торопливо покидал свою лежку и, стряхивая на ходу с ощетинившихся игл палые листья, спешил ткнуться черным влажным рыльцем в хозяйский сапог. Усманов чесал ежу за ухом, зверек сопел и хрюкал от наслаждения, но стоило кому-то чужому приблизиться, ежик тотчас же сворачивался клубком и лежал так до тех пор, покуда человек не уходил.

Волк между тем отъелся, заматерел; широкогрудый, пушистый, он был очень красив. Однажды спустившийся с гор старик чабан, приехавший навестить племянника, зашел полюбоваться на его домашний зоопарк, долго ходил от вольеры к вольере, от клетки к клетке, одобрительно цокая языком, но внезапно остановился пораженный, жестом крайнего изумления прикрыл ладонью рот и горестно покачал головой:

— Что ты наделал, несчастный! Держишь баранов вместе с презренным волком! Видно, Аллах помутил твой разум — разве ты не знаешь, что вытворяют эти бандиты на пастбищах? Их нужно уничтожать. Беспощадно уничтожать всех до одного!

— Не тревожьтесь, аксакал, мой Серый овечек не тронет.

— И это слова мужчины?! У нас в горах даже малые дети знают, что вытворяют волки!

Но Серый ничего предосудительного «не вытворял», винить его было не в чем. Много лет прожил он бок о бок с баранами и телятами и ни разу никого не обидел.

А «Живой уголок» Эксонджона Усманова тем временем разрастался, щедрая природа Таджикистана тому способствовала. Появился у Эксонджона красивый винторогий козел, знакомые охотники привезли в мешке маленького дикобраза, дети, возвращаясь из летних лагерей, приносили черепах и степных удавчиков, геологи однажды приволокли разъяренного варана, пойманного где-то в туркменских песках; мощные челюсти пресмыкающегося были крепко связаны. То и дело из-за глинобитного дувала доносились голоса:

— Эй, хозяин! Эксонджон-ака! Принимайте подарки!

Усманов устроил террариум, для варана пришлось соорудить специальное помещение. Затем появились и ядовитые змеи — кобры, эфы, щитомордники. Эти отнюдь не безопасные существа доставляли Эксонджону немало хлопот, но расставаться с ними не хотелось.

С каждым днем Усманову прибавлялось работы, хватало и забот: нужно было хорошенько изучить норов и наклонности многочисленных питомцев, знать, чем их кормить, уметь, если понадобится, оказать животному медицинскую помощь. Усманов расспрашивал чабанов, зоотехников, охотников, ветеринарный врач из Душанбе подарил ему трехтомник Брема; труды выдающегося, всемирно известного ученого произвели на жителя кишлака большое впечатление. Эксонджон неоднократно перечитывал их, делая необходимые выписки.

Помогали Усманову не только книги. Когда в областной город приезжал передвижной зоопарк, Усманов подолгу расспрашивал сотрудников, как нужно ухаживать за животными, чем их кормить. Глубокой осенью в город приехал Новосибирский зоопарк, один сотрудник которого вскоре заболел. Узнав об этом, Усманов предложил свою помощь. Целый месяц, взяв отпуск (к тому времени Эксонджон уже освоил профессию водителя и работал на автобазе), Усманов трудился в зоопарке, где частенько советовался по тем либо иным вопросам, связанным с содержанием животных в неволе, с научными сотрудниками, а те с радостью помогали пытливому, немного застенчивому юноше.

Незадолго до отъезда в зоопарке случилась беда — тяжело захворал потешный медвежонок Улан. Маленький, страшно исхудавший, он угасал буквально на глазах. Работники зоопарка делали все возможное, но зверенышу становилось все хуже и хуже.

— Придется усыплять, больше ничего не остается, — проговорил расстроенный директор зоопарка. Усманов, стоявший возле бокса, где на соломе, бессильно откинув голову, лежал и часто-часто дышал умирающий медвежонок, услышал разговор директора с сотрудниками зоопарка.

— Пожалуйста, отдайте зверя мне. Вместо зарплаты…

— То есть как — вместо зарплаты?! И зачем он тебе? Шкуру хочешь продать? Напрасно — ничего на этом не заработаешь.

— Я Улана вылечу. А деньги мне, пожалуйста, не платите, ведь медвежонок стоит дорого.

Директор пожал плечами:

— Заработанное ты получишь полностью. Мы нарушать трудовое законодательство не собираемся. А зверя так и быть забирай: мы его спишем по акту.

Директор еще что-то говорил, отдавал какие-то распоряжения, но Усманов не слушал, он съездил домой за одеялом, закутал медвежонка, как младенца, взял на руки и привез Улана в свой «зоопарк». Ехал на автобусе, прижимая к груди впавшего в беспамятство медвежонка, а сердце радостно стучало — медведя в коллекции Усманова еще не было…

Транспортировка особого труда не составила, напротив, «молодому папаше», как Эксонджона окрестили пассажиры переполненного автобуса, даже уступили место. Знали бы ехавшие с базара женщины, какого ребеночка везет этот высокий парень в старенькой тюбетейке!

Предстояла длительная борьба за жизнь животного. От пищи медвежонок отказывался, он настолько ослабел, что, очнувшись от бессознательного состояния, не мог шевельнуться, лежал совершенно без движения, только маленькие ушки чуть заметно вздрагивали. Усманов подоил козу, раздобыл у соседки соску, взял медвежонка на руки.

— Пей, Уланчик, пей…

Поместив медвежонка в клетку, уложив его на подстилку из мягкого, душистого сена, Усманов отправился в горы. Карабкался на крутые склоны, заглядывал в расселины скал, собирал лекарственные растения и травы. Вернулся затемно и, не отдохнув, принялся готовить настойку, варить отвар. Шесть недель возился с медвежонком — лечил, отпаивал козьим молоком, кормил с ложки манной кашей, в которую подмешивал сдобренное медом целебное снадобье. И труды увенчались успехом, Улан выздоровел.

Прошли годы, Улан стал громадным, могучим зверем — когда он вставал на задние лапы, головой упирался в потолок своей клетки. Добротная, она была сработана из толстых металлических прутьев, надежно сваренных, — удержать натиск такого гиганта непросто. Глядя на матерого медведя, вряд ли кто-нибудь мог подумать, что его вернули с того света, вырвав у «человечьей болезни» — воспаления легких, и сделал это простой человек в рабочей спецовке с обожженным солнцем лицом и добрыми карими глазами…

Оставим ненадолго могучего Улана и познакомимся с другими питомцами Эксонджона Усманова. Но к Улану мы еще вернемся, бедному медведю пришлось немало испытать…

Какой же зоопарк без обезьян? Все началось с того, что возвратившийся из зарубежной командировки инженер привез в подарок жене двух обезьянок. Женщина не смогла по достоинству оценить столь ценный дар, так как проворные обезьянки переколотили дома всю посуду, а затем вообще поломали все, что можно было сломать. В результате возник семейный конфликт, запахло разводом, и инженер заметался по городу, умоляя знакомых выручить его из затруднительного положения. Все инженеру очень сочувствовали, но от обезьян решительно отказывались. Выручил беднягу Усманов, обезьянок забрал, и самое удивительное, что у него проказницы вели себя образцово, ничего не ломали, не портили. По всей вероятности, потому, что Усманов, к этому времени поселившийся в пригороде Ходжента, крупного областного центра, жил в просторном собственном доме, а свой «Живой уголок» разместил в большом, огражденном высоким дувалом саду, где многие питомцы Усманова получили возможность резвиться среди деревьев и густого кустарника, купаться в протекавшем через сад арыке, то есть находились как бы в естественных условиях.

«Живой уголок» Усманова тем временем расширялся и пополнялся. Эксонджон купил третью обезьянку, четвертую ему привезли знакомые из Африки. Были среди питомцев Усманова беркуты и грифы, павлины, королевские фазаны, куры-бентамки, страусы, черные и белые лебеди, дикие утки, улары, на редкость беспокойное семейство лис, куницы и бобры. Появился даже крокодил, которого привезли с Кубы. Усманов выкопал в саду еще один хауз, зацементировал его, обнес высокой сеткой, крокодил с наслаждением плавал и нырял, взбаламучивая хвостом воду, а в перерывах между купаниями грелся на солнышке.

Постепенно Усманов установил контакты со многими передвижными и стационарными зоопарками страны, обменивался с ними животными, пополняя свою коллекцию, раздобыл бухарских оленей, крупных попугаев ара, пони.

— Все у тебя есть, Эксонджон, — говорили друзья. — А царя зверей нет!

Усманов задумался и, когда в Ходженте появился очередной передвижной зоопарк, после долгих дипломатических переговоров совершил обмен — зеленую мартышку, павлина и пони обменял на двенадцатидневного львенка. Вот с кем пришлось повозиться!

Львенок попался хилый, никудышный, вскоре он заболел и едва не погиб, пришлось Усманову мобилизовать все свои знания и силы, вновь и вновь перечитывать верного своего советника Брема, консультироваться с ветеринарами — и болезнь удалось победить, львенок поправился. Несколько месяцев спустя он весело носился по двору наперегонки с собаками и козлятами. Вскоре Усманов перестал выпускать льва из клетки, изредка водил его по кишлаку на толстой цепи, возил в своем «Москвиче» в находящийся на окраине города гараж, в котором Усманов работал.

Иногда приходилось по делам приезжать в центр города со львенком. Такие поездки Усманов не любил, не хотел привлекать к себе внимания, однако поделать с человеческим любопытством ничего не мог: завидев за задним стеклом машины не раскрашенную дурацкую куклу, не львенка из папье-маше, а настоящего, живого, с блестящими зелеными глазами, водители обалдевали; за обшарпанным красным «Москвичом» выстраивался длинный хвост, машины сопровождали Усманова повсюду и не раз задерживали движение, способствуя возникновению «пробок».

Когда львенок подрос, подобные поездки прекратились — появляться с хищником на людях Усманов не рисковал. Он вообще осуждал любителей, которые держат у себя дома диких животных, подвергая риску и себя и окружающих, не уставая повторять всем, что легкомысленное, панибратское обращение с дикими животными может быть чревато серьезными последствиями. Сам Усманов никогда не выпускал из клеток взрослых животных и никому, даже членам своей многочисленной семьи, не разрешал общаться с ними, оставляя безраздельное право контакта с животными только за собой. Кормили обитателей «Живого уголка» дети Усманова с соблюдением разработанных отцом правил и норм техники безопасности.

Численность населения «Живого уголка» продолжала возрастать, появились еще два львенка, антилопа сайга, камышовые коты. Однажды Усманову привезли… дельфиненка. Для него приготовили просторный хауз, наполненный чистой и холодной водой, дельфин долго плавал и резвился в бассейне, но Усманов вовремя понял, что сырдарьинская вода хороша не для всех, и с дельфиненком пришлось расстаться.

С питанием животных у Усманова особых проблем не было: щедрая земля Таджикистана в изобилии поставляла различные овощи и фрукты, плоды и растения, что же касается хищников, то они довольствовались тем, что Усманову удавалось получить на бойне. На содержание зверинца Усмановы расходовали немалые деньги, каждый работающий член большой семьи отчислял в фонд «Живого уголка» часть своего заработка.

Слухи о шофере, создавшем собственный зоопарк, распространились по республике, а вскоре Эксонджон стал известен и далеко за пределами Таджикистана. Произошло это вскоре после того, как Усманов организовал по просьбе своих земляков выставку животных в городском парке, на омываемом Сырдарьей островке Чумчук-Арал. Здесь, в тени развесистых чинар и тополей, и разместилась первая в Советском Союзе частная выставка животных из коллекции простого шофера.

Маленький островок преобразился. Еще недавно значительную часть его занимало зловонное болото, многочисленные отдыхающие сюда не заглядывали, устраивались на галечном пляже. Рыболовы облюбовали кривую песчаную косу, спортсмены, тренировавшиеся на байдарках и каноэ, занимались на противоположном берегу реки. Большая же часть земли пустовала, пока не пришел сюда фронтовик Турсунбой Бегматов, приятель Усманова, потерявший под Сталинградом весь свой полк. В память о погибших товарищах ветеран посадил на острове тысячу двести тополей, гранатовых, персиковых, абрикосовых деревьев, яблонь, черешен, слив, высадил тысячи и тысячи розовых кустов. Вместе с помогавшим ему Усмановым Бегматов осушал заболоченную землю, вспахивал, рыхлил и удобрял почву, вновь и вновь сажал деревья и цветы, заботливо поливал их дважды в день и создал уникальный мемориал, назвав его «Вечно живые».

На Чумчук-Арал хлынули туристы, в воскресные дни здесь было особенно многолюдно. Дети и взрослые толпились вокруг клеток с животными, смеялись, фотографировались рядом с ними, местные художники приезжали сюда на этюды, многие приезжали издалека, всем хотелось посмотреть на зоопарк, созданный трудом одного человека. Добровольные помощники Усманова — школьники и студенты — ухаживали за животными, чистили клетки; завели специальную книгу отзывов и предложений, она заполнялась восторженными записями:

И таких записей много, очень много…

Солнечным воскресным утром Воробьиный остров особенно многолюден: посетители подолгу простаивают у каждой клетки, особенно задерживаются возле обезьянника, с улыбкой наблюдают за ужимками и гримасами макак, прыгающих по перекладинам, рассматривают дикобразов, павлинов, останавливаются у клетки льва, молодого красавца Руслана.

Когда безжалостное полуденное солнце зависает над головой и жара становится нестерпимой, разумнее всего укрыться под зеленым шатром деревьев, но люди все же не расходятся в надежде, что им повезет: в этот час на остров приезжает потрепанный красный «Москвич». Завидев знакомую машину, животные прыгают и мечутся в клетках, воют, визжат, скулят, пищат — в общем, всеми доступными способами проявляют неподдельную радость, встречая прежнего хозяина. (Год от года сдавало здоровье, и Усманов подарил свою коллекцию городу.) Эксонджон переходит от одной клетки к другой и для каждого зверя находит ласковое слово, для каждого припасен в большой брезентовой сумке лакомый гостинец.

А потом начинаются чудеса. Усманов входит в клетку льва, Руслан ластится, кладет Эксонджону на плечи тяжелые лапы. То же самое делают волки и могучий великан Улан. Восхищенные посетители восторженно аплодируют простому шоферу, сумевшему не только вырастить и приручить диких зверей, но и привить им любовь и нежность к человеку.

— Я люблю животных, и они отвечают мне тем же, — объяснял зрителям Усманов. — Дрессировщиков на свете немало, они умеют обращаться с животными, знают их повадки, изучают норов и достигают прекрасных результатов. Чего только не увидишь в цирке! Я уже не говорю о собаках, это настоящие наши друзья, на редкость смышленые. Поражают трюки, проделываемые в цирке слонами, медведями, лошадьми. Говорят, в Москве есть артист, который дрессирует кошек!^[4] Вот уж ни за что бы не поверил, что кошку можно дрессировать, у меня, по крайней мере, отношения с ними как-то не заладились. К тому же я не дрессировщик, нет. Мне от животных ничего не нужно, я не заставляю животное работать, выполнять тот или иной номер, я только требую, чтобы зверь подчинялся моей воле, был послушен. Не более.

Чехов говорил, что заяц, если его бить, может спички зажигать. Великий писатель, конечно, шутил. Но животные понятливы и быстро соображают, что человек от них требует. К сожалению, некоторые укротители, укрощая своих питомцев, их бьют, таких я презираю. За всю свою жизнь я ни разу не ударил животное, и не было случая, чтобы животные причинили мне хоть малый вред. Лаской, только лаской можно сделать чрезвычайно много. Посмотрите, как льнет ко мне Руслан. А ведь это лев! Поглядите, наконец, как радуется моему приходу Улан, а у этого медведя есть все основания ненавидеть весь человеческий род. Люто ненавидеть!

…Еще несмышленышем Улан столкнулся с человеческой жестокостью. В ту пору он был, как и большинство животных его возраста, порядочным шалуном и проказником и каким-то неведомым способом сумел однажды днем выбраться из клетки. Очутившись на свободе, медвежонок захотел поближе познакомиться с окружающим миром, с кишлаком и, выскочив на улицу, оказался в компании женщин, стирающих в арыке белье и о чем-то судачивших, и своим неожиданным появлением перепугал их насмерть.

Послышались душераздирающие крики, на улицу высыпал народ. Одна из женщин истерически кричала, что зверь растерзает детей, ее поддержали остальные, оторопевший медвежонок ничего не понимал и, хотя испугался, все же нашел в себе силы пойти к людям — ждал ласки, чего-нибудь вкусненького. И тогда на него обрушился первый кол.

Медвежонок заметался по узкой улице, бросался от дувала к дувалу, и всюду его встречами дрекольем, били наотмашь, молотили увесистыми суковатыми дубинами, вспарывая шкурку. Ища спасения, Улан пустился наутек, толпа, вооруженная кирками, ломами, лопатами и прочими «подручными средствами», с воинственными воплями помчалась за ним, медвежонка быстро догнали, отрезали ему путь к отступлению.

Медвежонок кричал тонко, по-детски пронзительно, но его упрямо продолжали бить, били безжалостно, его убивали.

Крики и гомон услышали на сельской автобазе, какой-то мальчишка ворвался в распахнутые ворота:

— Дядя Эксонджон! Вашего медвежонка бьют!

Усманов остолбенел. Тяжелый гаечный ключ выпал из рук, со звоном ударился о камень, срикошетил, стукнул по колену, но Эксонджон даже не почувствовал боли, стоял, недоумевающе глядя на мальчика…

А бедному зверенышу приходилось совсем худо, окружившая его разъяренная толпа, осмелев, набросилась на прижавшееся к глинобитному забору перепуганное создание и, выражаясь языком официального лица — участкового милиционера, расследовавшего впоследствии это происшествие, — оказала на возмутителя спокойствия «усиленное физическое воздействие».

— Скорее, дядя Эксонджон! Ведь его убьют!

Усманов выбежал за ворота, молодой шофер Саид, ремонтировавший поблизости самосвал, поспешил за ним, из ямы, над которой громоздился другой грузовик, выскочил еще один водитель, и все трое помчались навстречу орущей, улюлюкающей толпе.

Усманов бросился ей наперерез, седой, нездоровый человек, прижимая руку к сердцу, мчался со всех ног. Перескочив через дувал, он пробежал огородами и, выбежав на улицу, замер: медвежонка загнали в угол, в тесную щель между сараями, и какой-то доброхот занес над ним острую пешню.

— Стой! Остановись, гад!

Усманов гаркнул так, что его услышали на противоположном конце кишлака. Толпа замерла, медвежонок, увидев хозяина, со всех ног кинулся к нему, обнял лапами, прижался всем телом, уткнулся в ноги Усманова и, захлебываясь в плаче, жаловался на людскую несправедливость. Он весь дрожал, крупные слезы стекали по окровавленной мордочке. Сжав тяжелые кулаки, нагнув голову, Усманов медленно пошел на толпу — и толпа подалась назад… Взяв израненного медвежонка на руки, Усманов зашагал к дому, товарищи молча шли следом за ним…

Улан вырос добрым, покладистым, но чего это стоило Эксонджону Усманову! Многие животные памятливы, сколько же терпения, усилий, ласки потребовалось, чтобы стереть из памяти измордованного медвежонка тот злополучный день…

Усманов был терпелив, не жалел времени, потраченного на воспитание травмированного и обозленного случившимся медвежонка. Медленно, не торопясь, исподволь Усманов повседневной лаской укрощал злобу, не позволив ей превратиться в холодную ненависть, умиротворял медвежонка, преодолевал вспыхнувшие у него, что было вполне естественно, страх и недоверие к людям и постепенно добился своего. Улан снова стал самим собой — веселым и жизнерадостным медвежонком, потешным и общительным, простил неразумным людям причиненное ему зло, простил и позабыл о случившемся благодаря неустанным заботам и благотворному воздействию Усманова.

Вместе с другими обитателями усмановского «Живого уголка» Улан очутился на Воробьином острове, где его поджидали, к сожалению, тяжелые испытания…

Миновала ласковая таджикская осень, прошла короткая дождливая зима, наступила весна, зацвели сады, загудели в теплом воздухе пчелы, а на Чумчук-Арал потянулись тысячи и тысячи экскурсантов, и все они останавливались возле клетки, в которой находился огромный бурый медведь. Могучий красавец Улан привлекал всеобщее внимание, около его клетки всегда было многолюдно, посетителям зоовыставки очень хотелось, чтобы медведь встал на задние лапы, и, когда это случалось, зрители дружно ахали: ну и гигант!

Но, как это ни печально, среди посетителей нашлись «шутники», решившие использовать доверчивость зверя для осуществления весьма и весьма, как им казалось, остроумных «фокусов». Накупив в ближайшей чайхане беляшей и самсы, они подкармливали зверя, который, к вящему удовлетворению зрителей, любил, схватив вкусный пирожок передними лапами, «всплывать» на задние и лакомиться подаянием, прохаживаясь перед публикой, словно благодаря ее за доставленное ему удовольствие.

Целую неделю Улан ежедневно получал жареные пирожки, теперь он еще издали узнавал своих благодетелей, и, когда юные меценаты, смеясь, приближались к клетке, медведь радостно рюхал и приветственно качал головой.

В тот день Улан столь же радостно поприветствовал своих знакомцев и, как обычно, получил от них причитающуюся ему порцию. Ухватив двумя лапами пирожок, медведь вкусно захрустел поджаристой корочкой и… взревел от нестерпимой боли — в глотку ему впился рыболовный крючок!

Обезумев, огромный зверь катался по дощатому полу, поднимая тучи пыли, расплющил в лепешку металлическую кормушку, попавшую под многопудовую тушу, опрокинул и сломал поилку; толстые прутья массивной решетки гнулись, как медная проволока, сотрясалась вся клетка, а стая затянутых в джинсы мерзавцев, хватаясь за животики, визжала от восторга — еще бы! Мишка-то, мишка — без музыки пляшет! Вот потеха!

Посетители зоовыставки, понятия не имевшие об истинной подоплеке случившегося, недоумевали — что произошло с мирным, добродушным Уланом? И диву давались, глядя на отчаянные прыжки и судорожные попытки медведя вытащить застрявший крючок. Но один паренек, видимо, о чем-то догадался и, вскочив на велосипед, помчался на автобазу.

Усманов смело вошел в клетку и тотчас же отпрянул к стене — обезумевший от боли медведь метнулся к нему, с силой ударился всей тушей о решетку, клетка затряслась, с потолка густо посыпалась пыль.

— Улан! Уланчик…

Усманов потрепал зверя по загривку, медведь встал на задние лапы, передними горестно обхватил оскаленную морду и стоял, раскачиваясь, как правоверный на молитве.

— Уланчик, Уланчик, нагнись. Нагнись же, мне не достать…

Медведь понял, неловко сел, задрал голову, возможно, так ему было чуточку легче. Усманов, засучив рукава, ухватил зверя за нижнюю челюсть, и тотчас раздался отчаянный женский крик:

— Не надо! Не надо!

— Надо! — Разжав медведю челюсти, Усманов всматривался зверю в пасть. — Отойдите все от клетки! Не мешайте работать!

Он долго не мог найти причину внезапно вспыхнувшей острой боли и все же наконец заметил торчащее вороненое жало. Но рыболовный крючок не так-то просто извлечь, он вонзается глубоко и удерживается с помощью специального ответвления, своеобразного стопора. Что же делать? Страстный рыболов Усманов знал, как трудно иногда снять с крючка пойманную рыбу. Что делать? Дергать или тянуть потихоньку?

Усманов дернул…

Выйдя из клетки, он вытер обильный пот и устало прислонился к стволу кряжистого шелковичного дерева. Позади тихонько рюхал и терся о решетку медведь, вдали галдели испуганные посетители выставки, не решаясь подойти ближе. Усманов постоял, бессильно уронив руки, затем, нашарив в кармане таблетку нитроглицерина, привычно смахнул ее с мозолистой ладони в рот, ссутулился и, волоча ноги, побрел к своему «Москвичу».

А местное хулиганье жаждало новых зрелищ, и вновь пошли в ход рыболовные снасти. На сей раз подонки применили прочнейшие щучьи и сомовьи крючки. В Сырдарье сомы в сотню килограммов не редкость, их ловят на толстые стальные крючья-тройники…

Сколько раз вытаскивал Усманов эти орудия пытки из щек, нёба, языка несчастного страдальца-медведя! И словно понимающий, что хозяин старается ему помочь, зверь не только не рычал, не проявлял малейшей враждебности, но даже и не шевелился, только лишь тихо постанывал, он верил вырастившему его человеку, верил и доверял и потому покорно переносил тяжелейшие муки. А человек очень рисковал, рисковал жизнью, безусловно, рисковал: страшные челюсти, мощные, способные уложить на месте быка лапы — все эти атрибуты своей власти зверь мог пустить в ход в любую минуту. — Весь могучий арсенал средств мог быть использован разом или по отдельности, а результат был бы лишь один… По словам очевидцев, настолько страшно было наблюдать за ходом этих операций, что люди не выдерживали и уходили, а женщины рыдали, умоляя Усманова не входить в клетку.

Но Усманов, невзирая на мольбы и увещевания, все же входил, входил столько раз, сколько требовалось для того, чтобы оказать бедняге Улану первую помощь. И что это была за помощь — примитивная, варварская: с некоторых пор Эксонджон, не имея возможности каким-либо образом прекратить акции негодяев, начал носить в кармане обыкновенные пассатижи, именно этот инструмент использовался при извлечении очередных рыболовных крючьев, которые «шутники» раз за разом всаживали, используя подбрасываемые лакомства доверчивому медведю. Усманов входил в клетку, и катающийся по полу от неимоверной боли Улан не только не набрасывался на Усманова, но и сразу же ложился на пол, покорно предоставляя человеку орудовать у него в пасти железными щипцами, он словно сознавал, что человек старается как-то ему помочь, облегчить его страдания, причиненные другими людьми.

И так продолжалось все лето, до конца августа, когда чаша терпения местных властей наконец переполнилась и милиция поймала отъявленных мерзавцев. Мучения Улана прекратились. Улан поправился, окреп, шерсть к зиме отросла гуще, отливала в скупых солнечных лучах бронзой. По-прежнему медведь привлекал всеобщее внимание, вызывая удивление и восхищение своим внушительным видом. Но это был уже не тот тихий и мирный Уланчик, так любивший играть с детьми, — жестокие страдания, выпавшие на его долю, не прошли бесследно, они оставили черный осадок в медвежьем сердце. Внешне Улан остался таким же, каким и был, неповоротливым, медлительным увальнем, однако глубоко посаженные маленькие глазки зверя смотрели на людей угрюмо и все чаще и чаще загорались холодным огнем.

А возле клетки по-прежнему клубилась толпа, с утра и до вечера здесь грудились посетители, множество ребятишек разглядывали медведя, окликали его по имени; зверь равнодушно дремал. Впрочем, так только казалось, и, когда какой-то малыш протянул Улану конфету, мгновенно наступила развязка — ручонка осталась на полу, в судорожно сжатом замурзанном кулачке торчала злополучная конфета…

Рука дающего!

По городу вихрем пронеслась буря: убить медведя! Уничтожить!

Не стану рассказывать, как трудно было Усманову погасить разбушевавшиеся страсти, только убийства он не допустил. Да и виноват ли Улан?

Путешествуя по Таджикистану, я не раз слышал от разных людей рассказы о человеке, который держит у себя дома всевозможных животных. Утверждали также, что человек этот умеет разговаривать с животными, знает их язык, а они его понимают и любят. Эти рассказы я слышал в столице республики Душанбе, нечто подобное мне поведали в Кулябе, Гарме и других городах и селениях Таджикистана, в частности в высокогорном кишлаке Вешаб, расположенном в нескольких десятках километров от города Айни. Постепенно выяснилось, что интересующий меня человек живет в Ходженте. Там мне и удалось его разыскать.

Многие из тех, кто рассказывал мне об Усманове, подчеркивали, что он обладает некими особыми качествами — даром внушения, умением гипнотизировать животных, влиять на их поведение. Все эти черты придавали таинственному незнакомцу особое очарование и вызывали жгучее желание поскорее с ним встретиться.

Я гостил у Эксонджона Усманова неделю. Все это время он рассказывал о своих питомцах и очень скудно и нехотя о себе. Потом мы поехали на Чумчук-Арал, и я своими глазами увидел, какое радостное смятение и переполох вызвал своим появлением у обитателей постоянной зоовыставки Усманов.

Я, конечно, спросил Эксонджона, владеет ли он тайнами гипноза, Усманов усмехнулся:

— В молодости нечто подобное действительно было. Человек выполнял то, что я ему мысленно приказывал. Приказания были несложными — подойти к столу, подвинуть стул, поднять с пола упавший гвоздь и так далее. Узнав о моих способностях, друзья попросили меня пошутить над одним нашим общим приятелем. От меня потребовали внушить этому человеку, будто он находится на берегу реки, на пляже. «Пускай разденется и пройдет по улице нашего кишлака в чем мать родила». Мне это сделать было нетрудно, но стало жалко «подопытного»: что скажут его жена и дети, если глава семейства будет выставлен на всеобщее осмеяние? И я свою задачу упростил — оставил испытуемому трусы и майку. Затея удалась, но, видя растерянность разыгранного товарища, я поклялся никогда не пользоваться этими своими способностями и применяю их только по отношению к животным. Возможно, мне удается иной раз что-то им внушать, именно поэтому они меня понимают и слушаются. А быть может, во мне давно, как говорится, перегорело и никакой я не гипнотизер, не экстрасенс, просто занимаюсь всю жизнь животными, вот и приспособился к ним, а они в свою очередь ко мне. Животные, возможно, поддаются внушению, а быть может, это мне только кажется, просто животные меня любят, привыкают, привязываются ко мне, я же люблю их всех. Всех…

…История Эксонджона Усманова и его Улана вспомнилась мне, когда у меня возникли серьезные проблемы с моим сорванцом Мишкой.

А проблемы и впрямь были серьезными, собственно, одна-единственная проблема — куда девать медвежонка? Поначалу я отнесся к ней довольно легкомысленно, полагая, что стоит мне только заикнуться о том, что хочу презентовать какому-либо человеку или организации моего Мишку, так у меня его тут же с руками оторвут, да еще сто раз поблагодарят за столь необычный подарок.

Но не тут-то было! Оказалось, я жестоко ошибся в наивных своих расчетах и медвежонка, как впоследствии выяснилось, забирать у меня не спешили. Я же, пребывая в блаженном неведении, развил бурную деятельность, обратившись прежде всего к различным организациям, справедливо считая, что у них возможностей гораздо больше, чем у частных лиц. Кроме того, они, надо полагать, владеют какими-то подходящими помещениями и смогут приютить моего Мишку, создадут ему относительно сносные условия… Увы, все было иначе, совсем не так, как я себе представлял, — встречали меня холодно, иной раз сурово, а иногда, что называется, в штыки.

В первой же организации, куда я обратился, ошеломленные моей неслыханной наглостью и дерзостью сотрудники хорошенько отчитали меня, затем снисходительно выслушали мои пространные оправдания, бессвязные, похожие на жалкий детский лепет, одновременно с интересом разглядывая меня, словно неведомое, странное насекомое, невесть как залетевшее сюда чуть ли не с другой планеты, и в конце концов снизошли до объяснений, из которых выяснилось, что оценивают они мои умственные способности весьма и весьма невысоко:

— Подумать только! Предложить нам медвежонка!

После этого я был отфутболен к одной из ответственных сотрудниц, которой предстояло со мной окончательно разобраться.

Куда бы вы, уважаемый читатель, обратились, возникни у вас проблема, аналогичная моей? Ну, правильно, в зоопарк! То же самое, ничтоже сумняшеся, сделал и я, изложив строгой молодящейся даме в очках, к которой меня препроводили, свою просьбу. Уяснив суть проблемы, строгая дама, сдвинув очки на самый кончик внушительного носа, молчала, критически оглядывая меня, в то время как я, в свою очередь, поспешно оглядывал свой костюм, думая, что в чем-то испачкался, что-то разорвал, иначе почему она так смотрит — в чем, собственно, дело?

Пауза затягивалась, и я уже собирался ее нарушить, спросить даму, почему она вдруг онемела и что означает ее испепеляющий взгляд, но строгая дама внезапно хихикнула, как смешливая студентка:

— Знаете, есть такой анекдот. Приходит клиент в похоронное бюро, делает заказ на гроб, платит деньги. Приходит через три дня и заявляет, что этот гроб его не устраивает: «Сделайте мне квадратный гроб». Платит деньги, уходит, приходит снова, и опять увиденное его не устраивает: «Сделайте мне треугольный гроб». Платит деньги, уходит, приходит снова и опять бракует продукцию гробовщиков, и так еще несколько раз, затем заявляет: «Сделайте мне круглый гроб». У гробовщиков терпение лопнуло: «Гражданин, вы случайно не сумасшедший?» — «Да. А что?»

Я вежливо улыбнулся, намек был более чем прозрачен.

— Очень смешно. Но какое, собственно, отношение это имеет к моему медвежонку? Он у меня здоровенький, помирать не собирается…

— Какое отношение? Да самое что ни на есть прямое! Вы когда к нам пришли?

— Когда?! — Пожав плечами, я взглянул на часы. — Сегодня понедельник, двадцать первое июля, одиннадцать тридцать…

— Я имею в виду время года. Сейчас какое время года, по-вашему?

— Лето. И по-вашему, думаю, не зима.

— Лето! Вот то-то и оно! Да у нас этой весной семь медведиц окотились, мы своих медвежат не знаем куда девать, чем их кормить. Ведь корма нормированы, а вы нам еще одного объедалу подсовываете! Не можем, к сожалению, не можем мы его взять, вы уж нас извините.

Наверное, работники зоопарка были правы, но я уходил расстроенный и больше всего ошарашенный тем, что медведицы, оказывается, окотились! Словно кошки! Это надо же…

Тем не менее не все потеряно, есть же в столичных парках, детских домах, дворцах пионеров всякие зооуголки, туда и придется направить свои стопы. Увы, и в районных, и в Центральном Доме пионеров мне дали от ворот поворот в основном по тем же объективным причинам. Но попыток пристроить медвежонка я не оставил и обошел множество учреждений. Действовал я в общем примитивно, не надеясь на телефон, так как мои предложения, изложенные с помощью телефона, воспринимались повсюду как розыгрыши, в искренность моих намерений никто не верил, попытки объясниться подробнее вызывали раздражение: не мешайте работать!

И вдруг, о чудо, объявилась организация, занявшая диаметрально противоположную позицию. Мало того, один из ее сотрудников сам любезно позвонил мне, похвалил за бескорыстную помощь и даже пообещал прислать за нами машину, чтобы я со своим медвежонком не испытывал «транспортных затруднений».

Не перевелись же добрые люди на свете! Обрадованный, я назвал свой адрес, и часа через полтора передо мной предстал бравый разбитной старшина, крест-накрест перетянутый ремнями, за спиной старшины маячили два солдата, а у подъезда стоял зеленый военный вездеход, за рулем которого сидел водитель в лихо сбитой на затылок пилотке.

Мы с Мишкой удобно устроились на заднем сиденье, тут же разместились и солдаты, посматривая на медвежонка с опаской, старшина сел рядом с водителем — и вездеход покатил по шумным улицам Москвы. Дорога предстояла дальняя, так как организация, меня облагодетельствовавшая, именуемая Военно-охотничьим обществом, находилась километрах в тридцати от столицы.

Слово «охотничье» меня несколько насторожило, зачем охотникам, да еще военным, понадобился медвежонок? Но расспрашивать старшину я не стал, тем более что, как только мы тронулись с места, говорливый старшина принялся травить мне разные охотничьи байки и не умолкал всю дорогу, которая, возможно, поэтому пролетела незаметно.

Встретивший нас молодой краснощекий лейтенант сразу же предложил перекусить в столовой, предложение было с благодарностью принято, так как я успел основательно проголодаться и рассчитывал, что Мишутке тоже что-нибудь от солдатского котла перепадет. По пути в столовую я спросил офицера, зачем, собственно, его ведомству понадобился медвежонок, и получил лаконичный армейский ответ — бесхитростный и исчерпывающий:

— Будем его собаками притравливать!

— Как притравливать? Зачем?

— Собачек обучать — тренировать. Чтобы знали, как медведей брать — на охоте пригодится.

Остановившись, я подтащил Мишку, укорачивая поводковую цепочку; лейтенант простодушно улыбался.

— У меня сейчас только одно желание, одно-единственное — врезать тебе промеж глаз! И как следует!

Лейтенант обескураженно заморгал — часто-часто, не мог понять, какая муха меня укусила, я же стоял, пораженный не столько его бессердечностью, сколько неспособностью офицера это понять. Повернувшись, я направился к выходу, волоча за собой упирающегося Мишку. Как теперь добираться домой — денег на такси у меня нет, а везти годовалого медвежонка в автобусе, да еще с двумя пересадками, это испытание не только для моих нервов, но и для всех угодивших вместе с нами в один автобус пассажиров. А Мишка мой вдруг заупрямился, явно не желая возвращаться в Москву, упирался, возможно взволнованный запахами, долетавшими из зеленеющего за высоким забором леса.

Позади послышался топот, обернувшись, я увидел подбегающего лейтенанта.

— Извините… Не знаю, чем я вас обидел, но лучше бы вам поговорить с нашим начальником, майором…

— Не о чем мне с ним говорить, и так все яснее ясного!

Уходил я разочарованный, раздосадованный напрасно потерянным временем, уходил, испытывая неловкость: машину за нами с Мишкой гоняли, даже угостить собирались, а мы, неблагодарные, взяли и отказались. Однако, живо представив себе то, от чего мы отказались, я понял, что поступил абсолютно правильно, прав был на все сто процентов — обрекать бедное животное на такое может только законченный подлец.

Вопреки опасениям, до Москвы мы добрались без осложнений, ехали на попутной легковушке, остановившейся сразу же, едва я «проголосовал». Пожилой водитель, четверть века проживший на Севере, слушал Мишкину одиссею вплоть до самого нашего дома, куда любезно подвез нас, сделав изрядный крюк, изменив свой первоначальный маршрут. Поднимаясь по лестнице, я твердо решил отныне ни в какие организации больше не обращаться, а предложить медвежонка каким-нибудь частным лицам.

Начал, естественно, со своих знакомых, встретив с их стороны понимание, горячее сочувствие и пылкие заверения в поддержке и помощи, которая, впрочем, не потребовалась, поскольку живший неподалеку приятель тотчас же дал согласие и, не откладывая дела в долгий ящик, вскоре приехал Мишку забирать. Меня подобная поспешность одновременно обрадовала, расстроила и встревожила. Обрадовала потому, что сложная проблема наконец-то решится, расстроила тем, что предстоит расставание, а я к медвежонку привык, да и он ко мне сильно привязался, встревожила же поспешность — очень уж быстро приятель согласился, не подумал, наверное, где и как медвежонка устроить, и уж конечно не поставил в известность родных, с которыми жил. Жил он, правда, в очень неплохих условиях, в просторной двухкомнатной квартире, следовательно, жилплощадью для размещения медвежонка располагал, но главное было в том, что сестренка приятеля, Машка, была сущим исчадием ада, и страдали от нее не только семья и школа, но и все ближайшие окрестности. Утешался я тем, что Мишка повзрослел и в обиду себя не даст, и, если Машенька захочет на нем погарцевать, она очень скоро поймет, что медведи для верховой езды не предназначены. Обдумывая сложившуюся ситуацию, я не удивился телефонному звонку приятеля, пожелавшего узнать, сколько времени я еще побуду дома. После моего ответа, долгого хождения вокруг да около выяснилось, что медвежонка приятель с тысячью извинений хочет вернуть.

— Сестричка, конечно! Знаю, она у тебя девочка с характером!

— Ты прав, Машка настоящая разбойница, но она ни при чем — просто мы протекли на нижних соседей, а у них лепные потолки. А Машка ревет, не хочет с медведем расставаться…

«Первый блин комом», — утешился я известной пословицей и успокоился, узнав, что другой мой знакомый сразу же согласился приютить «несчастного медвежонка». Он явился за ним с базарной кошелкой, предназначение которой меня заинтересовало. Знакомый смущенно объяснил, что рассчитывал унести в этой кошелке медведя. Увидев, что тот не только значительно больше кошелки, но чуть ли не больше его самого, знакомый скис. Я милостиво отпустил его с миром, и он немедленно удалился, быть может, боялся, что я буду уговаривать его медвежонка все-таки забрать.

Потянулись дни, удивительно похожие один на другой. Вечерами я обзванивал всех знакомых, без каких-либо предисловий предлагал им Мишутку, все, совершенно не думая о последствиях, немедленно соглашались, горячо меня благодарили и хотели побыстрее медвежонка заполучить. Утром человек, с которым я накануне условился, влетал ко мне, радостно потирая руки, обшаривал взглядом комнату и, увидев предмет своих вожделений, нервно хихикал, смущенный его внушительными размерами, но тем не менее от задуманного не отказывался и уводил медвежонка, с которым я, умудренный опытом предыдущих расставаний, уже не прощался, втайне уверенный, что рано или поздно Мишка ко мне вернется.

И он возвращался, а я вычеркивал из отпечатанного на машинке списка знакомых человека если не окончательно павшего в моих глазах, то, во всяком случае, основательно разочаровавшего меня своей нерешительностью, неспособностью настоять на своем, словом, полным отсутствием мужского начала: будь я в то время более самокритичен, столь сурового осуждения ближних я бы избегал.

Когда мой список подошел к концу, а затем и вовсе закончился, был отпечатан новый, составленный на основании сведений, предоставленных мне вычеркнутыми из прежнего списка знакомыми и состоящий из знакомых моих знакомых. Особых надежд на «золотую рыбку», которую удастся выловить из этого списка, я не питал, постоянное общение с предыдущими кандидатами в медвежевладельцы основательно подорвало у меня веру в человечество. И вдруг я вспомнил о человеке на редкость интересном, большом друге моего отца и облегченно вздохнул: уж он-то Мишку обязательно возьмет! Иначе и быть не может — отцовский дружок личность незаурядная.

Известный кинодраматург Александр Р., автор многих сценариев художественных фильмов, создал нашумевший в свое время сценарий «Бежин луг», знаменитый тем, что сильно прогневал чуть ли не самого Сталина. Р. отделался легко, попал в длительную опалу и, имея кучу детей, едва сводил концы с концами, страшно бедствовал. Однако, будучи большим жизнелюбом и неисправимым оптимистом, держался так, словно ровным счетом ничего не произошло, своим устоявшимся за долгие годы благополучия привычкам не изменял, постоянно бывал на людях. Общительный, шумный, очень веселый, он привлекал к себе всеобщее внимание, старался быть в центре всех литературных и киношных событий. Широкоплечий, плотный, респектабельный, обладающий густым протодьяконским басом, Р., увидев меня на одном литературном вечере, ткнул в меня пухлым пальцем, провозгласив на весь зал с присущей ему непосредственностью:

— О люди! Взгляните на этого молодого господина. У него есть медведь. Живой, настоящий медведь. Представляете? И этого медведя он отдает мне. Поблагодарим же молодого человека за его щедрое сердце!

Раздались аплодисменты, «молодой господин» обрадовался, но Васька, постоянно таскавшийся со мной на различные мероприятия в Центральный Дом журналиста или Дом кино, толкнул меня локтем в бок:

— Только не вздумай возражать! Теперь Мишку никуда пристраивать не нужно, не надо бегать по городу, висеть на телефоне, умолять — возьмите, пожалуйста, медвежонка, возьмите. Тебе же счастье привалило, а ты стоишь столбом!

— Но Р. многодетный папаша, и живется ему очень трудно…

— Ничего, проживет как-нибудь. А детишкам развлечение…

Маститый Р., выйдя на сцену, принимал поздравления, раскланивался; спустившись в зал, вытер клетчатым платком багровое лицо, хлопнул меня по плечу:

— Не сердись, старик, за весь этот спектакль. Мои сорванцы, узнав про медвежонка, покоя мне не дают: привези да привези…

— Что ж, — сказал я. — Если так — берите…

Я честно предупредил Р. об ожидавших его трудностях, однако почтенный мэтр, очень довольный, что меня так легко удалось уломать, ни о чем не хотел слышать, мысленно уже представляя себе, как привозит медведя домой и как отреагируют на появление зверя жена и дети. Эффектное будет зрелище, настоящее кино! В тот же вечер Р. увез Мишку на дачу, которую снимал в небольшом подмосковном поселке. О том, что скажут по поводу появления медведя хозяева дачи, Р. не думал — стоит ли беспокоиться о таких мелочах? И, как выяснилось, не думал совершенно напрасно — хозяева держали дойных коз и испугались, что при виде медведя у них пропадет молоко, поэтому проблемы у Р. возникли сразу же после приезда.

Тем не менее Р. нашел общий язык с хозяевами дачи, и съезжать с нее ему не предложили. Недели две Р. мне не звонил, хотя и обещал, я не сетовал, полагая, что мэтр, по всей вероятности, засел за работу. Сочиняет очередной шедевр. И все-таки мне было тревожно, надо бы проведать Мишку, выяснить, не натворил ли он чего неподобающего.

В раздумьях об этом прошла еще неделя, а в понедельник рано утром меня позвали к телефону. Сотрясая трубку рокочущим басом, Р. осведомился, как я себя чувствую, поинтересовался, чем занимаюсь, поведал о своих творческих планах, долго ругал газетную статью известного критика, я же, томимый недобрыми предчувствиями, рассеянно поддакивал, нетерпеливо ожидая, когда Р. приступит наконец к делу, побудившему его поднять меня в шесть утра. Поговорив еще немного о том о сем, Р. неожиданно попрощался и повесил трубку, видимо так и не решившись затронуть тему, ради которой приехал в районный переговорный пункт и больше часа ждал, пока его соединят с Москвой. Впрочем, мне было и так все ясно, в тот же день я поехал к Р. и забрал Мишку, который так обрадовался моему появлению, что носился по двору потешным галопом, к великому ужасу пасущихся за оградой коз и их владельцев.

— Ты уж извини, старикашка, — пророкотал Р. — Очень жаль отдавать. Одно сознание того, что я единственный сценарист в нашей стране, а быть может (чем черт не шутит?) и во всем мире, который держит у себя настоящего медведя. Наши киношники от зависти лопаются, узнав об этом. И вот приходится отдавать… Счастье мимолетно, как сказал поэт, не помню уже, кто именно. Но главное не в этом, это все пустяки, главное, что от сердца, можно сказать, отрываю — полюбил, привязался. Из-за детей отдаю — паршивцы мои книжки совсем забросили, читать, писать перестали, а у двоих осенью переэкзаменовка. Скоро в школу…

Дома, как ни странно, нас встретили тепло — соскучились по Мишке, соседи, прослышав о его возвращении, приходили поздравить. Все было прекрасно, но я знал, что эйфория продлится недолго.

Так оно и было, проклятая проблема сызнова стала во весь рост, но мир, как говорится, не без добрых людей. Таковым оказался редактор одной из моих книг, встреченный мною случайно на улице. Наслышанный о моих злоключениях, он первым делом спросил, пристроил ли я наконец своего медвежонка. Вздохнув, я сокрушенно развел руками, и глаза редакторского спутника — высокого, импозантного мужчины заблестели. Незнакомец, оказавшийся личным секретарем одного из литературных столпов страны, стал упрашивать отдать медведя ему.

— Ты меня осчастливишь! Всю жизнь мечтал завести медвежонка, и вот появляешься ты. Это судьба так распорядилась, судьба! Соглашайся, дорогой, и я сегодня же увезу топтыгина. У меня под Рязанью двухэтажный особняк, большой участок, рядом озеро…

— Я согласен. Но как вы Мишку повезете? В поезд вас с таким спутником наверняка не пустят.

— О чем речь, дорогой? У меня машина!

Личный секретарь живого классика приехал за медведем на шикарном лимузине. В те годы иномарок в Москве было немного, секретарская машина поражала не только слепящим блеском хромированных деталей, но и внушительными размерами, в нее можно было загрузить добрый десяток медвежат. Мишка, угнездившись в просторной машине, на меня и не взглянул, привык к постоянным отъездам, быть может, усматривая в них своеобразные развлечения. Я же почему-то был уверен, что расстаюсь с медвежонком навсегда, что этот его отъезд — последний. Убеждал в этом и весь облик нового Мишкиного хозяина, его манера держаться, немного высокомерный, покровительственный тон.

— Прощай, дорогой, весьма тебе признателен, — пожал мне руку личсек. — Будет жене сюрприз. Вот уж она обрадуется. Поистине царский подарок! — Произнося это, личный секретарь прославленного классика весь светился, мысленно представляя торжественную церемонию вручения царского подарка, восторженные ахи и охи потрясенной супруги.

На следующий вечер личсек вернулся.

— Выгнала, стерва! Бедного медвежонка не пожалела! — О себе секретарь классика скромно умолчал, но и без слов все было ясно — под глазом личсека красовался внушительный синяк…

И все же наши с Мишкой мытарства однажды закончились, друзья мои Марк и Николай сумели благодаря помощнику одного министра встретиться с его шефом, слывшим большим любителем живой природы, умело разожгли его любопытство, и министр благосклонно согласился медвежонка приютить. Я не возражал, выставив одно-единственное условие — держать мое имя в секрете. Друзья, а затем и министр, посмеявшись, мои условия приняли, и Мишка прожил на министерской даче много лет.

Глава третья Рыська

Заявление весьма категоричное. Разумеется, написавший эти строки известный натуралист имел в виду не наших Барсиков и Мурок, а их диких сородичей; маленький лучик надежды оставляло лишь короткое слово «почти». Прочитав увлекательную книжку ученого, я поставил ее на полку, а вскоре неожиданно столкнулся с одним из существ, которых столь безапелляционно охарактеризовал Спангенберг, и судьба предоставила мне реальную возможность проверить его утверждения на практике.

Теплым весенним утром задребезжал звонок; открыв дверь, я обрадованно ахнул:

— Афошка? Ты?!

На пороге, широко улыбаясь, стоял мой добрый знакомец, потомственный охотник Афанасий — скуластое лицо выдублено солнцем и морозами, тугой льняной чуб выбивается из-под фуражки. За плечами рюкзак, в руках хозяйственная сумка.

— Побуду у тебя малость. Дозволишь?

— И ты еще спрашиваешь? Живи сколько хочешь, квартира в твоем распоряжении.

Последнюю фразу я произнес с нескрываемой гордостью — уже несколько лет я жил в небольшой однокомнатной квартирке. Один…

Сняв с затекших плеч тяжеленный рюкзак, Афанасий пошел на кухню и начал выставлять на стол гостинцы — банки брусничного и черничного варенья, большой туесок с медом, связки сушеных грибов, вяленую оленину, затем развернул тщательно упакованный сверток — копченую нельму. Деликатес!

— Ты рехнулся — куда столько?

— Ничо, ничо… Откушай нашей пишши. А то отощал, как селезень пролетный. Откушай…

— Спасибо. Сейчас позавтракаем, отдохнешь, потом я тебе Москву покажу. Ты ведь здесь, кажется, еще не был?

— Не доводилось. Очень даже любопытно поглядеть, какая она есть, столица наша. Жаль, времени нет, надо ехать. Братишка женится, на свадьбу позвал, в Брянск. Поезд через три часа.

Чаю Афанасий напился вдосыт, опрокинул вверх донцем чашку, вытер пшеничные усы. Поговорить толком нам, конечно, не удалось, не успели оглянуться — пора уходить. На вокзале я усадил сибиряка в плацкартный вагон, вернулся домой, вымыл посуду и, убирая в холодильник продукты, услышал странные звуки и недоуменно уставился на сверток с рыбой — уж не нельма ли пищит?

Писк продолжался, обойдя стол, я увидел Афонькину сумку — забыл, растяпа! К сумке прикреплен листок бумаги с выведенной крупными буквами надписью: «Прими, Юрий, от всей души. Подарок, правда, махонький, но с ним не заскучаешь».

Я дернул «молнию», сумка дрогнула и зашипела, на дне шевелился пушистый комочек. Рысенок.

Вот так подарок! Спятил Афошка, что ли?

Несколько лет назад редактор поручил мне написать большой очерк об охотниках-промысловиках. Зачем понадобилось это нашей газете, толком не знаю, но я отказываться не привык, к тому же в командировке всегда можно почерпнуть что-то полезное и для себя. Словом, я согласился, улетел в Восточную Сибирь и поселился в охотничьей заимке Афанасия.

Девственная зимняя тайга! Красота неописуемая! С утра, надев широкие, подбитые шкуркой лыжи, мы уходили в лес. Афанасий промышлял белку, я любовался тайгой, дивился его меткости и сноровке. Долгие вечера коротали у жаркой печурки, прихлебывая густой, настоянный на травах чай, лакомились вкусным сотовым медом.

Однажды я остался в заимке, нужно было привести в порядок свои записи, заодно и обед приготовить. Изредка доносились выстрелы, потом все стихло, — очевидно, Афанасий удалился на значительное расстояние. Набросав план очерка, я сварил суп, принес из кладовой замороженные пельмешки и, пока они оттаивали, рассеянно перелистывал пухлый потрепанный журнал, невесть каким образом оказавшийся в этой глухомани. Но вот снег за оконцем заскрипел, мелькнула согнутая фигура, — похоже, Афанасий тащит на плечах какой-то трофей. Распахнув дверь, я весело его приветствовал, но Афанасий не ответил, вошел в избушку, сделал два-три неверных шага, зашатался и рухнул мне под ноги — по полу побежали темные ручейки…

— Что с тобой?!

Уложив охотника на лавку, я смыл кровь с побелевшего, искаженного мукой лица, быстро достал из походной аптечки бинт, вату, приступил к перевязке. На парня было страшно смотреть: короткий полушубок располосован, торчат клочья, руки изодраны, на шее глубокие кровавые борозды, кожа на лбу сорвана и висит козырьком, за ухом рваная рана… Пока я промывал и бинтовал раны, Афанасий, кряхтя от боли, рассказывал.

Возвращаясь домой, он заметил крупного зверя. Лежа под елью, зверь не спеша расправлялся с пойманным зайцем. В сгустившихся сумерках трудно было понять, кто орудует в ельнике, — мешали низко нависшие пушистые ветки деревьев. Сняв с плеча «малопульку» — малокалиберную винтовку, Афанасий подошел ближе, выбирая удобную позицию для выстрела, но хрустнул под лыжиной сухой сучок, и хищник исчез, оставив на снегу растерзанную тушку.

Волк? Но следы явно не волчьи. Да это же рысь! Рыси в окрестных лесах почти не встречались, добывать их Афанасию не приходилось, не знал он и хитроумных рысьих повадок, за что едва не поплатился жизнью. Сжимая в руках винтовку, Афанасий двинулся по следам лесной кошки, вскоре они затерялись в густом кустарнике, на краю распадка. Охотник раздвинул заросли, но следов нигде не обнаружил — зверь скрылся неведомо куда.

Местные жители уверены, что рыси обычно на человека не бросаются, уступают ему дорогу, однако кое-кто из старожилов утверждал, что рысь не признает за человеком права сильнейшего и, уступив ему в чем-то, впоследствии старается взять реванш. Рассказывают, что, встретив охотника на тропе, лесная кошка забегает далеко вперед, не спуская глаз с приближающегося человека, на редкость точно рассчитывает, где он примерно должен пройти, прижимается к суку, нависшему над тропой, терпеливо выжидает и, когда путник окажется прямо под ней, прыгает с дерева на ничего не подозревающего охотника. Сбив его с ног внезапным ударом тяжелого тела, рысь мертвой хваткой впивается жертве в затылок, усиленно работая лапами, вооруженными острыми лезвиями когтей. Не берусь утверждать, что подобные нападения случаются, но с героем моего будущего очерка было именно так.

Резкий толчок свалил парня с ног, что-то тяжелое придавило, Афанасий зарылся головой в сугроб, а на его спине бесновалась, свирепо рычала рысь, бешено работала когтистыми лапами. Спас охотника полушубок — поддувал холодный ветер, и воротник полушубка был поднят, рысь не смогла прокусить толстый ворот, кусала еще и еще. Зверь фыркал, выплевывая набившуюся в пасть овчину, шипел, Афанасий не растерялся и схватился с рысью в рукопашной. «Малопулька» валялась в стороне, нож, висевший на поясе, выпал из кожаных ножен. Изловчившись, Афанасий схватил рысь за заднюю лапу, рывком стащил с себя — и оба закувыркались в распадок.

Человек и зверь катались по каменистому дну распадка. Зверь злобно шипел, человек дрался молча. Когтистая лапа вспорола лоб, кровь залила Афанасию глаза — и мир вокруг стал розовым. Афанасий сгреб рысь за загривок, сдернул, подмял под себя, но рысь тотчас же вывернулась и впилась охотнику в предплечье.

Отшвырнув зверя, Афанасий вскочил, а когда рысь снова бросилась на него, что есть силы хватил ее кулаком — раз, другой, третий. К небу взлетел негодующий кошачий вопль — и рысь скрылась за деревьями.

— Боксом я в армии баловался, — объяснил Афанасий. — Пришлось прием применить.

— Нокаутировал, значит, зверя?

— Не… Поучил маненько…

Раны оказались не опасными, и вскоре охотник поправился. Малоприятное приключение товарища всплыло в памяти до мельчайших подробностей, породив недовольство и недоумение: о чем думал Афошка, везя рысенка в Москву? Что я с ним буду делать? Покуда он маленький, как-нибудь справлюсь, а дальше что? Он же вырастет и, чего доброго, меня искалечит! Значит, надо его куда-то пристраивать, и поскорее. Размышляя о будущем малыша, я покопался в холодильнике, достал пакет молока, подогрел в кастрюльке, налил в блюдце и поставил в угол, подстелив кусок клеенки.

Кушать подано!

Однако рысенок покидать свое убежище, похоже, не собирался, а когда я наклонился над сумкой, зашипел, как проколотый мячик. Я поднес блюдце к самому краю сумки: у кошек неплохое обоняние, а теплое молочко так аппетитно пахнет! Но рысенок даже не шевельнулся. Снова и снова я подносил блюдце к краю сумки, однако ничего не добился, только закапал пол. Что ж, придется использовать методы принуждения, нужно вытащить рысенка из сумки и ткнуть его мордочкой в блюдце, волей-неволей он облизнется, распробует молочко, убедится, что оно вкусное, и начнет лакать.

Сунув руку в сумку, я тотчас же выдернул ее и довольно долго изучал причиненные рысенком повреждения — когти маленького негодяя остры! Перевернув сумку, я вытряхнул неблагодарного злюку на пол и полез в аптечку за йодом и пластырем, а когда вернулся в кухню, рысенка и след простыл. Поиски ни к чему не привели, хотя я обшарил не только кухню, но и комнату, и тесную прихожую; двери в ванную и туалет были закрыты, куда же он подевался? Не в форточку же выскочил с восьмого этажа, к тому же форточка закрыта.

А ларчик открывался просто — рысенок сидел в сумке. Это немного обнадеживало, — по крайней мере, норку себе облюбовал. Одобрив выбор рысенка, я запихнул в сумку старую шапку — пусть неблагодарному зверенышу будет помягче. Потом я положил сумку набок, сел на тахту и несколько минут сидел без движения, надеясь, что рысенок покинет свое убежище, подойдет к блюдцу и поест, ведь наверняка проголодался; а может, он так мал, что способен питаться только молоком матери, и придется срочно подыскивать ему кормилицу, не рысь, конечно, а кошку с котятами?

Терпения у меня не хватило, к тому же я очень устал, поэтому, решив оставить рысенка в покое, разделся и лег, немного почитал перед сном и выключил свет. Ночью я неоднократно просыпался, выходил на кухню, прислушивался, но поступал так совершенно напрасно: кошки передвигаются бесшумно. Утром первым делом я подошел к сумке, сумка зашипела, рысенок на месте, что же касается блюдечка, то оно блестело, словно отлакированное. Слава Богу, дело пошло на лад!

Первые дни были довольно однообразными, периодически я наполнял блюдечко молоком, время от времени оно осушалось и полировалось; когда происходит этот процесс, удалось установить позднее, так как рысенок отваживался покидать свое жилище только ночью. Очень хотелось запечатлеть этот момент на пленку, но рысенок днем не показывался, хотя голод, по всей вероятности, побуждал его нарушить свои привычки.

А что, если на этом сыграть? Не выставлять молоко на ночь, а налить утром? Следовало бы, конечно, проделать подобный эксперимент, но я пожалел маленького дикаря — ему и без того несладко. И все же некоторые изменения к лучшему наблюдались; купив свежего мясного фарша, я приготовил несколько миниатюрных котлеток и положил их рядом с блюдцем на клеенку. Утром я поспешил к заветному месту и обрадованно присвистнул: все котлетки исчезли, все до одной! Прогресс был налицо.

Итак, проблема питания рысенка разрешилась, не потребовав от меня особых усилий, отпала нужда и в кормилице-кошке, за что я был рысенку весьма благодарен — с многодетной кошкой тоже было бы немало хлопот. На радостях я стал увеличивать габариты котлеток и, чтобы разнообразить меню своего питомца, купил на базаре немного свежей рыбки, покупал у ребятишек, которые всегда сидели рядом с солидными рыбаками и торговали карасиками и плотвичкой, предназначенными специально для кошек.

Рыбе рысенок воздал должное, не оставив от нее и косточек. Аппетит у него был отличный, вскоре он отведал и московской колбаски, а затем получал все то, что оставалось от моих завтраков-ужинов, обедать я предпочитал на работе, в редакции. Аппетит звереныша вдохновлял и обнадеживал, одновременно вызывал законное беспокойство: где рысенок делает свои дела? Необходимо срочно тщательным образом обследовать всю квартиру, выяснить местонахождение рысьего туалета.

Искать пришлось долго. Проследить за рысенком было трудно, хоть он и немного перестал дичиться и частенько покидал свое убежище и днем, быстро пробегал по полу, мелькал вдали, прокрадывался вдоль стены в кухню, где стояло блюдце с молоком, однако стоило мне шевельнуться, как рысенок опрометью мчался к сумке, с ходу нырял в свое гнездышко и надолго затаивался.

Целеустремленные поиски результатов не дали, у рысенка была своя тайна, выдавать ее он не собирался, свои сугубо интимные дела так засекретил, что я сбился с ног, пытаясь эту тайну раскрыть. Но, как известно, все тайное рано или поздно становится явным, обнаружился и туалет рысенка, под него маленький негодник приспособил мой хотя и не новый, но вполне еще приличный и крепкий башмак, в чем я удостоверился. Решив переодеться, сменить обувь, сунул ногу прямо в… ну, в общем, читателю понятно во что. Высказав рысенку все, что я думаю о нем по этому поводу, я, надев предварительно кожаные перчатки, вытащил рысенка за шкирку из его уютного гнездышка.

— Что ж ты наделал, паршивец эдакий!

«Паршивец» свирепо шипел, махал когтистыми лапами, и плохо бы мне пришлось, если бы не перчатки. Хотя скребущие удары когтей толстая кожа перчаток выдерживала, прокусить их острыми как иголки зубами рысенку особого труда не составляло, что он не замедлил и сделать.

— Так ты еще кусаешься, котище бессовестный?!

И вдруг я увидел, что передо мной вовсе не кот, а особь противоположного пола. Это открытие меня удивило, на секунду я ослабил контроль за барахтающимся в воздухе рысенком, а он, воспользовавшись моментом, рванулся, выскользнул из рук, однако, очутившись на свободе, не помчался, как обычно, к своей сумке, а взъерошился, выгнул спину дугой, и столько лютой злобы и холодной ненависти было в маленьких янтарных глазках, что я помянул Афоньку недобрым словом, — что будет, когда эта милая киска подрастет? В тесной московской квартире расправиться с человеком полегче, нежели в сибирской тайге. Примет меня за двуногую мышь — и…

Мог ли я думать, что три недели спустя очаровательный, как игрушка с рождественской елки, зверек будет мирно спать у меня на коленях, свернувшись пушистым клубочком?

К счастью, именно так и было, опасный хищник, истребляющий не только мелких грызунов, зайцев и птиц, но и нападающий на лосят, косуль, оленей, могущий причинить тяжкие увечья встретившемуся с ним в лесу человеку, стал совершенно ручным, мало в чем отличаясь от обычных котят домашней кошки. Значит, не придется больше осторожничать, защищать руки перчатками, быть постоянно в напряжении, ожидая, не вцепится ли симпатичная кошечка тебе в ногу, не расцарапает ли лицо?

С некоторых пор Рыська — так я назвал рысенка — стала полновластной хозяйкой квартиры, днем и ночью не переставала ее изучать, исследовала каждый угол, обнюхивала каждую вещь, некоторые вещи метила, оставляя на них кривые полосы — следы когтей. Я не назвал бы Рыську любопытной, она просто-напросто ежедневно совершала своеобразный обход, словно желая убедиться, на месте данная вещь или нет, последовательно и методично контролировала все, что в той или иной степени вызывало у нее интерес, и в первую очередь это касалось всего нового, что появлялось в квартире, — принесенный из прачечной тючок с выстиранным бельем, купленная накануне настольная лампа с изогнутой лебединой шеей. Каждый новый предмет подвергался тщательному осмотру, прежде всего определялось, съедобная эта вещь или нет. Со съедобной проблем не возникало, тут же, с моей помощью либо без оной, снималась проба; большинство же вещей интереса Рыськи не вызывали, некоторые, напротив, манили ее неизвестно чем, и Рыська по нескольку раз в день подходила к ним, грациозно изгибалась, потягивалась, блаженно жмурилась, описывала вокруг данного предмета круги. Особенно привлекал Рыську, как ни странно, стоявший на антресолях утюг, вокруг которого она вилась многократно. Глядя на Рыську, нежно о чем-то воркующую с утюгом, старательно его обхаживающую, я думал о том, что в один далеко не прекрасный день Рыська свалит утюг кому-нибудь на голову, и утешался мыслью, что, скорее всего, этим счастливчиком буду я сам, ибо сейчас лето, а летом Москва пустеет, все мои друзья и знакомые разъезжаются на дачи и на курорты.

Постепенно как-то незаметно мы привыкли друг к другу, но Рыська, хоть и стала ручной — милой, доброй и ласковой, была тем не менее совершенно неуправляемой и не давала ни малейшего основания думать, что когда-нибудь удастся ее остепенить. Настоящему дрессировщику задача укрощения строптивой была бы, наверное, по плечу, мне же, не владевшему даже азами дрессировки, совладать с Рыськой было не по силам, и о том, как сложатся наши отношения в будущем, даже не хотелось думать.

А пока Рыське была предоставлена полная свобода; жить в сумке она больше не захотела, однако шапку мою, Бог знает во что превратившуюся, Рыська забрала с собой на антресоли, где обосновалась на одной из полок, предварительно сбросив оттуда все лишнее. Все, кроме утюга.

Новое жилье, находившееся под самым потолком, Рыське нравилось, забиралась она туда по дверному косяку, безжалостно обдирая его когтями. Спускаться тем же путем Рыська могла, но делать это не любила и, когда еще немного подросла, стала попросту спрыгивать с антресолей на пол либо на мое плечо и всякий раз здорово пугала меня, заставляя вспоминать таежное приключение Афанасия: о похожих на рыболовные крючья когтях Рыськи я никогда не забывал, так как с их разрушительными способностями сталкивался почти каждодневно и забыть об этом грозном оружии было просто невозможно.

Справедливости ради скажу, что Рыська больше ни разу, с тех пор как малышкой я пытался извлечь ее из сумки, меня не поранила, широкие лапы ее были мягкими, розоватые, ненамозоленные их подушечки — нежными, поэтому приземлялась Рыська после прыжка почти бесшумно.

Любопытное зрелище являла собой Рыська поздним вечером или ночью, зажигая на антресолях два ярких янтарных фонарика, и создавалось впечатление, что они светят прямо на тебя. Во многом Рыська походила на обычную домашнюю кошку, так же играла с привязанной на веревке бумажкой, носилась взад-вперед по квартире, легко преодолевая все препятствия, и обязательно бумажку настигала. Поначалу бумажке ничего не грозило, когда же Рыська входила в раж, от бумажки оставались мелкие клочья. Словно сожалея, что игрушка растерзана и гоняться больше не за чем, Рыська садилась рядом и долго созерцала содеянное, время от времени косясь на меня, — не предложу ли я ей новую игрушку взамен уничтоженной. Но я не предлагал, и разочарованная Рыська неспешно удалялась, то и дело оглядываясь, то ли надеялась, что я передумаю, то ли что бумага оживет.

В спортивном магазине я купил ей теннисный мячик, вещь более прочную, но, как выяснилось, столь же недолговечную, как и бумажка, привязанная к веревочке. С мячиком Рыська расправилась быстро, пришлось заменить его хоккейной шайбой — литую резину не так просто разодрать когтями или разгрызть. Шайбу Рыська гоняла целыми днями и так увлекалась, что, разлетевшись в погоне за неуловимой шайбой, опрокидывала стулья, могла запросто и человека с ног сбить, поэтому, когда дома начинался «хоккей», я забирался на тахту и с интересом следил за игрой. Но ролью стороннего наблюдателя ограничиваться не удавалось — Рыська так увлекалась, что шайбу приходилось изымать, однако делать это нужно было незаметно, молниеносно, в противном случае можно было заработать десяток глубоких царапин. Никакие перчатки от этого уже не спасали…

Лето выдалось жарким, душным; частые грозы облегчения не приносили, небо быстро очищалось от туч, и солнце вновь начинало палить. В первых числах сентября я получил отпуск и вместе с Рыськой уехал к своему дальнему родственнику, лесничему. Рыську я, невзирая на ее отчаянные протесты, с трудом запихал в служившую ей некогда сумку, застегнув «молнию» почти до конца. Рыська оказалась тяжеленькой, основательно прибавила в весе.

Лесника я заранее предупредил о приезде, однако о своей четвероногой спутнице умолчал: будь что будет, не прогонит же меня дед Степан, а упреки, которые наверняка последуют, я как-нибудь стерплю, чего не сделаешь ради Рыськи…

Ничего страшного, однако, не произошло, дед Степан, плечистый, кряжистый бородач, увидев выпрыгнувшую из сумки Рыську, дернул спутанную бороду:

— Дожили! Из Москвы рысей везут! Эка невидаль! Ну чего ты извиняешься, пусть живет. Да у нас их, если хочешь знать…

— Оставить было не с кем, потому и привез. Вы уж простите.

А Рыська, очутившись посреди двора, обнесенного низеньким забором, растерялась: непривычная обстановка, долгое заточение в темной сумке, дорожная тряска, шум, незнакомые запахи и звуки — все это сильно подействовало, и Рыська, прижав украшенные кисточками уши, прошлась по двору на полусогнутых лапах, тревожно озираясь, готовая ежесекундно пуститься наутек.

— Сразу видать, городская, — усмехнулся дед Степан. — Ничего, милая, приноровишься…

Я потрепал Рыську по спине; приободрившись, она обнюхала куст шиповника, уколовшись, отпрянула назад, подошла к мачтовой сосне, заинтересовалась цепочкой муравьев, снующих вверх и вниз по стволу, и, словно соревнуясь с ними, вскарабкалась на дерево, залезла на обломанный толстый сук, с опаской поглядывая вниз; к нам подбежал в это время лопоухий веселый щенок, такого зверя (как, впрочем, и других) Рыське видеть не доводилось, и она застыла, не зная, как ей быть — спускаться на землю или карабкаться вверх: от незнакомого существа всего можно ожидать — вдруг пустится вдогонку! Но щенок Рыську не замечал, движимая любопытством, она стала медленно слезать с дерева и наконец очутилась на земле.

Увидев ее, щенок отважно устремился навстречу. Рыська подбежала к дереву, готовая в любую минуту вскарабкаться на него, затем все-таки решила не рисковать и с того же толстого сука внимательно разглядывала незнакомца. А песик обнюхал дерево и отбежал в сторону, Рыська, осмелев, спрыгнула на землю… Вечером они уже носились по желтеющей траве взад и вперед, играли: щенок тявкал, пытаясь схватить Рыську за ногу, Рыська увертывалась, отбегала, останавливалась, словно поддразнивала собаку, и та снова пускалась в погоню.

— Детишки, — ероша кудлатую бороду, сказал дед Степан. — Им лишь бы поиграться.

С лопоухим Шариком Рыська подружилась, на кур она, к счастью, внимания не обращала. Но с одноглазым котом отношения явно не заладились. Старый кот, считавший себя полноправным хозяином, присутствием Рыськи явно тяготился, о чем извещал воинственным урчанием и соответствующим видом. Рыська не обращала на него никакого внимания, старательно притворялась, что его не замечает, сама же исподволь зорко следила за каждым движением кота, полагая, очевидно, что от подобного типа можно ожидать всяких пакостей.

И Рыська не ошибалась: своенравный, злой кот к чужим людям относился с недоверием; завидев на кордоне посторонних, раздраженно подергивал хвостом и даже выкормившего его деда Степана переносил с трудом. Кто-то сказал, что кошки терпят человека как приложение к мышам, не берусь утверждать, что это так, не берусь и оспаривать данное суждение, но похоже было, что Циклоп — так звали одноглазого кота — своим поведением наглядно это подтверждал.

Циклоп считал себя местным властелином, за всю жизнь не встретив со стороны обитателей лесного кордона какого-либо сопротивления. Собак он не боялся, смирную лошадку и домашнего кота в грош не ставил, даже деда Степана изволил замечать лишь тогда, когда тот давал ему что-нибудь вкусненькое. Окрестный лес был в полном его распоряжении, мыши на кордоне водились в избытке, не было недостатка и в пичугах, которые стайками слетались к конюшне; весной и в начале лета можно было с успехом разбойничать, разоряя птичьи гнезда. В юности Циклоп этим постоянно занимался, но, заматерев, обленился: зачем прыгать по ветвям, ежели во дворе сколько угодно глупых воробьев? Беспечные, жирные по осени, они сами идут в лапы…

И вдруг появляется какая-то образина с кисточками на ушах, бесцеремонно вторгается на его законную территорию и ведет себя так, словно все здесь ей принадлежит. Возмутительно! Придется навести порядок!

Циклоп терпеливо ждал подходящего момента — затевать свару при свидетелях не хотел, инстинктивно предвидя заступничество двуногих: дед Степан в этом отношении был суров, распри между своими питомцами пресекал самым решительным образом, под горячую руку мог и метлу в ход пустить, такое бывало, поэтому кот выжидал, бесясь от того, что Рыська его упорно игнорирует.

Однажды Циклоп все же улучил удобный момент: дед Степан косил на поляне траву, я сидел за столом и писал, а Рыська, растянувшись во всю длину, нежилась под ласковым солнышком. Убедившись, что реальной опасности нет и ему никто не помешает, Циклоп, нервно подергивая хвостом, занял исходную позицию для атаки, напрягся перед броском, и его единственный глаз вспыхнул злобным огнем.

Мне из окна были хорошо видны маневры Циклопа, сперва я решил, что он крадется к какой-нибудь незадачливой птахе, собирается ее изловить, но вскоре понял, что кота интересует вовсе не птица: неужто же он рискнет напасть на рысь?

К вящему моему удивлению, Циклоп рискнул, поскакал галопом, выгнул спину дугой, распушился, хрипло заорал: «Я-а-ууу!» — и, ничтоже сумняшеся, схватил Рыську за шиворот. Рыська вскочила на ноги и легко стряхнула нападавшего, кот снова прохрипел свое: «Я-а-ууу!» — и бросился вперед, но получил такую оплеуху, что отлетел как мячик. Преодолев расстояние одним прыжком, Рыська влепила коту вторую плюху, третью, быстро-быстро заработала лапами, привстав на задние ноги, чем-то напоминая атакующего боксера. Ловкая, сильная Рыська не только отбила нападение, но и, в свою очередь контратаковав противника, привела его в состояние, именуемое в боксе «состояние гроги», проще говоря и опять-таки используя боксерскую терминологию, кот «поплыл». Шок!

Наступило короткое затишье, оглушенный котяра сверлил Рыську своим единственным оком, горевшим дьявольским огнем, мужское достоинство не позволяло ему признать свое поражение: я же был наслышан о его похождениях — Циклоп слыл стойким бойцом.

Стряхнув вызванное шоком оцепенение, кот с истошным криком «Я-а-уу!» вновь ринулся в атаку, но получил такую трепку, что, вмиг утратив весь свой воинственный пыл, постыдно бежал с поля боя. Да не тут-то было — от рыси не убежишь! Самоуверенный Циклоп мог бы юркнуть под дом, где был недосягаем, более крупная Рыська в отверстие, ведущее в подвал, пролезть при всем желании не смогла бы; но кот бросился в конюшню, ворвался в распахнутые настежь ворота. Рыська последовала за ним, кот пулей вылетел во двор, роняя приставшие к шерсти соломинки, кинулся было в лес, но рысь бросилась наперерез, и тогда Циклоп совершил непростительную ошибку — вскарабкался на росшую во дворе ель и оказался едва ли не на самой макушке. Удивленная ловкостью и проворством противника, Рыська остановилась под деревом, а Циклоп, вообразив, что он в безопасности, обнаглел до того, что спустился пониже, прошел по толстому суку, нависшему прямо над находившейся под деревом рысью, и, торжествуя победу, проорал свое «Я-а-уу!».

Ох напрасно радовался он, ох напрасно! Изящным прыжком рысь взлетела на дерево и очутилась на том же суку в каких-нибудь двух метрах от обескураженного Циклопа.

«Как?! Эта несносная тварь может лазать по деревьям?!» — мог бы воскликнуть кот, обладай он даром речи. Впрочем, возможно, он высказался бы как-нибудь иначе. Однако Циклоп говорить не умел, он зашипел и медленно попятился назад, отходя от ствола все дальше и дальше, а Рыська, тоже не спеша, пошла за ним, возможно, она даже в это время по-своему злорадно улыбалась, предвкушая интересное зрелище. Хотя не исключено, что в действиях кота был определенный расчет: соперники в разных весовых категориях, рысь куда тяжелее, а сук гнется, вот-вот сломается. Быть может, Циклоп заманивал Рыську, надеясь вовремя перескочить на другой сучок?..

Но вот движение сторон еще более замедлилось, шажки стали короче, и наконец Циклоп понял, что дальше отходить опасно. «Я-а-уу! Я-а…» — не докричав, кот сорвался и упал, но, верткий и ловкий, как все его сородичи, сумел перевернуться в воздухе, зацепиться за ветку, перескочить на другую и соскользнуть по стволу дерева вниз. Ощутив под ногами твердую почву, кот опрометью бросился к дому и, оставляя клочки рыжей шерсти в трещинах досок, которыми был обит фундамент, втиснулся в узкий рукав вентиляционного отверстия, где и скрылся в спасительной темноте. И вовремя, Рыська уже была тут как тут.

Урок пошел впрок, Циклоп смекнул, что и на него теперь управа найдется. Скрепя сердце примирился кот с этим неоспоримым фактом и старался отныне держаться от рыси подальше: «По деревьям лазает лучше всякой кошки! С этой кикиморой связываться — себе дороже…»

С каждым днем все явственнее ощущалось дыхание осени. Я продолжал работу над книгой, работалось хорошо; бродил по пламенеющему золотом и багрянцем лесу, наблюдал за птицами, белками, собирал грибы. Прогуливался не один, компанию мне составляла Рыська, изучавшая лес с еще большим интересом.

Рыська выросла, стала очень красивой, по лесу передвигалась не так, как прежде, пугливо озираясь, то и дело приседая на задние лапы, теперь она ничего не боялась, держалась уверенно и спокойно. Порой Рыське надоедало носиться по лесу, она прыгала мне на руки, перемещалась на шею и безвольно повисала, опустив лапы к земле, издали напоминая шалевый воротник или красивый пушистый шарф. Великолепным был этот живой шарф — мягким, нежным и теплым, хотя и достаточно весомым. Дед Степан, встречая нас во дворе, недовольно теребил кудлатую бороду:

— Обнаглела! Вконец обнаглела! Где это видано, чтобы скотина на хозяине ездила?

Вечерами мы сидели у гудящей плиты, дед сшивал просмоленной дратвой ветхую упряжь или что-нибудь мастерил — бездельничать не любил; Рыська привычно висела на моих плечах, я почесывал ей за ухом, гладил пушистую, шелковистую шерстку: о чем думает сейчас это создание?

Сам же я думал о предстоящем отъезде: очень скоро приятная, беззаботная жизнь закончится и вновь придется окунуться в городскую круговерть, дышать уличной гарью и копотью, а главное, придется проститься с Рыськой — везти ее в город нельзя. Дед Степан, понимая мое положение и состояние, не однажды об этом заговаривал, предлагая оставить Рыську на кордоне, но я противился, сознавая, однако, что старик прав — держать взрослую рысь в московской квартире я не могу, тем более что предстоят командировки, а рысь приятелям на недельку не подкинешь. Кроме того, свежа в памяти была и медвежья эпопея. Что ж, придется расстаться с Рыськой, ничего не поделаешь, расстаться, конечно, не навсегда — будет повод почаще навещать деда. Дед Степан уговоры не прекращал, и в конце концов я согласился — выхода не было…

Расставание было грустным для всех — дед, живший на кордоне бобылем, сетовал на свою одинокую старость, я, оглядывая кряжистого лесника, уверял, что он еще потопчет землю, что увидимся, и не раз. Рыська, Бог знает как, что-то чувствовала, была необычно тихой, присмиревшей, я жалел их обоих, и уезжать решительно не хотелось. Очень не хотелось…

Я вынес на крыльцо свои вещи, дед запряг лошадку, махнул рукой, приглашая сесть в телегу, на заботливо положенную охапку душистого сена, а Рыська вдруг прыгнула мне на руки, повисла на шее, как бывало. Я погладил ее, потрепал по холке и хотел снять, но Рыська, обхватив меня мягкими лапами, прижималась, не отпускала…

— Надо же, — подергал спутанную бороду дед Степан. — Бессловесная, а соображает…

С трудом сняв Рыську, я приласкал ее, постарался успокоить.

— Запри ее в доме, дед. Не то за нами увяжется…

— В избу нельзя, — возразил старик. — Она мне враз окошки высадит. В сараюшку запрем. Заведи-ка ее туда.

Я пошел в сарай, маня за собой Рыську, она доверчиво трусила следом, вошла в сарай и была заперта.

— Прости меня, Рыська! Всего тебе доброго и до скорой встречи!

Но встретиться больше нам было не суждено. В конце декабря дед Степан прислал красочную открытку, в которой помимо новогодних поздравлений и пожеланий сообщал, что Рыськи на кордоне больше нет. «Повадилась по лесу шляться. По два-три дня пропадала, по неделям, а потом и навовсе ушла. Но я на нее не в обиде: в родимый дом вернулась. Как в гостях ни хорошо, а дома лучше…»

Прощай, Рыська!

Прости…

Глава четвертая Дьявольское отродье

Новогодний праздник мы по-прежнему отмечали вчетвером, не изменяя сложившейся традиции. Первым заявился, конечно, Васька; большой любитель всяческих застолий, он, хотя и причинял всем, кто с ним общался, немало хлопот, был удобен тем, что охотно выполнял любую, даже самую неприятную, работу и никогда по этому поводу не ворчал. И в этот раз сразу же начал помогать мне накрывать на стол, открывать консервные банки и откупоривать бутылки. Николай принес мне в подарок свою картину; обернутый плотной бумагой шедевр, водруженный на видное место, ждал своего часа — Коля хотел продемонстрировать его сразу всем. Марк основательно запаздывал, по уважительным, однако, причинам — готовился к выступлению на каком-то симпозиуме, о чем предупредил меня по телефону.

После пышных тостов, когда разговор вошел в более спокойное русло, Николай сорвал обертку с картины, и мы снова очутились в знойных песках Каракумов, где было столько прожито и так много пережито. Естественно, начались воспоминания, и взволнованные беседы на «пустынную» тему не прекращались до утра. А утром все единодушно решили ехать в полюбившуюся нам Туркмению этой весной. И хотя со змеями в принципе было покончено, всем нам очень хотелось еще раз полюбоваться удивительной природой Средней Азии.

Два дня спустя, все еще находясь под впечатлением новогоднего вечера воспоминаний, я принес в редакцию Колину картину и продемонстрировал ее главному редактору, втайне желая возбудить у него интерес к этому региону, чтобы получить впоследствии туда командировку. Главный повертел картину в руках, полюбовался на нее издали, сдержанно похвалил создавшего полотно художника и неожиданно заговорил о далеком крае снегов и морозов и жизни малых народов, населяющих север Сибири.

— Ничего темочка? Вдохновляет?

— Не очень… А какая, собственно, связь с предметом нашего разговора?

— Никакой. А тема, которую я предлагаю, тебя непременно увлечет. Сейчас загоришься. Там полно всякой экзотики, один медвежий праздник чего стоит!

Наш главный был красноречив и славился тем, что умел убеждать. Злые языки утверждали, что он, убеждая, принуждал. Я слушал, не перебивал и не протестовал и довольно быстро согласился ехать куда-то к черту на кулички, но, покидая редакторский кабинет, так и не понял, зачем главному понадобился этот медвежий праздник и стоит ли ради него гнать корреспондента за тридевять земель. Впрочем, приближалось время подписки, а оно всегда характеризуется появлением на страницах газет материалов, которых в другие дни не увидишь. Материалы эти, должные, по мнению руководства, привлечь к газете внимание подписчиков, журналисты называли «завлекалочками».

До пункта назначения добирался я долго, летел самолетами, сначала большим, затем почтовыми. В маленьком западносибирском городке зашел в редакцию местной газеты, где меня соответствующим образом экипировали. Теплая армейская дубленка и шапка-ушанка, в коих я прибыл, были тотчас же забракованы, а добротные валенки подняты на смех — для предстоящего путешествия все это было совершенно непригодно. Пришлось позаимствовать во временное пользование у коллег своеобразный меховой костюм, который здесь назывался «гусь», унты, меховую рубаху — кухлянку, сверху еще надевалась сшитая из оленьих шкур шуба с капором — малица. В таком обмундировании мороз не страшен, страшно было свалиться на полном ходу с оленьих нарт: не заметит проводник-погонщик — пропадешь; пешком в непривычной одежде я передвигался с черепашьей скоростью.

И вот легкие нарты летят по льду замерзшей реки. Безмолвная ледяная пустыня залита холодным лунным светом. В иссиня-черной вышине взмигивают, переливаются зеленоватые звезды, поскрипывают, подпрыгивают на ухабах полозья, отфыркиваются усталые олени, по спинам которых гуляет длинный остол — шест, которым погонщик управляет животными.

Проводник — морщинистый ханты Лука Ернов посасывает тонкую трубочку, иногда он жует крепкий, пахучий табак, то и дело сплевывая вязкую коричневую слюну. Слюна замерзает в воздухе и звонкими шариками падает на темный речной лед. Лука молчалив, может молчать весь день, но иногда его прорывает. Говорит он нескладно, перемежая речь хантыйскими, мансийскими, тунгусскими словами, но слушать его можно часами: Лука — живая история этого необычного края. Иногда он поет — тягуче, однообразно, непонятные слова песни вылетают из-под капора малицы белыми клубочками морозного пара, и над безмолвной, скованной холодом ледяной пустыней звучит странная, протяжная, тягучая, как растопленный деготь, мелодия.

За мысом в небольшой бухте проводник резко втыкает остол в снег, нарты останавливаются.

— Кушать, однако, надо. И олешки мало-мало притомились.

На берегу Лука разводит костер, набивает в жестяной чайник снег. Я потрошу свой рюкзак: заботливые коллеги дали мне с собой большой кусок молока, желтого, как постный сахар. Лука с интересом разглядывает содержимое рюкзака, осторожно осведомляется, вернее, с сожалением констатирует:

— Бутылка, значит, не взял?

Лука разочарованно вздыхает, бормочет нечто непонятное и уходит к оленям. Я сконфуженно завязываю мешок, с недоумением верчу в руках замерзшее молоко: что с ним делать?

— Эй, друг! — зовет Лука. — Ходи сюда, пожалуйста!

Похоже, проводник нашел что-то интересное. Лука расчищает на речном льду небольшую площадку, смахнув снег, старательно полирует гладкую темную поверхность рукавицей, топором и кайлом пробивает лунку. Лед толстенный, топор отскакивает, словно от литой резины. Наконец дело сделано, и в пробитом отверстии мелькают рыбьи головы, рыбы чуть ли не выпрыгивают на лед, разевают овальные рты, жадно дышат. В скованной ледяным покровом реке они мучились от кислородного голодания. Но Лука прорубил полынью вовсе не из гуманных побуждений. Сбегав к нартам, он притащил длинный трезубец и ловко поддел несколько рыбешек. Одну проводник тут же сжевал.

— Сырок! Вкусно, однако.

Я сплюнул; Лука стал утверждать, что вкуснее сырой рыбы он никогда ничего не ел. А если б к этой замечательной закуске добавить еще и кружку спирта…

Я здорово проголодался, но все же примеру проводника не последовал; Лука тем временем выловил крупную стерлядь и бросил ее на снег.

— А это тебе. Кушай, пожалуйста.

— Благодарю. Что-то не хочется, — неуверенно отказывался я, но Лука не отставал:

— Нехорошо, однако. Неправильно. Обижаешь. А ты, друг, не боишься?

Лука режет рыбу, как батон хлеба. Стерлядь бескостная, режется легко. Сидим на нартах у костра, ветра нет, костер горит ярким пламенем, острые языки огня лижут черное небо. Лука с аппетитом жует только что выловленную рыбу, запивает крепким, заваренным до черноты чаем. Я все еще не могу заставить себя попробовать сырую рыбу, к горлу подкатывает комок, подташнивает.

— Она уже не сырая, однако, — замечает Лука. — Она мороженая. — И удивляется: неужто в Москве мороженую рыбу не едят?

Усилием воли подавив отвращение, беру отрезанный ломтик. От холода заныли зубы, во рту похрустывают, плавятся маленькие льдинки. Пытаюсь разобраться во вкусовых ощущениях, беру второй кусок, тянусь за третьим. Лука довольно улыбается…

С тех пор прошло много лет, но и сегодня я считаю, что свежемороженая стерлядка изумительна. Как-то незаметно уничтожаю рыбку целиком. Проводник одобрительно кивает головой, причмокивает:

— Сейчас бы пиртику…

После ужина закуриваем. Лука из уважения к московским папиросам отказывается от своей жвачки, с наслаждением затягивается горьковатым дымком, пускает быстро тающие в морозном воздухе сизые колечки.

— Ты, друг, только стерлядку кушай, другой рыба не кушай. Сырка не кушай, налима не кушай: печеночного наживешь.

Да, я уже слышал об этом. В речной рыбе, за исключением стерляди, паразитирует особый глист, местное население очень боится его, много о нем говорит, тем не менее рыбкой сырой лакомится и, как следствие, страдает от вызванного «печеночником» заболевания. Попадая в организм человека, этот паразит гнездится в печени, периодически вызывая приступы сильной боли. На Иртыше, Тоболе, Оби этим заболеванием страдает немало людей. Врачи ведут разъяснительную, профилактическую работу, читают лекции, рассказывают о паразите. Не знаю, как сейчас, но в те годы радикального средства борьбы с «печеночником» не существовало…

Нарты летят вперед, Лука бурчит под нос нескончаемую песню, а я предпринимаю героические усилия, стараясь не свалиться: олешки отдохнули и идут в сумасшедшем темпе. Часа через полтора взбираемся на обрывистую крутизну правобережья. До стана рыбацкой артели остается километров тридцать, хотя кто их тут считал, эти километры?

Заночевали мы в чистой просторной избе у родственников Луки. Хозяин принял меня радушно, угостил копченой медвежатиной, улыбаясь, проговорил:

— Хорошо, что к нам приехали, очень хорошо. Как раз на праздник!

Торжество, ради которого я приехал, должно было состояться вечером. У некоторых народов Северной Сибири на протяжении веков существует своеобразный культ медведя. Медведь считается священным животным, ему поклоняются, хотя это вовсе не означает, что медведя нельзя убивать. Наоборот, добывшего медведя охотника чествует все селение. И все же к медведю местные жители относились с почтением — нельзя ни в коем случае его ругать, даже думать плохо о косолапом нельзя.

В селении десяток добротных рубленых изб, где живут рыбаки и охотники, рядом разбросаны остроконечные, крытые берестой чумы. Недавние кочевники прочно осели на земле, но отказаться от вековых привычек нелегко, поэтому зимой люди живут в теплых избах, а летом в легких чумах.

Медвежий праздник устроили в чуме. Просторный чум заполнили жители, расселись на постеленных оленьих шкурах, а кому шкур не хватило, устроились на корточках. Чум изнутри кажется хлипким, берестяная крыша покоится на семи шестах. Маленькие листки вываренной бересты прикрывают дымовое отверстие. Листки настолько тонки, что летящий вверх дым очага легко сдвигает их, прорывается наружу. Когда костер гаснет, листки падают, прикрывают дымовое отверстие, сохраняя в чуме тепло. Впрочем, это только теоретически — берестяная крыша напоминает решето, в многочисленные дырки заглядывают звезды. Ветер свищет изо всех щелей, но стоит ли обращать внимание на такие мелочи? Конечно же нет. Лучше смотреть на бесстрашного удачливого охотника. Какого гиганта он подстрелил! Свалить медведя-шатуна с одной пули — это что-нибудь да значит! Не дай Бог промахнуться, поранить зверя — задерет! Не спасут ни ноги, ни деревья. А Иван попал ему прямо в глаз. Чуть дрогнула б рука, и пуля, скользнув по крепкому черепу, только взъярила бы зверя, и тогда…

О подвиге отважного охотника шепчутся старухи, одобрительно качают головами старики, звонкоголосо смеются девушки, кокетливо поглядывая на удальца, скашивают черные вишенки глаз. Сидящий рядом со мной трехлетний малыш смотрит на охотника с восхищением. Малыш курит короткую трубочку, как заправский курильщик пускает дымок из ноздрей. Его дряхлая прабабка берет у ребенка трубку, делает несколько глубоких затяжек и, вытерев мундштук рукавом, сует его в розовые губенки.

Тамм! Тамм! Тамм! — загудел бубен, звякнули бубенцы. Вперед вышел молодой, статный, тонкий в талии парень, поклонился виновнику торжества — медведю, чья шкура лежала на почетном месте, поклонился и добывшему его охотнику и начал долгий танец. Танцор показывал, как охотник надевает лыжи, берет ружье, идет по лесу, постепенно движения его замедляются, он увидел следы на снегу. Идет по следам, идет, и вот появляется медведь. Охотник стреляет, промахивается и бросается на медведя с ножом. Бубен грохочет сильнее, чаще, зрители подбадривают танцора, танец идет в очень быстром темпе. Движения исполнителя настолько реалистичны, что создается впечатление настоящей схватки. Музыкант с бубном так старается, что вот-вот пробьет бубен; бубенчики выбивают дробь, звенят какие-то побрякушки на поясе танцора. Темп убыстряется, и наконец апофеоз — всеобщее ликование, медведь убит.

Охотник устало вытирает пот, вынимает из матерчатых ножен нож, умело снимает мохнатую шкуру, вырезает медвежье сердце. Зрители восторженно приветствуют храбреца.

— Сердце медведя придает человеку силу, — негромко поясняет Лука. — Кто его съест, становится знаменитым охотником, сильным, как медведь. Этот человек — Иван — съел много медвежьих сердец.

— А ты?

Лука растерянно моргает воспаленными ресницами, он явно смущен, не ожидал подобного вопроса.

— А что — я?

— Ты ел медвежьи сердца?

— Нет, однако, — оглядываясь по сторонам, тихо отвечает Лука, вопрос ему явно неприятен. Проводник боится, что наш разговор услышат.

— Значит, ты считаешь себя слабеньким?

Хмурое лицо проводника светлеет — он очень силен. На стоянке я видел, как Лука, распутывая упряжь, легко поднял оленя.

— Значит, человек бывает сильным не только от медвежьих сердец?

И опять Луке не нравится вопрос. Он думает, что я не верю в сверхъестественные свойства медвежьего сердца, это ему неприятно, и он дипломатично замечает:

— Сила у меня от отца, однако. Отец был знаменитым охотником, он медвежьи сердца ел. Сильный был, однако, очень сильный, такой сильный, что ого-го!

Лука подозрительно разговорчив, глазки блестят, похоже, сегодня не обошлось без «пирта»…

А праздник тем временем продолжается: присутствующие поздравляют охотника, поздравляют друг друга. Мне наливают в жестяную кружку остро пахнущую жидкость, отрезают кусок дымящегося медвежьего мяса. Медвежатина хотя и жестковата, но довольно вкусна, особенно понравился копченый медвежий окорок. Я отдаю должное кулинарным способностям жены Ивана, которая сидит рядом со мной и внимательно следит, чтобы моя миска не пустовала. Я уничтожаю жареную медвежатину с негаснущим аппетитом, и миловидной хозяйке скучать не приходится.

Внезапно разноголосица стихает, Лука, припадая к моему плечу, шепчет, что сейчас произойдет торжественная церемония съедания медвежьей головы. Ее приносят на берестяном подносе две молоденькие девушки. Голова сварена целиком; герой дня выходит вперед, кланяется и обращается к голове с длинной речью. Мне переводят; охотник приносит свои извинения медведю за то, что его убил, говорит, что не мог поступить иначе, просит, чтобы медведь не обижался и не сетовал на участь горькую. Охотник умолк, еще раз низко поклонился, гости, вооружившись ножами, стали отрезать для себя куски мяса. Взглянув на медвежью башку с разинутой пастью, с вытаращенными глазками, я почувствовал, что уже вполне насытился и не в состоянии больше съесть ни кусочка. Гости быстро оголили медвежий череп, Лука тронул меня за руку. Он что-то бормотал, но «пирт» сделал проводника косноязычным, и я толком его не понял. Выручила жена охотника, перевела:

— Без разрешения охотника, убившего медведя, глаза и нос зверя никому нельзя трогать. Эти лакомства предназначены только для почетных гостей, и охотник сам решит, кому их дать.

От этих слов мне стало не по себе, я беспокойно завертелся на месте, а Лука тем временем что-то сказал охотнику, тот заулыбался, взял поднос с медвежьей головой и подошел ко мне.

— Муж просит вас скушать медвежьи глаза, — любезно перевела супруга, сглатывая слюну от предвкушения изысканного блюда. — А нос он скушает сам. Такова воля добывшего зверя охотника, отказываться нельзя. Обидится, однако…

От этого предложения меня бросило в пот, но что поделаешь — положение безвыходное. Подавая мне пример, охотник аппетитно зажевал медвежий нос. Содрогаясь от отвращения, я взял с подноса скользкий медвежий глаз и, давясь, откусил кусок, как от яблока. Невероятное ощущение! Челюсти свело судорогой, присутствующим казалось, что я радостно улыбаюсь, но, честное слово, мне было совсем не до того. Призвав на помощь все свое самообладание, я силился усмирить взбунтовавшийся желудок. Охотник в этот момент вновь поклонился, похоже, уже не медведю, а мне, проговорив длинную фразу, виновато развел руками.

— Он очень извиняется перед вами, что не сохранился второй глаз, — перевела женщина. — Он не виноват — глаз разбила пуля.

— Скажите вашему мужу, что он великий охотник, таких охотников я никогда не встречал. Скажите, что я очень благодарен ему за приглашение на этот замечательный праздник и особенно за то, что он попал медведю прямо в глаз, — простонал я и, вконец обессиленный этой тирадой, откинулся на оленьи шкуры.

В тайге, на берегу речки Серебрянки, Лука построил заимку, куда пригласил меня отдохнуть после медвежьего праздника. В конце января морозы пошли на убыль, целыми днями падал мохнатый снег. Идти на лыжах по целине было тяжело, особенно мне, так как я к широким охотничьим лыжам без палок не привык, шел на них второй раз в жизни. Местные же жители прекрасно обходились без палок, исходя из того, что руки охотника всегда должны быть свободными.

Мы идем уже несколько часов, а до заимки еще далеко. Лука, идущий впереди, прокладывает лыжню. Он нагружен мешками, как верблюд, кроме того, у него два ружья — тульская бескуровка шестнадцатого калибра и многозарядный малокалиберный карабин — мощное нарезное оружие: в тайге может случиться всякое… Несмотря на нелегкую ношу, Лука идет легко, не задевая поникших под тяжестью снеговых шапок ветвей деревьев. Мне это не удается, и я похож на молодого Деда Мороза.

Тайга в зимнем уборе — сказочное, дивное зрелище, хотя, пожалуй, слишком суровое для сказки. Подавленный ее первозданным величием, чувствуешь себя слабым, тщедушным, но ощущение одиночества, неуверенности в своих силах, рожденное белым безмолвием, исчезает, когда берешь в руки ружье. Вмиг отлетают прочь все сомнения, опасения, колебания, оружие придает уверенности, в твоих руках могучая сила, и пусть только попробует кто напасть: глаз зорок, рука не дрогнет, ружьишко не подведет.

К вечеру сквозь плотный заслон ельника пробиваемся на поляну, Лука останавливается, достает подаренные мной папиросы:

— Однако, пришли. Закуривай, друг.

— Где же твоя избушка?

— Заимка? Вот она! — Лука указывает на снежный бугор. Саперной лопаткой разгребаем снег, он слежался, приходится прорубать в снегу настоящие ходы сообщения. Через полчаса в заимке уже весело потрескивают сухие поленья, огонь печурки-плиты наполняет комнатку живительным теплом. В заимке чистота и порядок. Здесь путник всегда может обогреться, переждать непогоду, сварить похлебку, вскипятить чай, отдохнуть. В заимке хранится запас топлива, продуктов, дроби, пороха. По неписаным законам тайги каждый, кто побывает в избушке, должен, уходя, оставить в сенях вязанку дров, немного муки или других продуктов, пополнить израсходованные охотничьи припасы.

Закончив осмотр своего хозяйства, Лука убеждается в том, что все на месте.

— А может, здесь никого не было?

— Были, однако. Порох в банку досыпали, пачку пыжей оставили.

Я с наслаждением растягиваюсь на лавке, но блаженство длится недолго, нужно вставать и готовить ужин. Лука времени напрасно терять не намерен, собирается ставить капканы — разве допустит охотничье сердце, чтобы они всю ночь пролежали в сенях? Притащив капканы в избу, Лука тщательно их осмотрел, почистил, что-то подкрутил, подвинтил. Я никогда не видел, как устанавливают ловушки, хотелось пойти с Лукой, но усталость давала о себе знать, к тому же у охотника-капканщика есть что-то общее с рыболовом: сиди и жди, когда рыбка клюнет, может, и не клюнет, но авось клюнет…

В общем, Лука ушел, а я остался в заимке. Полежал, полежал и встал — спать не хотелось. Ни с того ни с сего я решил сделать пельмени, до сих пор не понимаю, зачем это мне понадобилось. Кулинар я не бог весть какой, любой сибиряк мне в этом деле фору даст, пельмешки здесь готовят впрок тысячами, в кафе счет идет на сотни. Официантки, когда речь заходит о пельменях, спрашивают: «Вам одну-две сотни?» Тогда у Луки я провозился с пельменями чуть ли не всю ночь, возвратившийся Лука, застав меня за этим занятием, удивился, но спрашивать ни о чем не стал, хотя я по неопытности извел едва ли не весь запас муки, а мяса мне просто не хватило.

Немного отдохнув, мы выпили чаю, решив, что пельмени оставим на обед, и начали одеваться. Лука кивнул на мою продукцию, ухмыльнулся:

— На роту солдат, однако, хватит…

Ночью над тайгой пронеслась вьюга, это было нам на руку, все встречавшиеся следы были свежими, оставленными совсем недавно. В то утро Луке повезло, он добыл пять белок, а на обратном пути подстрелил матерого глухаря.

Обрадованный успехом, Лука предложил оставить добычу в заимке и походить по лесу еще часок-другой, я не возражал, наблюдать за действиями настоящего охотника было интересно. На этот раз все было иначе, тайга казалась пустой, вымершей, от тишины звенело в ушах; Лука так ни разу и не выстрелил.

Раздосадованные, усталые мы возвращались домой, лыжи казались тяжелыми, неуклюжими. Лука сетовал на то, что не взял у соседа лайку, уж она-то нам помогла бы. А без собаки какая охота? Неподалеку от заимки мы заметили белку: забравшись на высокую ель, белка уронила на нас сухую шишку, затем, словно поддразнивая, сбежала по стволу и уселась на суку.

Лука поднял карабин, мне стало жаль задорную игрунью, и я попросил охотника не стрелять; Лука, видимо, подумал, что я рехнулся, но спорить не стал, а белка, не подозревая, что избавилась от смертельной опасности, продолжала озорничать, роняла шишки, прыгала по веткам, как заводная игрушка; задев пушистый ком снега, обрушила его прямо на голову Луки.

Вынув из-за пояса топорик, Лука с силой стукнул обухом по стволу ели, глухой удар прокатился по тайге, с ветвей посыпался снег, белка оборвалась с дерева и пушистым комком упала в сугроб.

— Лови, хватай ее! — заорал Лука на весь лес. — За хвост ее!

Насмерть перепуганный зверек, взлетев на дерево, понесся прочь.

— Пора, однако, — улыбаясь, сказал Лука. — Нас ждут пельмешки. Попробуем, что ты налепил.

Почувствовав, что сильно проголодались, мы поспешили к заимке. Убрав лыжи в сени, сняв мешки, мы вошли в комнатку и замерли, пораженные, — все здесь было перевернуто вверх дном. Вещи, сброшенные с аккуратных полочек, в беспорядке лежали на полу среди каких-то тряпок, обсыпанные сахарным песком из разорванного пакета; из закопченного зева печи торчал кусок сала, испачканный золой, а гордость моя — пельмени, над которыми я трудился столько времени, просто испарились, за исключением нескольких раздавленных и вымазанных в грязи. Не понимая, в чем дело, мы с потерянным видом слонялись по избушке, сообщая друг другу невеселые новости: это сломано, это разодрано, то разбросано, то перебито…

Опомнившись, мы выбежали из избушки, чтобы увидеть следы дерзких преступников, но ничего не обнаружили. Это обстоятельство окончательно сбило нас с толку — что за чертовщина?! Кто-то побывал в заимке, утащил и перепортил продукты, изорвал и переломал вещи и ухитрился при всем этом не оставить никаких следов. Не на вертолете же прибыли и убрались грабители! Проваливаясь по пояс в глубокий снег, мы околесили избушку, но ничего не нашли — ни следочка. Голодные и злые как черти, сидели мы у холодного очага, ломая головы над неразрешимой загадкой. Потом голод взял свое, из уцелевших продуктов (а сохранились только консервы, небольшой кусок сала и сухари) мы приготовили наспех обед и молча съели его. Напряженная тишина была нарушена лишь однажды Лукой, который заявил, что более отвратительной пищи, чем сладкое сало (кусок сала был вывалян в сахарном песке), он в жизни никогда еще не ел. Немного насытившись, мы снова принялись за осмотр и обшарили избушку скрупулезно, как следователи. Постепенно выяснились некоторые детали, позволившие сделать кое-какие выводы.

Первым делом мы обратили внимание на большое количество сажи, рассыпанной на полу. Особенно эффектно она выглядела на заброшенном под скамейку полотенце. Сажа виднелась повсюду, похоже было, что неизвестные громилы проникли в заимку через печную трубу. Версия эта хоть и была маловероятна, проверки все-таки требовала.

Мы вышли из избушки и, проклиная нарушителей спокойствия, полезли на крышу, где сразу обнаружили большие следы, отдаленно напоминающие кошачьи. Лапы у безвестного четвероного — а теперь мы были убеждены, что подверглись налету не людей, а зверя, — были большими. Рысь? Не похоже. Клок шерсти, найденный Лукой, позволил ему безошибочно определить «личность» грабителя:

— Росомаха, однако! Не иначе она. Ее заделье, ее!

Так вот кто орудовал в заимке! Спрыгнув с крыши, мы вернулись в заимку и стали горячо обсуждать план мести. Лука был вне себя, я же росомаху не только никогда не видел, но, к своему стыду, ничего толком о ней не знал, поэтому слушал перемежаемую крепкими словами характеристику зверя с большим вниманием.

— Какая она, росомаха? Как выглядит?

— Ростом невелика, чуть поболе песца, только ты не гляди, что махонькая, она олешков запросто берет, да что там олешков — лося заваливает! Уж на что здоровущ сохатый, а супротив росомахи не выстоит; а похожа она на горбатого медвежонка…

— Как же росомаха с лосем справляется, ведь он огромный?

— Валит его, однако. Летом лось может от нее убежать, а зимой нет. Росомаха гонит его день, два, может бежать и не устает, а сохатый из сил выбьется и падает. Почему? Лось проваливается в снег, а эта тварь нет. Лапы у ней широкие, тридцать, сорок километров бежит за лосем, ждет, когда сохатый совсем обессилеет, тогда росомаха и навалится — зубами, когтями рвет на куски. Один кусок в снег зароет, другие на деревьях развесит, так и живет возле лосиной туши, пока всю не сожрет, пока дочиста не обглодает.

Впоследствии, вернувшись в Москву, я узнал о росомахе немало любопытных подробностей. Небольшой вес и очень широкие лапы создают незначительную нагрузку на снег, позволяют зверю бежать по глубокому снежному покрову, совершенно не проваливаясь, словно на широких охотничьих лыжах, поэтому росомаха способна, не затрачивая больших усилий, быстро преодолевать значительные расстояния, в то время как преследуемый ею олень или лось изнемогает от усталости и в конце концов становится легкой добычей хищника.

По свидетельству некоторых исследователей, росомаха разделывает тушу оленя или лося не хуже заправского мясника, буквально расчленяет ее, причем управляется с этой работой в считанные минуты. Известный читинский поэт Георгий Граубин, исходивший сибирскую тайгу вдоль и поперек, прекрасно изучивший ее, в своей увлекательной книге «Четырехэтажная тайга» рассказывает, что добычу свою росомаха «закапывает», устраивает настоящие склады, поселяется возле своих «закопушек», никого к ним не подпуская, и живет на этом месте, пока все не съест. Многие звери прячут пищу на черный день — соболь, хорек, ласка. Но до росомахи им далеко. «В запасниках росомахи находили по двадцать песцов и по сто куропаток. Если у добычи сойдется несколько росомах, то они готовы друг дружке горло перегрызть. Рысь, несущая добычу, если увидит направляющуюся к ней росомаху, бросает добычу и убегает… Росомаха настырна, навязчива, прилипчива и пакостлива».

Лука, удостоверившись в том, что жилье подверглось нападению росомахи, очень расстроился. Обычно немногословный, сдержанный, он поносил росомаху с нескрываемой злобой:

— Поганый зверь, однако. Поганей нету. Самый бандит! Капканы раньше охотников обходит, всю добычу метет подчистую. Росомаха, ежели однажды повадится на какое-то место приходить, в заимку к примеру, все перепортит, все изгадит. Не будет нам теперь удачи, не будет. А убить ее очень трудно — хитрющая…

— Жаль, собак нет — помогли бы ее найти.

— Собаки ее боятся. Даже те, с какими на медведя охотятся. Бегут от нее собачки, как от лесного пожара!

— Неужто и их загрызть может?

— Может, однако. Но у нее не только зубы да когти, она еще вонькая шибко. Вонят и вонят!

Оказалось, что росомаха наделена и орудием особого свойства: недругов встречает струей, от которой шарахаются, по словам того же Граубина, даже «самые бесстрашные собаки».

— Не будет нам теперь удачи, однако, — сокрушаясь, повторял Лука. — В заимку теперь повадится, подлая…

Лука принял решение росомаху уничтожить, никакие уговоры и просьбы изловить зверя живьем на него не действовали, впрочем, обдумав сложившуюся ситуацию, я перестал на Луку наседать, совершенно не представляя, что буду делать со зверем, если Лука передумает и ее поймает. Лука же, обозленный причиненным ему ущербом, жаждал крови и обрушился даже на собственные капканы, сказав, что они для охоты на росомаху не пригодны.

— Убить ее, однако. Убить!

— Но как же ты росомаху выследишь?

— Найду ее. Никуда не денется — найду! — Это было сказано с такой решимостью, что мне даже сделалось жаль ловкого зверя.

Два дня мы безуспешно рыскали по тайге, выслеживая росомаху, но зверь ничем себя не обнаружил, словно боялся ответственности за содеянное. На третьи сутки после обеда я взял карабин, встал на лыжи и побрел в указанном Лукой восточном направлении. Самому Луке нездоровилось, и он остался в заимке. Перед уходом я проверил наручный компас: места незнакомые, легко заблудиться. Я шел не торопясь, плотно уминая снег — сам себе прокладывал лыжню. Постепенно стемнело, наступление ночи не смутило меня: в небе ни облачка, скоро взойдет луна и станет довольно светло. Я, разумеется, отдавал себе отчет, что ночью в тайге человеку делать нечего, если какой-нибудь шальной зверь и появится поблизости, то его все равно не увидишь, преследовать не станешь, но мысли о росомахе не давали покоя — вдруг повезет и я встречусь с этим удивительным животным!

Мрак сгущался, но глаза по-прежнему различали окружающее, этому способствовал снег. Осенью по чернотропу в такое время суток не походишь… Взошла луна, стало светлее, голубоватый свет, пробиваясь сквозь густые кроны хвойника, оставлял на снегу замысловатый теневой узор. Синяя тень копилась в буреломах, оторочкой темнела на снеговых шапках пней. Могучие деревья, поросшие дремучими бородами мха, казались в призрачном лунном свете былинными седобородыми богатырями.

Откуда-то сверху полились странные печальные звуки, они приближались, плыли в темном ночном небе. Над макушками деревьев парил невидимый хищник, — возможно, это была серая сибирская сова, крючконосая, желтоглазая птица с сильными лапами и крепкими, как железо, когтями. Сова отлично видит в темноте, днем она теряется, слепнет. Зато ночью от ее зорких глаз не укроется никто. Крылатое порождение мрака пролетело где-то поблизости и скрылось вдали.

К ночи завернул мороз, защипало лоб и щеки, пришлось надвинуть шапку, приподнять шерстяной шарф, закрыв рот, оставив открытыми только глаза. Я взглянул на светящийся циферблат часов: пора возвращаться. Идти той же дорогой не хотелось, я свернул вправо, прошел метров триста, снова повернул и, тщательно выверив направление по компасу, неторопливо зашагал к дому. Лыжи мягко опускались на снег, идти было легко.

Я задумчиво шел вперед, разглядывая дремлющий лес. Внезапно слева, совсем близко от меня, затрещали кусты, послышался какой-то шум. Я остановился, стало не по себе: не шатун ли ломится сквозь густой кустарник?! Сорвав с плеча карабин, я, выждав какое-то время, шагнул к кустам, в снегу что-то резко щелкнуло, и я повалился навзничь — железные челюсти капкана крепко стиснули ногу выше лодыжки. Вздрогнув от неожиданности и боли, я с трудом перевернулся, боль в ноге усилилась, теперь я лежал в неудобном положении. Упершись руками в снег, я попытался подняться, но руки ушли в снег по локти, и я снова упал, на этот раз уже лицом в глубокий снег, и снова услышал знакомый щелчок: левая рука угодила в капкан.

Несколько секунд я лежал неподвижно, вытянувшись во весь рост, пережидая боль — руку стиснуло словно клещами. Проклятые капканы плотно прижали меня к земле, карабин лежал неподалеку, но, потянувшись изо всех сил, я достал до него лишь кончиками пальцев. Сделав несколько попыток каким-то образом переместиться ближе к карабину, я понял, что они обречены на неудачу: капканы не давали возможности подняться, а разжать стальные челюсти одной рукой я не мог.

Что и говорить, в плохой я попал переплет! Практически безоружный, беспомощно распростертый на снегу, я ежеминутно мог сделаться добычей волков или медведя-шатуна. Зимой хищники голодны и не побоятся напасть на человека, к тому же неподвижного. В довершение всего я просто могу отморозить руки, замерзнуть.

Человек в капкане! Любопытное положеньице. При всем трагизме случившегося мне почему-то стало смешно, — возможно, это была нервная реакция, своеобразный шок, а быть может, я просто не понимал всего ужаса своего положения. Только позже, измученный болью, выбившийся из сил от попыток вырваться из ловушек, я осознал, что со мной произошло, и испугался всерьез.

И все же присутствия духа я не утратил — конечно же Лука пойдет меня искать, подумает, что я заблудился. Ночь лунная, и, безусловно, он, пройдя по моим следам, меня обнаружит. Но если он заснул? Ведь он неважно себя чувствовал, — лихорадило, болела голова. Наверняка заснул и спохватится только утром, а я к тому времени уже превращусь в ледышку. Нет, надеяться на Луку нужно, но и самому надо что-то предпринять.

Отчаяние придало сил, и я вновь попытался освободиться, однако и эта попытка закончилась неудачей. Обессиленный, я лежал на снегу, ресницы слипались, клонило ко сну, но спать нельзя ни в коем случае, это смерть. Я понимал, что замерзну, если засну, но никак не мог стряхнуть навалившуюся странную одурь: спать, спать…

Легкий треск ветвей в кустах заставил меня открыть глаза, в темноте вспыхнула пара зеленых огоньков. Огоньки поплыли над землей, приблизились, и на залитую лунным светом поляну вышло какое-то животное. Постояв, оно подошло поближе, повернулось, и я увидел покатый лоб, вытянутую морду. Переваливаясь на толстых лапах, зверь сделал еще два-три шага, потягивая носом воздух, и сел. Батюшки, да это же росомаха! Возможно, та самая, что орудовала в заимке Луки…

«Вот и свиделись, — подумал я. — Но при каких обстоятельствах!» Вспоминая впоследствии неоднократно ночное свидание с росомахой в сибирской тайге, я всякий раз с удивлением отмечал, что никакого страха не испытывал, у меня вообще сильные переживания начинаются, так сказать, задним числом, значительно позднее.

Росомаха не шевелилась. Что творится за ее скошенным лбом? Какие у нее намерения? Быть может, разглядывая меня, росомаха силится понять, каков я буду на вкус? Росомаха по-прежнему не двигалась, буравя меня маленькими глазками.

Холодный, наглый взгляд зверя вывел меня из полуобморочного состояния. Я рассердился. Человек беспомощен, а коварная тварь, совершившая дерзкое нападение на его жилье, разгромившая и разграбившая его, сидит и ждет его гибели, чтобы устроить мерзкое пиршество. К слову, зная, что росомаха не брезгует для насыщения своей ненасытной утробушки чем угодно, я ни разу не слышал о том, что ее обвиняют в каннибализме, но кто знает, что может прийти в голову ЭТОЙ росомахе? Не исключено, что голод, беспомощное положение жертвы и любопытство побудят ее преступить грань. Набрав полную грудь воздуха, я заорал что было силы, высказав росомахе в длинном монологе, что думаю о ней и ее ближайших родственниках. Росомаху как ветром сдуло, шмыгнула в кусты и исчезла. Впрочем, надолго ли? Хитрая бестия поймет, что я беспомощен, и обязательно вернется.

А мороз крепчал, нога, зажатая капканом, замерзла так, что я перестал ее ощущать, даже боль притупилась. Руки тоже закоченели, особенно левая: стальные челюсти ловушки нарушили кровообращение. Я то и дело ронял голову на снег, щека горела, словно обожженная. Положение стало критическим, приближался конец.

Внезапно я успокоился, мне стало безразлично, что со мной будет. Я прекратил борьбу, сдался, бессильно опустил голову в снег. Затем, столь же неожиданно, — вспышка бешеной ярости: ни черта, я еще поборюсь! Вытянув руку, я вновь попытался дотянуться до карабина, покрывшегося морозным инеем. Не получилось. Поднимаюсь на локте и устремляюсь всем телом вперед. Дикая боль в ноге, варежка скользит по обмерзшему прикладу карабина. Зубами срываю варежку, негнущимися пальцами скребу по отполированному прикладу: не за что уцепиться, не за что! И вдруг ногтем ощущаю маленькую выемку, щербинку — какое счастье! Вся надежда теперь на эту крохотную ямку, даже не ямку, а едва заметную царапину на прикладе. Все охотники, военные, все люди, имевшие дело с оружием, от такого открытия огорчаются, это признак небрежного с ним обращения, я же готов кричать от восторга на всю тайгу — теперь есть за что уцепиться!

Медленно сгибаю палец, но карабин неподвижен, наверное, примерз, впрочем, нет, просто давит своей тяжестью. Снова и снова пытаюсь подтянуть оружие, дернуть его с места, но палец соскакивает. Отогреваю палец во рту и не прекращаю своих попыток. И наконец удача: карабин сдвинулся с мертвой точки. Еще несколько усилий, еще, и он рядом со мной. Рядом!

Сую закоченевшие пальцы в рот, боль неимоверная, даже зубы заныли. Постепенно кисть удалось отогреть, карабин, к счастью, заряжен: судорожно дернув негнущимся пальцем спусковой крючок, я раз за разом выпустил всю обойму. Выстрелы следовали один за другим. Когда кончились патроны, я уже не сумел натянуть варежку, рука одеревенела…

Лука разыскал меня под утро. Быстро высвободив из капканов, он принялся усиленно растирать мне ноги, руки, лицо. Очнулся я, когда он сидел рядом на корточках в одном свитере, из-под сбитого на затылок треуха торчали мокрые от пота волосы. Заметив, что я пришел в себя, Лука энергично встряхнул меня и рывком поставил на ноги, придерживая, подтащил к высокой сосне, прислонил меня к дереву. Я безвольно кренился, хотелось одного — спать, спать. Лука грубо встряхивал меня, тормошил, а меня клонило в сон. И тогда потерявший терпение Лука влепил мне пощечину, это отнюдь не медицинское средство оказало на меня разительное действие. Взревев от возмущения, я бросился на Луку, сбил его с ног и мял ему бока до тех пор, покуда не услышал смиренное:

— Хватит, однако. Хватит…

Так как я не сразу уяснил смысл сказанного, Лука всерьез испугался за целостность своих ребер; сильно оттолкнув меня, поднялся на ноги и, видя, что я готовлюсь атаковать его, примиряюще сказал:

— Хватит, однако, Юра.

— Хватит так хватит, — согласился я, тяжело дыша. Лука оделся, поднял втоптанный в снег карабин. Мы посмотрели друг на друга и захохотали.

— Домой надо, однако, — устало проговорил Лука. — Сейчас сниму капканы, язви их в душу, и пойдем.

В заимке я горячо поблагодарил Луку за спасение и с наслаждением растянулся на скрипнувшей скамейке. Уже окунаясь в сон, вспомнил о росомахе.

— Хитрый, однако, зверь, — пробормотал Лука. — Но ничего, быть треске на крючке…

А росомаху я с тех пор так и не видел, о чем и поныне жалею.

Глава пятая Сокровища хана Кучума

Лето в Западной Сибири протекает по-разному. Иной раз с июня до сентября идут обложные дожди, дует холодный, порывистый ветер, но такого теплого, как в 1954 году, даже дряхлые старики не помнили: стояла изнурительная жара. Солнце палило нещадно, поэтому всякий раз, когда выдавалась свободная минута, я шел на берег Иртыша, купался, дочерна загорал в песчаных дюнах. Река неспешно несла мутноватые воды к океану, вдали зеленел лес, в голубом небе парили коршуны.

Однажды подсел ко мне на пляже Петя Махлонов, наш редакционный шофер (в те годы я жил в маленьком городке, работал в местной газете), и предложил организовать экспедицию для поисков золота. Ни больше ни меньше.

— Золота?!

Кривоногий, приземистый Петька был совершенно серьезен, на мускулистом теле сверкали крупные капли, теплый ветер ласково теребил мокрые спутанные волосы.

— Не веришь, Юрыч? — Петя извлек из брезентовой сумки небольшую старинную книгу в кожаном переплете с позеленевшими медными застежками. Титульный лист с названием отсутствовал, выполненная тушью надпись на первой странице свидетельствовала:

«Книга сия принадлежит почетному гражданину Крайска, купцу первой гильдии господину Животикову и в его библиотеке быть имеет».

— Полистай на досуге. Поймешь, что к чему, отчего и зачем.

Библиографической редкостью книжка эта, конечно, не была, но прочитал я ее с интересом. Книга поведала о несметных сокровищах, зарытых в многочисленных буграх на берегах Иртыша, Тобола и Оби. Клады были оставлены неведомым народом, покоренным впоследствии сибирским властителем ханом Кучумом.

Прочитанное меня не удивило — в городском музее подобных произведений немало, доверия они не вызывали, хотя полвека назад местные жители, охваченные лихорадкой кладоискательства, усердно копали землю и подчас действительно находили разные золотые вещицы — украшения, фигурки людей и животных и даже золото в слитках. Мало того, до революции в городе существовали профессиональные бугровальщики. Заручившись поддержкой частных лиц, они разрывали многочисленные «бугры» — древние холмы-могильники — искали золото и нередко находили искомое. Впоследствии поиски кладов как-то сами собой прекратились — то ли все окрестные «бугры» были уже разрыты, то ли людям надоело гоняться за призрачным счастьем.

Утром я книгу вернул, мою ироническую улыбку Петька проигнорировал, достал из кармана засаленную, наклеенную на пожелтевшую марлю карту.

— В книжке была. Книгу я на чердаке нашел, когда наш дом ремонтировали, а карта точно указывает место, где клад зарыт.

— Ну, теперь все кучумское золото — наше!

— Смеяться-то погоди…

Карта воспроизводила небольшой участок местности, прилегающей к деревне Карачино, были приведены координаты клада, закопанного на высоком берегу реки. Заветное место обозначалось крестиком.

— С чего ты взял, что речь идет о кладе?

— А о чем же еще? Наверняка там золотишко спрятано. Давай попытаем счастья, Юрыч, вдруг повезет? У тебя ведь скоро отпуск, а я с главным договорюсь…

Отпуск мы получили, я телеграммой вызвал друзей, но приехали только Марк и Николай, Ваську угораздило сломать ногу, он ковылял на костылях, и можно было представить досаду Рыжего, привыкшего повсюду быть первым. Группа собралась немногочисленная: Петя привел с собой сестру Лену и приятеля Рочева — потомственного охотника, крепкого парнишку-коми. В самый последний момент к нам присоединился заведующий клубом деревни Карачино, видный пышноусый мужчина, носивший благозвучную фамилию Дуб, хорошо знающий родные края.

Транспортом мы не располагали, поэтому выбрали наиболее надежный на Руси способ передвижения — отправились за сокровищами пешком. Обязанности распределили заранее: кашеварить должен был каждый по очереди, копать обязаны были все. С последним Дуб не согласился, заявил, что у него одышка, зато кашеварить он готов за всех. Просьбу уважили немедленно — считалось, что готовить пищу гораздо труднее, нежели выполнять обязанности землекопа.

Деревня Карачино лежала в стороне от тракта, петлявшего в глухой тайге. Сравнительно недавно к ней проложили узкую грунтовую дорогу, однако мы избрали другой маршрут — решили двигаться берегом Иртыша. Веселой гурьбой вышли мы на окраину городка, миновали кладбище, углубились в лес. Вечером пробились к берегу реки, развели костер, поставили палатки; Дуб отрядил двоих за хворостом, а Лену послал за водой.

Пока варился ужин, Рочев решил наловить рыбы, размотал переметы, проверил крючки, теперь следовало раздобыть наживку. В качестве таковой использовались жирные метляки, обитавшие в придонном иле. Рочев рыхлил ил палкой, метляки всплывали на поверхность белыми комочками. Нанизывать скользких метляков на изогнутые жала крючков было до тошноты противно.

Но вот наживка готова, Рочев наступил ногой на длинную бечеву, к которой на коротких лесках были привязаны крючки, и, размахнувшись, швырнул грузило. Перемет взлетел в воздух, извиваясь, упал в реку, оставив на гладкой поверхности змеиный след. Привязав конец бечевы к вбитому в землю колышку, Рочев поставил второй перемет и улыбнулся:

— Ловись, рыбка, большая и маленькая!

Ждать нам не хотелось, выручил Дуб — призывно заколотил в пустой котелок: ужи-нать!

— Чего орет? — недовольно буркнул Рочев. — Рыбу пугает.

Мы проголодались, сидим у костра, отдавая должное кулинарному искусству Дуба. Говорим, разумеется, о кладах; предположения высказываются самые фантастические — тут и десятки килограммов драгоценного металла, принадлежавшего некогда исчезнувшим народам, и личное имущество супруги хана Кучума, красавицы Сугзе, и часть золотого запаса, вывезенного в годы Гражданской войны адмиралом Колчаком и не найденного поныне. Мне эти предположения кажутся детски наивными, но огорчать взбудораженных мечтателей не хочется. Иван Иванович Дуб подходит к проблеме иначе:

— Ежели подфартит, нам положено вознаграждение. Как думаете, процентов десять дадут?

— Какие десять? — подмигивает нам Лена. — Пятьдесят отвалят. Не меньше.

— Полста?! Быть того не могет! — У Дуба перехватило дыхание, задергались пышные усы.

— Не сомневайтесь, — подыгрывает сестре Петька. — В банк пойдете с чемоданом, а то и с двумя. У вас есть чемоданы, Иван Иванович?

Рочев, посмеиваясь, встал: пора проверять снасти. Идем за ним. Рочев подтягивает перемет, медленно ползет на берег мокрая бечева, звенит, дробясь о поверхность воды, капель. Один за другим показываются крючки, рыбы на них нет, не видно и наживки. Дуб улыбается, стерлядка рыбка ушлая, каждому в руки не дается. Рочев вытягивает другой перемет, результаты те же.

— Пойду-ка я спать, — сладко зевает Дуб, и его шаги замирают вдали.

Мы помогаем огорченному Рочеву ловить метляка, ставить переметы. Петя разводит небольшой костерок, отсветы пламени играют на черной воде. Лена сидит, обхватив руками коленки, неотрывно глядит на огонь. О чем она думает? Петя вполголоса мурлычет старинную сибирскую песню. Рочев прогуливается вдоль берега реки, в ночном воздухе звериным зрачком горит огонек его папиросы. Часом позже уходим и мы с Марком, где-то за мысом, играя, шлепает по воде лопушистым хвостом налим…

Разбудили меня птицы, воздававшие хвалу восходящему солнцу. Ребята уже успели умыться, Николай с этюдником стоял поодаль, увлеченно работал. Дуб помешивал поварешкой в котле:

— Уварилась юшка. Рыбак наш все ж таки добился своего. Упрямый, распроязви его…

Стерляжья уха оказалась превосходной, насытиться ею было невозможно, и это огорчало Дуба:

— Уху всю выхлебали, кашу оприходовали, да еще добавки просите! Эдак мне вас не прокормить!

— Не боись, Иван Иванович, золотишко все расходы окупит сполна, — утешал Петька. — И на нас не обижайся, не такие уж мы прожорливые.

Когда двинулись дальше, я с друзьями приотстал от остальных. Марк поглядел на меня испытующе:

— Ты всерьез веришь, что тут можно золото найти? Это же авантюра!

— Если так, почему ты здесь оказался?

— Во всяком случае, не золото меня прельстило. В этих краях мне еще бывать не приходилось, потому и приехал.

— А ты, Коля, что думаешь насчет клада?

— Мне клады не нужны, природа здесь роскошная, художнику есть где разгуляться…

На третий день утром мы пришли в Карачино, до заветного места оставалось одиннадцать километров. В деревне был объявлен короткий привал, мы остановились на околице, Дуб привел сгорбленного старичка, чтобы уточнить кое-какие детали. Услышав о кладе, старик тут же вызвался нас сопровождать, но вскоре отказался от своего намерения: здоровье не позволяло… Я потихоньку спросил старичка, что он знает о кладах, дед слышал о них очень много, но поклялся, что никто из его односельчан ничего ценного в земле не находил. Комментарии к этому заявлению не требовались.

Покуда мы выуживали информацию у аборигена, Дуб притащил бидон молока, напоил нас, наполнил фляги и хотел было продолжить заготовку съестного, но пора было идти дальше. Остаток пути мы проделали без приключений; увидев стоящую на высоком берегу реки деревянную часовенку, мы направились прямо к ней.

Часовню со всех сторон окружали высокие сосны. Дверь оказалась запертой, Рочев хотел вышибить ее плечом, но Марк запротестовал. Рочеву не понравилось, что им командует какой-то москвич, но зоолога поддержал Петя:

— Оставь часовню в покое, это ориентир, зачем же в нее ломиться? Карта что говорит? — Он достал карту. — «От задней стены часовни отмерь на восход двенадцать печатных сажен. Потом обернись и, глядя перед собой, отмерь три аршина ровно. И рой под сосной. Ищи и обрящешь».

Ребята загалдели, мы понятия не имели о печатных саженях, да и об аршинах имели довольно смутное представление. Дуб посмотрел на нас с сожалением:

— Эх вы! Да это в деревне каждый ребенок знает. Сажень — два нормальных шага, аршин — один шаг, чуть меньше нормального.

Объявив об этом с чувством собственного превосходства, Дуб склонился над землей, словно хотел проникнуть взглядом в ее глубины на энное количество печатных сажен или аршин, стоял, не обращая внимания на находившийся рядом хвойный конус муравейника.

— Осторожней, дядя Ваня! Муравьи в усы залезут, — засмеялась Лена.

— Хватит шутки шутить! Чего стоите, копайте!

Мы заработали лопатами, снимая верхний слой грунта. Петя замахал руками, крикнул издали:

— Не там, не там. Под сосной ройте.

— Нет здесь никакой сосны…

— Спилили. Ройте у пня.

Работали мы часа четыре, устали невероятно. Немного отдохнув, копали до тех пор, пока наконец взмокший от пота Петька не проклял громогласно купцов первой гильдии — всех до единого. Я разделял его возмущение: стояла немыслимая жара и копать землю под лучами палящего солнца было тяжко. Когда недовольство землекопов достигло апогея, подошел Дуб:

— До сих пор не вырыли? Сколько можно ковыряться?

Лучше бы он этого не говорил! Воспользовавшись тем, что Лена в данный момент плескалась в реке, Рочев не стал облекать свой ответ в мало-мальски приличную форму, послав Ивана Ивановича по известному адресу. Дуб взбеленился:

— Да я вам, да вы мне… Вы ответите!

— Подождите, друзья, подождите, — вмешался Петя. — Ошиблись мы, однако. Не тут роем. Надо там, — и указал на стоящую поодаль сосну.

Рочев, тяжело дыша, выбрался из ямы, сжал лопату:

— Ах ты…

— Я тут ни при чем. Иван Иванович напутал со своими нормальными шагами. Они у него как раз ненормальные. А я расстояние перемерил, только и всего.

Мы снова принялись за работу. Смущенный Дуб, стараясь загладить свой промах, забыл о достигнутой ранее договоренности и, взяв лопату, энергично отшвыривал землю, то и дело поглаживая распушившиеся усы. Копали молча, смахивая обильный пот. Всякий раз, когда лопата ударялась о камень, мы вздрагивали и ошалело смотрели друг на друга. Но вот в яме отчетливо звякнул металл. Петя упал на колени, быстро-быстро разгреб ладонями взрыхленную землю:

— Есть!

И показал нам какой-то предмет, обернутый толстой промасленной бумагой. Рочев выронил лопату, Петя выбрался из ямы, сорвал обертку, под ней оказался миниатюрный железный сундучок.

— Аккуратней открывай! — засуетился Дуб. — Держи платок. Подстелешь.

— Зачем?

— Чтоб ни одна монета, ни одно колечко не затерялись ненароком.

В сундучке хранилось нечто более ценное, чем все сокровища мира, — любовные письма настоятельницы крайского женского монастыря Аглаи сыну купеческому Илье Животикову, двадцать четыре перевязанных поблекшей розовой ленточкой письмеца. Конверты с изображением купидона, пронзающего стрелой чье-то бедное сердечко, еще хранили тончайший аромат дорогих духов.

Так вот почему купец так берег книгу о кладах и вложенную в нее карту! Неудивительно, спрятанный им клад был всем кладам клад.

Забегая вперед, скажу, что над нами смеялся весь город. Редакцию завалили письмами, непрерывно звонил телефон, каждому хотелось чем-нибудь уязвить горе-кладоискателей, хотя думаю, что многие нам просто завидовали: что ни говори, а наше путешествие было неординарным.

Трудно описать охватившие нас разочарование и досаду. Ребята обвиняли друг друга, скопом нападали на затеявшего поиски мифических сокровищ Петьку, мои же друзья не огорчились, проблемы кладоискательства их не волновали. Больше всех страдал Дуб, сокрушаясь о напрасно потерянном времени.

…Заметив, что атмосфера накаляется, я предложил пойти купаться. Мы сбежали с берега вниз, вздымая тучи мучнистой пыли, за нами текли песчаные ручейки. Река сильно обмелела, метрах в двадцати от берега виднелся островок, влажный песок был испещрен крестиками, мелкими стежками — тут отдыхали и промышляли рыбу птицы. Когда мы подплывали к острову, с воды поднялась утка, тревожным кряканьем предупреждая об опасности утят. Пушистые комочки, испуганно попискивая, беспомощно трепыхали неоперенными крыльями. Утиная флотилия отплыла подальше, утка, описав дугу, шлепнулась в воду, увлекла утят за собой.

Часть песчаного острова покрывал тонкий слой нагретой солнцем воды, мы лежали в воде, подложив руки под голову, в небе скользили перистые облачка, коршуны, распластав крылья, плавно кружили в голубой вышине. И так хорошо, так было тихо вокруг…

— Эй, на острове! Скорее сюда!

— Дуб орет, — недовольно сказал Рочев. — Клад нашел, не иначе.

— На-ше-ел, — доносилось с берега. — Наше-ел!

Мы бросились в воду, быстро вскарабкались на крутой, обрывистый берег. Дуб сиял:

— Рубашку я простирнул, сушить повесил. Хотел, стал быть, снять ее — она на сучке висела, гляжу, а сучок-то не сучок!

Из сухого суглинка торчал бурый отросток: кость!

— То ж рог коровий! Буренку дохлую тут закопали, — засмеялся Петя.

— Э, нет! Тащите лопаты!

Минут через сорок мы вырыли из земли громадный изогнутый бивень мамонта. Хотя подобные находки нередки на отмелях северных рек, размерами бивень превосходил все виденные нами ранее. Даже выставленный в городском музее череп мамонта был украшен бивнями гораздо меньшими, вдобавок обломанными. Наш же был совершенно целым, если не считать нескольких продольных трещин.

Мы оттащили бивень к реке, хорошенько обмыли, надеясь, что он приобретет молочно-желтый цвет и заблестит на солнце, как бильярдный шар, но бивень лишь чуть посветлел.

— Надо отправить его косторезам, — предложила Лена. Тобольская косторезная артель славилась у нас в стране и далеко за ее пределами замечательными изделиями из моржовой и мамонтовой кости.

— В музей отдадим, — возразил Дуб. — Пусть люди смотрят. А рядом будет табличка: «Бивень найден Дубом И. И.».

Однако дух тщеславия, гнездившийся в Иване Ивановиче, столкнулся с духом противоречия, присущим, по мнению Марка, всем современным женщинам. Завязался спор, в котором Дуб, несмотря на всю его нахрапистость, упорство и фамилию, был повержен в прах: переубедить Лену он так и не смог.

— Сдаюсь! Где начинается женщина, там кончается логика…

Утром Иван Иванович уехал в город, вместе с ним отбыли Петя и Лена. Рочев остался с нами, мы же решили продолжать путешествие, выбрав конечным пунктом маршрута затерянную в тайге деревушку с многообещающим названием Медвежье.

Мы шли вдоль берега, то и дело вспугивая стайки уток. Взлетев, они описывали большую дугу и приводнялись далеко впереди, чтобы вскоре снова взмыть над величавой рекой. Было раннее утро, равнинное левобережье тонуло в туманной дымке.

— Однако, сохатый плывет, — сказал Рочев. Марк вынул из чехла бинокль, но и без него был хорошо виден плывущий лось, голову животного украшали большие рога.

Укрывшись в молодом ельнике, мы наблюдали за лосем.

— Как бы он не повернул, — забеспокоился Николай, доставая блокнот. — Учует…

— Ветер дует с того берега, — успокоил Рочев. — Не учует.

Лось плыл уверенно, быстро, преодолевая сильное на середине течение. Что вынудило его совершить заплыв? Быть может, за ним кто-то гонится? Волки? Но сейчас конец лета, пищи в тайге сколько угодно…

— Это смотря для кого, — шепнул Рочев. — Нынче неурожай, орехов, ягод совсем нет, бескормица. А осенью зверю придется плохо, всем, кроме хищников, конечно.

Лось приближался, и мы притихли. Лось выходил из воды медленно, сказывалась усталость: река в этом месте широкая. Встряхнувшись, лось поднял тучу брызг и застыл, солнце золотило его мощную фигуру.

— Килограмм на пятьсот потянет, — определил Рочев. Лось постоял, поднялся по крутому склону и затерялся в лесу.

— Настоящий великан, — восхищался Николай. — Интересно, можно ли приручить лосенка?

— Попытки такие были, — ответил Марк. — Но большинство из них закончились неудачей. Лось не терпит человека, ему ненавистен человеческий запах, и пищу из рук человека лось, как бы он ни был голоден, не возьмет, хотя есть примеры, свидетельствующие об обратном. Существует даже идея создания лосиных ферм, и если немного помечтать… Разведение лосей принесло бы народному хозяйству страны немалую пользу.

— Я читал, что лоси водятся недалеко от Москвы, и вроде бы их там много, — сказал Рочев.

— Да, в Подмосковье их немало. Кроме человека, у лосей врагов там нет, человек же с лихвой компенсирует отсутствие росомах, медведей и волков: тысячи охотников, а браконьеров и того больше. Им никакой лицензии не требуется. Помимо этого, лоси иногда гибнут на автодорогах, попадают под машины. Отмечены случаи нападения лосей на автомашины, что заканчивалось для первых плачевно, да и владельцам радости не приносило — приходилось тратиться на ремонт. Впрочем, лоси порой доставляют немало неприятностей и повстречавшимся им в лесу людям, в определенный период животные становятся агрессивными, могут здорово напугать…

— Ты, Маркуша, забыл упомянуть наших подмосковных комаров, они у нас злые, и лосям, конечно, от них достается, — сказал Николай. — Меня, например, они грызли беспощадно. Налетали тучами, кусались так, что хоть хватай этюдник и убегай…

— Лоси мошкары не боятся, она над ними не властна.

Мы шли не спеша, останавливались, ставили палатку, купались в таежных озерах, ловили рыбу. На берегу большого озера увидели двух медвежат, резвящихся под присмотром их мамаши. Подойти ближе не решились, боясь потревожить медведицу, иначе нам пришлось бы плохо, поэтому мы, соблюдая все меры предосторожности, стараясь не шуметь, отошли подальше и обогнули озеро; Рочев облегченно вздохнул:

— Обошлось. От медвежихи, когда она с малышней, пощады не жди!

Рочев не из пугливых, дед его хаживал на медведей с рогатиной. Несколько лет назад, промышляя в тайге соболей, Рочев столкнулся на тропе с медведем-шатуном. Пуля скользнула по крепкому черепу зверя, и худо бы охотнику пришлось, если б не верная лайка. Собака мертвой хваткой вцепились в медведя, и, покуда разъяренный зверь ломал и душил пса, Рочев успел перезарядить ружье картечью и уложил медведя наповал.

Каждый день приносил что-то новое. Однажды днем мы взобрались на высокую лесистую гору. Внезапно Рочев, как обычно идущий впереди, остановился возле опаленной молнией сосны и принялся рассматривать видневшиеся на коре чуть заметные зарубки, затем медленно пошел по тропинке к выглядывавшему из высокой травы черному камню. Я хотел было последовать за ним, но Рочев запротестовал:

— Дальше нельзя. Опасно. Подожди здесь, я тебя позову. И встань вон за ту елку.

— Почему я должен ждать, да еще прятаться за дерево?

— Сейчас узнаешь…

Я оглянулся, Марк и Николай остались где-то позади, я неохотно выполнил просьбу Рочева. Непонятным было его поведение: Рочев осторожно подошел к камню, сделал большой шаг в сторону и, подобрав валявшуюся на земле гнилушку, с силой швырнул ее в росший у тропы большой куст, откуда тотчас же метнулось что-то черное, длинное, со свистом вспороло воздух и с силой воткнулось в кряжистую ель, за которой я стоял. Я выглянул из-за своего укрытия: в стволе дерева торчала железная стрела.

Самострел! Много раз я слышал об этом страшном оружии, которое таежники раньше применяли против крупного зверя, а иной раз и против врагов. Легкое прикосновение к натянутой тетиве — и смерть. Самострел разит цель с большой силой, способен пробить лося насквозь.

Смотрю на заржавевшую стрелу. Человека, насторожившего это смертоносное оружие, вероятно, давно уже нет в живых. Сколько лет простоял заряженный самострел, сколько таких еще осталось в тайге. Быть может, Рочев обезвредил последний?

Днем подул ветер, ощутимо запахло гарью. К вечеру запах усилился, над тайгой потянулись белесые струйки дыма. Мы стояли возле палатки, тревожно вглядываясь в темноту; на рассвете обстановка окончательно прояснилась: пал!

Лесной пожар — страшное бедствие. В сухое, знойное лето лес вспыхивает от случайной искры, иссушенные жарой деревья горят как факелы. Рочев, сняв сапоги, полез на дерево, спустившись, вытер травой испачканные смолой руки:

— Горит вон в том направлении. Ветер гонит пламя на нас, нужно немедленно уходить.

Мне уже пришлось однажды на Дальнем Востоке пережить нечто подобное, я знал, как опасны лесные пожары: Марк и Николай сознанием опасности, похоже, еще не прониклись, не знали, что лесные пожары бывают верховые и низовые. От низового можно спастись, огонь наступает относительно медленно, верховой же (горят кроны деревьев) вихрем летит по тайге, выбрасывая вперед длинные языки пламени.

Быстро сориентировавшись по компасу, мы решили двигаться строго на север.

— Давайте, братцы, нажимать на педали, не то пропадем!

Мы шли всю ночь, к счастью, светила луна и было довольно светло. Утром лес затянуло пеленой дыма, мы кашляли, протирали слезящиеся глаза; над нами пролетали испуганные птицы. Пламя, подгоняемое ветром, продвигалось быстро, далеко позади гудело и грохотало. Промчалась сумасшедшим галопом пара обезумевших волков, удирали от огня стаи белок, некоторые обрывались с ветвей, падали и бежали по земле. Трава на открывшейся перед нами поляне пришла в движение — это спасались грызуны.

Мы помчались с ними наперегонки, порой наступая на что-то живое, мягкое. Перемешанный с горьким дымом воздух разрывал грудь, вызывал мучительный кашель.

— Огонь заходит слева, — крикнул Рочев, и мы увидели выдвинувшийся далеко вперед длинный язык пламени, грозивший перекрыть нам путь. — Надо прорываться!

Набросив куртки на голову, мы бросились в огонь. Затрещали от жара волосы, перехватило дыхание, спортивная куртка Николая, которой он так гордился (подарок ездившего в зарубежную командировку брата), вспыхнула, Марк заколотил художника по спине ладонями, а у самого бежал по плечу синеватый огонек. Впереди показалось озеро, в черной воде багровели отсветы пламени. С треском свалилась пылающая лесина, и я едва успел увернуться от удара ветвей. Грязные, закопченные, в обгоревшей, разорванной одежде мы вырвались из горящего леса и, подбежав к озеру, прыгнули в воду.

В центре озера был небольшой островок, песчаное блюдечко без малейших признаков растительности. Вплавь мы добрались до островка и черные как черти, мокрые, голодные и злые зачарованно смотрели на развернувшуюся перед нами картину лесного пожара. Стена огня прошла мимо озера, дальше тянулась прогалина шириной метров в тридцать. И тут-то мне открылась еще одна степень опасности лесного пожара, я понял, почему огонь иногда продвигается очень быстро, рвется вперед как бы скачками. Когда пламя вышло к прогалине, казалось, что пожар вот-вот утихнет — растительности здесь не было, почва каменистая, песок, — но не тут-то было! Громадный кусок огня, величиной с трехэтажный дом, подхваченный порывом ветра, пролетел по воздуху, перелетел через прогалину и с гулом ударился о стройную шеренгу стоявших на другой стороне просеки деревьев; хвойник тотчас запылал…

Мы простояли на островке несколько часов, вместе с нами находились четыре белки; на дальнем конце островка, у самой кромки воды, сидела лиса.

…Когда пламя ушло, мы переплыли на берег и побрели по черной, дымящейся пустыне.

В таежной деревушке Медвежье домов меньше десятка. Жили здесь охотники, промышлявшие соболя да белку, хозяйство вели натуральное, в ближайший городок за порохом, дробью, сахаром и солью наезжали крайне редко. Мы остановились у дальних родственников Рочева, милых, гостеприимных людей; в баньке хорошенько попарились, отдохнули. Хозяину Емельяну Сергеевичу перевалило за семьдесят, но он бодр, на здоровье не сетует и каждый раз с началом охотничьего сезона уходит в тайгу. Собирается промышлять и на этот раз, хотя год выдался плохой — грибы, ягоды, орехи не уродились и с медведями в лесу лучше не встречаться.

— Осень еще толком не наступила, начало сентября, а они уже шкодничают — курятники очищают, собаку соседскую утащили. Оно и понятно: летом медведи отъедаются, жир нагуливают, чтобы всю зиму в берлоге проспать, а сегодня жир не запасли — бескормица. Значит, в берлоги не залягут, будут по лесу шастать, шатунничать, а от шатунов, известно, добра не жди — истинные разбойники. И шустрые — от них не убежишь!

— А ружье на что, Емельян Сергеевич?

— Ружье сгодится, ежели ты мишку первым увидишь, а ну как первым узрит тебя он? Сначала ружье отнимет, погрызет его, покорежит, а потом и за человека возьмется: заломает! Такое у нас бывало…

Мне не однажды доводилось слышать нелестное о повадках шатунов. Словно понимая, откуда исходит опасность, повстречавшие в лесу охотника шатуны порой вымещают свою ярость прежде всего на оружии, а уж потом… Кстати, не одни медведи знают сокрушающую силу огнестрельного оружия, попробуйте подойти с ружьем к сидящим на земле воронам, и они немедленно улетят, человека же безоружного подпускают совсем близко. «Наслышаны» о ружьях и собаки, заметив направленное на них ружье, они тотчас же убегают.

Так уж повелось, что на Руси привыкли думать о медведе как о существе добродушном, эдаком безобидном увальне, который смешит нас в цирке, выступает таковым в сказках и мультфильмах. Недаром символом проходившей в Москве международной спортивной Олимпиады стал «наш ласковый мишка», именно так пелось в песне, посвященной торжественной церемонии окончания московских Олимпийских игр. Взлетевший в московское небо над стадионом резиновый «ласковый мишка» выглядел и впрямь очень симпатичным, однако попадаться где-нибудь в лесу мишке настоящему не рекомендую — порвет в лапшу.

Странствуя по Уссурийской тайге, я однажды наткнулся на истерзанную, но еще живую лошадь и по обнаруженным вокруг следам понял, что искалечил ее медведь. В тот год бескормица вынудила зверей искать себе пропитание, не считаясь ни с чем, сделала медведей способными не только опустошить курятник, но и вломиться в избу, расправиться с находящимися там людьми. На Дальнем Востоке я не раз слышал о гибели людей, растерзанных медведями, в одном из сел медведи напали на тракториста, не отпугнул хищников и рокот работающего мотора — тракторист погиб. Были отмечены случаи нападения медведей на отдыхающих автомобилистов.

Наши хозяева медведей не жаловали, по их словам, медведи в неурожайные годы сатанеют от голода, рыскают по тайге в поисках добычи, уничтожая все живое. Особенно ополчилась на медведей хозяйка:

— А наглые становятся до невозможности. В нормальные годы, бывало, с бабами по ягоды пойдем и обязательно с косолапыми повстречаемся — ягоды они очень даже уважают. Так вот, людей увидят — и бежать, только кусты трещат. А в бескормицу не приведи Господь нарваться на медведя! В нашей деревне четверых погубили — охотника да двух ребятишек.

— Вы сказали — четверых, а четвертый кто?

— Соседка, бабка Марья. Стряпала она, а медведь, не к ночи будь помянут, в избу и вломись! Марью в охапку и в тайгу уволок, она и крикнуть не успела. В соседнем дворе женщина корову доила, видела, шум подняла, мужики ружья похватали и вдогонку, да куда там — нешто его догонишь? Потом нашли горемычную, схоронили. Вот так-то! Уж вы, гостенечки дорогие, в тайге поберегитесь, год нынче голодный…

Хозяин, уложивший за свою долгую жизнь не одного медведя, обратил наше внимание на другое:

— Медведь, он и есть медведь — добра от него не жди. Но до чего же хитер, окаянец! Лося ему завалить непросто, лось зверь сторожкий, чуткий, догнать его трудно, хоть мишка бегать горазд, когда нужно, скачет как лошадь. И что делает, хитрован! Забьется подальше в чащобу и ну орать по-лосиному. А у лосей самое время драк, вызывают друг дружку на бой, сходятся и силой меряются. Услышит лось такой сигнал и бежит, чтобы другого лося встретить, прямо медведю в лапы. Тут лосю и конец, ни рога, ни копыта не спасут.

Мы слушали хозяев с интересом, полагая в душе, что они подчас преувеличивают, особенно насчет бабки Марьи. Рочев, выросший в тайге, в услышанном не сомневался, мы с Николаем поглядывали на Марка, однако зоолог дипломатично помалкивал — ничего не опровергал, но и не подтверждал. Впрочем, неудивительно, что мы воспринимали рассказы хозяев с немалой долей скептицизма: всем известна истина, гласящая, что покуда сам не увидишь да не прочувствуешь — не поверишь. К сожалению, очень скоро всем нам пришлось изменить свое мнение о медведях; произошло событие, заставившее нас это сделать…

Все явственнее ощущалось приближение осени. Пожелтели листва и трава, ночи стали холодными, воздух — прозрачным. Хорошо отдохнув, набравшись сил и новых впечатлений, мы готовились вернуться в город — отпуска наши заканчивались. Николай, вольный художник, не стесненный рамками служебной дисциплины, уговаривал нас повременить с отъездом, сам он решил на неделю задержаться, чтобы закончить картину, мы же вступать в конфликт с трудовым законодательством и собственной совестью не хотели и не могли. Понимая это, Николай смирился, целыми днями пропадал в тайге, работал от зари до зари, постоянно отбиваясь от Марка, заставлявшего художника брать с собой ружье, что Николай считал совершенно излишним. На все наши доводы художник отвечал, что не знает ни одного случая нападения медведей на служителей муз, поэтому тащить ружье и патронташ ни к чему, и так вещей полно, один этюдник чего стоит.

То утро, как и предыдущие, началось очередной перепалкой: Коля, по обыкновению, уверял, что далеко уходить не собирается, будет работать метрах в двухстах от деревни, на опушке леса, однако Марк все же настоял на своем и заставил художника взять двустволку.

— Какой же ты все-таки зануда, Маркуша! Пристал как банный лист к…

— Можешь считать меня кем угодно, но без ружья я тебя в тайгу не отпущу; уговаривать меня бесполезно.

— Ладно. Ладно, изверг рода человеческого! Будь по-твоему. Но помни, если сегодня не придет ко мне вдохновение, повинен в этом будешь ты.

— Придет, не волнуйся. А если и не придет, то человечество переживет как-нибудь. Шедевром больше, шедевром меньше…

После долгого препирательства, ставшего в последнее время своего рода традицией, Николай отправился творить, Марк засел за свой дневник, Рочев помогал хозяину чинить прохудившуюся крышу сарая, я же решил посидеть дома: накануне немного простудился. Незадолго до полудня стук топоров у сарая умолк и все мужское население нашего дома устроило во дворе перекур. В этот момент вдалеке грянул выстрел.

Что такое? Николай был противником охоты и очень гордился тем, что никого из четвероногих или пернатых не убил, хотя, как ни парадоксально, стрелять любил и даже какое-то время занимался в спортивном обществе, участвовал в соревнованиях по стрельбе из малокалиберной винтовки. Он и с Марком спорил лишь потому, что боялся угодить в ситуацию, когда волей-неволей будет вынужден применить оружие против каких-либо обитателей тайги; поэтому было ясно — если уж Николай стреляет, значит, ему грозит опасность.

Схватив ружья, мы выбежали за околицу деревни и остановились, пытаясь определить нужное направление. Рочев указал на тропу, ведущую к поляне, которую Николай облюбовал, написав там два этюда. С поляны открывался великолепный вид на небольшое озеро, к которому вплотную подступала тайга.

Первым, что мы увидели, был валявшийся на земле этюдник, подбежав к озеру, мы наткнулись и на художника, он лежал на спине, глаза закрыты, лицо окровавлено. Кровь лилась из рваных ран на щеке и подбородке. Неподалеку в траве тускло поблескивала двустволка с разбитым в щепы прикладом.

Мы перенесли художника домой, он уже пришел в себя и негромко стонал. Когда промыли и перевязали раны — кровь удалось остановить с трудом, — Николай немного успокоился и рассказал, что с ним произошло.

Художник увлеченно работал, когда неожиданно перед ним возник здоровенный медведь. Приближения зверя Николай не слышал, медведь подкрадывался бесшумно. Художник схватил ружье, но оно тотчас же было выбито из рук, а художник, получив удар по голове когтистой лапой, упал. Ошеломленный, он тут же вскочил на ноги, не зная, что предпринять, а тем временем мишка расправлялся с ружьем, с силой хватил его об пенек, в результате чего произошел выстрел.

Взревев, медведь бросил ружье, сгреб художника в охапку, стиснул и поволок по берегу. Страха не было, говорил Николай, лишь ощущение чего-то нереального, зловонное дыхание да утробный рык разъяренного зверя. Больше Николай не помнил ничего. Как медведь его выпустил и почему оставил в покое, объяснить не смог не только все еще пребывающий в шоке от испытанного потрясения художник, но и никто из нас. Молчал даже наш хозяин, только головой покачивал: ну и дела…

Николаю досталось основательно: помимо раны на голове у него было прокушено плечо, болела грудь, помятая медведем, и Марк подозревал, что повреждены ребра. Хозяйка принесла три домотканых полотенца, сшила их вместе, и мы с Марком туго перебинтовали художнику грудь. Впоследствии выяснилось, что ребра, к счастью, остались целы, просто объятия медведя были слишком уж крепкими.

Долечивался Николай в Москве. Между прочим, охотой он так и не соблазнился, продолжая утверждать, что ружья путешественникам не нужны — лишний груз.

— Без этого груза медведи тебя в другой раз не помилуют. Разве можно ходить в лес без оружия? Безоружный в лесу — все равно что голый! — возмущался Васька.

— Можно, можно…

— Тоже мне гуманист выискался! Небось была бы возможность, мишку, который хотел тебя похитить и слопать, уложил бы не задумываясь!

— Ошибаешься, Вася. Пальнул бы в воздух, этого достаточно, чтобы отпугнуть зверя. Кроме того, я принципиальный противник охоты…

— Знаю, знаю. Но принципы для того и существуют, чтобы их нарушать. Лично мне это доставляет большое удовольствие…

Глава шестая Обезьянка Фока

В детстве я очень хотел иметь обезьянку. Как ни странно, о том же всю жизнь мечтала моя мама. Чем привлекало экзотическое животное скромную сельскую библиотекаршу, сказать затрудняюсь. К большинству моих питомцев мама относилась доброжелательно, к другим была равнодушна, иные вызывали у нее отвращение, а некоторых она панически боялась; обезьянка же была ее розовой, несбыточной мечтой. Я рос, с годами утверждаясь в своем желании, однако не надеялся, что оно когда-либо сможет осуществиться — не было для этого, как говорится, никаких предпосылок. Ни малейших.

Впервые обезьянку я увидел в подмосковной электричке. В вагон вошел, покачиваясь, изрядно подвыпивший мужик, неся на плече странное создание в голубом платьице с похожим на печеное яблоко личиком и грустными глазами.

— Кто желает узнать свою судьбу, уважаемые пассажиры? Подходите, сейчас Фока вам ее расскажет.

Обезьянка вытаскивала из ящичка сложенные конвертиком бумажки, протягивала улыбающимся людям, а в потрепанный картуз ее хозяина дождем сыпались, звеня, мелкие монеты.

— А теперь мы всех поблагодарим, поклонимся и немножко потанцуем. — Мужик подергал прикрепленный к туловищу маленькой гадалки поводок, обезьянка затопталась на его плече, мужик тоже приплясывал, сипел пропитым голосом:

Обезьяны мне с тех пор не встречались, но детская мечта не выветрилась с годами, не исчезла, хранилась в загадочных тайниках памяти, изредка о себе напоминая, однако я всякий раз был вынужден себя одергивать — нечего витать в облаках, достать обезьянку невозможно, даже если очень этого захотеть: в московских зоомагазинах только золотые рыбки, канарейки да попугайчики-неразлучники; на знаменитом Птичьем рынке обезьянами не торгуют; знакомых дипломатов, которые могли бы привезти обезьянку из Индии, Африки или Южной Америки, у меня нет; да и стоят эти животные бешеные деньги.

Как подчас в жизни бывает, помог Его Величество Случай. Кто-то сказал мне, что вроде бы Уголок Дурова собирается расстаться с одной из своих обезьян. Узнав по справочной номер телефона, я позвонил в любимую всей столичной детворой организацию, где информацию подтвердили, — действительно, руководство намерено пристроить в добрые руки одно из животных.

— Отлично! Но… простите, сколько стоит ваша обезьяна?

— Мы отдаем ее бесплатно. Если желаете, дадим и клетку.

Бесплатно! Я ушам своим не поверил: отдают обезьянку бесплатно, еще и клетку предлагают! Собственно, а нужна ли клетка? Я живу один, пусть обезьянка бегает по квартире, незачем ее стеснять. Однако чем кормить животное, как его содержать? Я же ничего толком об обезьянах не знаю…

Позвонив Марку, я, задыхаясь от волнения, рассказал ему о своей фантастической удаче.

— Ты действительно считаешь, что тебе повезло? Ты в этом твердо уверен? Если так, нужно хорошенько все продумать. Главное, не торопиться… — Марк бубнил еще что-то, но я его не слушал: обезьяна! У меня будет обезьянка!

В Уголке имени Дурова, ныне всемирно известном Театре зверей, меня встретила очаровательная молодая женщина, представительница знаменитой династии цирковых артистов Наталия Юрьевна Дурова. Похвалив за принятое мною решение, которое Наташа почему-то назвала благородным, она продемонстрировала мне своих питомцев. Наиболее запомнился огромный медведь. Заинтересовавшись моей шляпой, он попытался ее схватить, когда же я попятился назад, общительный мишка протянул мне когтистую лапу, но я уже имел некоторый опыт общения с его сородичами, поэтому от лапопожатия уклонился. Полюбовавшись на пеликана, павлинов и других пернатых и четвероногих артистов, я осторожно осведомился насчет обезьянки — где же она, моя желанная?

— Мы поместили ее в самом конце зала, позади клеток с хищниками, подальше от посетителей.

И вот я увидел то, ради чего приехал, — обезьяна производила неизгладимое впечатление. Большая, сжавшаяся в комок, взъерошенная, она сидела на полу, злобно ощерившись, а когда мы приблизились, бешено рванулась вперед, ухватила решетку и так ее затрясла, что громоздкая клетка заходила ходуном. На оскаленную пасть страшно было смотреть. Потом обезьяна заметалась вдоль решетки, испуская воинственные крики, пыталась до нас дотянуться.

— Она немного нервничает, — пояснила Наташа. — Вообще это на нее не похоже, характер у обезьянки чудесный.

— Это видно. А почему вы ее отдаете? К тому же бесплатно?

— Знаете ли, — Наталия Юрьевна вздохнула, — животное оказалось бесперспективным, дрессировке не поддается. Мы много работали с этой обезьяной, но, к сожалению, безуспешно, поэтому вынуждены с ней расстаться.

«Хорошенькое дело, — подумал я, — у всемирно известных дрессировщиков ничего не получается, а у меня, выходит, получиться должно?» Много лет спустя, встретившись с Наталией Юрьевной на одном из заседаний Союза писателей, членами которого мы оба являлись, я напомнил ей о своем неудачном «обезьяньем» визите.

— Ах, как вы меня тогда огорчили! — воскликнула Наталия Юрьевна. — Мы так и не смогли эту обезьянку пристроить. Почему-то никто не захотел взять нашу лапочку. Пришлось отдать ее в зоопарк…

— Действительно, странно. Такая миленькая, такая миленькая…

Наталия Юрьевна погрозила мне пальцем и рассмеялась.

И все же — бывают же чудеса на свете! — мне принесли обезьянку. Вот так просто взяли и принесли! Обезьянку доставила незнакомая женщина в кошелке, накрытой старым клетчатым платком. Предварительно дама сообщила по телефону, что должна передать мне небольшую посылочку. От кого именно, она не знает, так как ее попросил об этой любезности один знакомый, которого в свою очередь тоже об этом кто-то попросил.

Дама опаздывала на поезд; поставив кошелку на тумбочку в прихожей, поспешила уйти, пожелав мне всяческих благ и прежде всего не скучать. Мне показалось, что, произнося последние слова, она с трудом удерживалась от смеха. Дама упорхнула, я взял сумку и отнес ее в комнату.

Видимо, кто-то из земляков, вспомнив о моем существовании, воспользовавшись оказией, прислал деревенские гостинцы — ягоды, маринованные грибы, варенье. Наверное, в сумке есть письмо или записка, нужно поблагодарить заботливого человека. Я склонился над сумкой, чтобы достать продукты и положить их в холодильник, в этот момент платок вдруг сдвинулся и из сумки вынырнула потешная мордочка, круглая, с лукавинкой, глазки с любопытством уставились на меня. Мать честная, обезьянка!

Трудно передать мое состояние в эти минуты! Радость, безмерная радость охватила меня — сбылась, сбылась давнишняя мечта. Но вскоре радость сменилась тревогой — чем кормить обезьянку? Как уберечь ее от простуды? Как создать ей более-менее сносные условия в наших отнюдь не тропических широтах? И где, наконец, держать обезьянку — клетки у меня нет, а оставлять ее одну, когда я уйду на работу, рискованно — расколотит, чего доброго, окна, упадет с восьмого этажа, разобьется. Да и ручная ли она или только что из леса?

Вопросов возникло много, и все они требовали незамедлительного ответа, но ответить на них мог только Марк, а он сейчас на работе и очень не любит, когда его беспокоят. Тем не менее потревожить ученого мужа придется. Но прежде чем звонить Марку, следует поближе познакомиться с моим новым питомцем, получить хоть какое-то представление о его характере и наклонностях, и получить необходимые данные с наименьшими потерями — не стерлось еще в памяти мое посещение Уголка Дурова и зубастое страшилище, свирепо рвущее решетку. Брать обезьянку в руки было боязно, однако опасался я совершенно напрасно. Едва только я бережно, словно грудного младенца, взял обезьянку, крохотные пальчики легли на мой подбородок, головка доверчиво прижалась к моей груди, и я понял, что присланная мне неизвестным доброжелателем обезьянка еще совсем маленькая, детеныш.

И это действительно было так; однако, считая обезьянку несмышленышем, я жестоко ошибался, — дальнейшее показало, что младенчик был более чем самостоятельным, любопытным, на редкость озорным, и скучать его приемному папочке, безусловно, не пришлось. А покуда я укачивал малыша, он блаженно щурился, притворялся, что дремлет, и делал это лишь для того, чтобы притупить мою бдительность. Воспользовавшись тем, что я немного расслабился, обезьянка вытащила из внутреннего кармана моего пиджака китайскую авторучку — подарок шефа, попробовала ее на зубах, раскусила, залив чернилами свежую сорочку, чего я, изнывая под бременем обрушившихся на меня проблем, конечно же не заметил.

Сняв трубку, я набрал номер телефона института, где работал Марк, умолил подошедшую к аппарату сотрудницу извлечь Марка с какого-то проходившего здесь симпозиума — чего это стоило! И, услышав в трубке раздраженный голос друга, не нашел ничего лучшего, как спросить, знает ли он, кто сейчас прильнул к моей груди.

Молодой ученый задохнулся от возмущения:

— Ты позвал меня к телефону только затем, чтобы задавать идиотские вопросы?

— Но, Маркуша, войди в мое положение. Мне принесли обезьянку!

— Не морочь голову! Игрушечную, что ли?

— Настоящую. Живую!

— Не врешь? Ну, тогда я тебе не завидую. — И Марк, забыв о симпозиуме, обрушился на меня, упрекая в поразительном легкомыслии и прочих смертных грехах.

— Прости, тебе, кажется, некогда?

— Конечно, некогда, черт тебя задери!

— В таком случае посоветуй хотя бы, чем ее кормить?

— Ничем! Слышишь, ничем! Пусть немного поголодает. Вечером я тебя проинструктирую, а предварительно сам посоветуюсь относительно твоей кикиморы кое с кем. А сейчас ты ее напои, да смотри сам на радостях не напейся!

Добросовестно выполнив указания друга, я наконец получил возможность получше рассмотреть доставшееся мне сокровище. Конечно же мне подарили не гориллу или шимпанзе, не орангутана, а, скорее всего, рядовую мартышку. Впрочем, возможно, я ошибался и обезьянка принадлежала к другой породе. Маленькая, личико больше похоже на карнавальную маску, чем на печеное яблочко, как поначалу мне показалось, выразительные глазки-пуговки, непомерно длинный хвост. Обезьянка то и дело путалась в нем, спотыкалась, иногда просто не знала, куда его деть. Брюшко у нее было светлым, шкурка пепельная, бросались в глаза некоторые отличительные признаки, свидетельствующие о том, что передо мной ярко выраженный представитель сильного пола.

Не дожидаясь звонка Марка, я на свой страх и риск предложил малышу сладкую булочку, несколько виноградин. Угощение было принято благосклонно, видно было, что обезьянка проголодалась. Тем не менее на пищу она жадно не набросилась, откусывала от виноградин по маленькому кусочку и с наслаждением жевала, разламывая булку тонкими пальчиками.

Насытившись, обезьянка прошлась по комнате — дверь в кухню я затворил, водворив туда предварительно на всякий случай кота и собаку, чем последние остались очень недовольны. Обследовав комнату, обезьянка прыгнула мне на плечо, сползла на руки и прижалась к груди. Достав из шкафа старый свитер, я бросил его на тахту, посадил на свитер обезьянку, но она тут же вновь оказалась на моем плече. Я повторил свой маневр, но с тем же результатом — то ли ложе обезьянке не понравилось, то ли спать она не хотела. «Ладно, — подумал я, — спать захочет, найдет, где прилечь». И был совершенно прав, так как убедился, что обезьянка жила в режиме большинства людей — спала ночью, а днем бодрствовала.

Видя, что я оставил ее в покое, обезьянка забегала вокруг стола, поглядывая на меня, словно приглашая принять участие в этом увлекательном занятии. Убедившись, что составить ей компанию я не собираюсь, обезьянка заскакала по полу, но не прельстила меня и этим, приступила к выполнению упражнения, которое можно было назвать прыжки на месте, причем подпрыгивала так высоко, что я диву давался, прыгала как мячик, легко отрываясь от пола, прыгала все выше и выше, словно вознамерилась допрыгнуть до потолка. Я смотрел на обезьянку, а в памяти всплывала услышанная в далеком детстве забавная песенка:

Так новый питомец подсказал мне, как его назвать.

Марк позвонил поздно вечером, инструктировал меня больше часа, выдав все необходимые рекомендации. Поблагодарив друга, я повесил трубку, тщательно записал все указания и хотел накормить изголодавшегося Фоку, но он мирно спал на тахте, сбросив свитер на пол, спал так сладко, что я не стал его будить, улегся рядом и заснул.

Утром мягкая лапка ухватила меня за нос, пробуждение было не из приятных. Увидев, что я проснулся, Фока очень обрадовался, уселся мне на грудь и начал старательно разглаживать мне усы. Странное было ощущение…

Поднявшись, я начал было делать зарядку, но увидел нечто, заставившее меня бросить все, бежать за тряпкой и заняться уборкой того, что я увидел. Фока поставил передо мной еще одну проблему, требующую безотлагательного решения. Научить обезьянку пользоваться туалетом, очевидно, вряд ли удастся, значит, нужно как-то приспосабливаться. Позднее выход из положения был найден, но задача оказалась не из легких, а пока же Фока выбором какого-либо одного местечка утруждать себя не желал и освобождался от ненужностей, когда чувствовал в этом необходимость, где попало.

По пути на работу я купил детский горшочек, вызвав в редакции дружный смех, стойко выдержал шуточки коллег, всевозможные высказывания по поводу покупки и различные предположения, за которые я готов был их растерзать. А Фоке горшочек понравился настолько, что он включил этот сугубо определенного предназначения предмет в реестр своих любимых игрушек и в самые неподходящие моменты, например когда у меня были гости, таскал его по всей квартире с грохотом и звоном, а однажды, к ужасу присутствующих, водрузил его прямо на стол. По прямому назначению горшочек так и не использовался, вместо него для этой цели пришлось приспособить маленькое пластмассовое корытце.

Первая неделя была сплошным кошмаром, к концу ее я впервые понял, что у меня, оказывается, есть нервы. И неудивительно — поселившийся в квартире маленький негодяй мотал мне их с утра до позднего вечера. И хотя нередко, глядя на его уморительные ужимки и прыжки, я смеялся до слез, однако, возвращаясь с работы и обозревая содеянное Фокой за время моего отсутствия, мне хотелось его задушить. Щупленький, тщедушный Фока был просто неутомим по части всяческих проказ, постоянно находил все новые и новые объекты для своих разрушительных исследований, после чего большинство этих объектов превращалось в ничто. Начал он с того, что скрупулезно и последовательно изучил все находящееся в комнате, в кухню я Фоку не пускал, боясь, что он откроет газ, спички убирал подальше, в ящик кухонного стола, приладив к нему навесной замочек. В комнате же не было вещи, которую Фока бы не потрогал, не попытался приспособить для своих игр. С письменного стола, постоянно заваленного всякой мелочью, пришлось убрать все, если же я что-либо убирать забывал, Фока забытое ломал. Справедливости ради замечу, что портил он не все, иной раз поступал по-другому — брал заинтересовавший его предмет и прятал так, что можно было перерыть всю квартиру, найти что угодно, но только не то, что ищешь. Всякие карандаши, ластики, перочинный ножичек, разные побрякушки, фигурки животных, которые я много лет коллекционировал, — все это было мелочью по сравнению с вещами, крайне необходимыми. Однажды мне понадобилось заменить изношенную ленту пишущей машинки. Вынув старую, я выбросил ее в мусоропровод — и поступил в высшей степени неосмотрительно. Новые ленты стопочкой лежали на полке — пять или шесть красных картонных коробочек. Встав на стул, я пошарил на полке и не нашел ни одной — ленты исчезли. А на столе лежал готовый очерк, который нужно было срочно перепечатать и утром отнести редактору. Что делать? Поиски ленты ни к чему не привели, хотя я носился по квартире как безумный и перерыл буквально все. Искал я ленту до поздней ночи, кляня себя за то, что не сообразил съездить к знакомой машинистке, которая отстукала бы мне рукопись за полчаса. В результате очерк был сдан с опозданием, в очередной номер газеты пошел другой материал, мне же пришлось выслушать нотацию редактора, возмущенного моей недисциплинированностью. Месяца через полтора я обнаружил пропажу — все коробки с лентами оказались в кармане моего полушубка, висевшего в шкафу! И подобных фактов было немало. Чтобы обезопасить себя от неприятностей, пришлось все мало-мальски нужное прятать либо выносить в кухню.

Не принимая во внимание профессию своего хозяина, Фока весьма своеобразно относился к его книгам. Некоторые просто сбрасывал на пол, как ненужный хлам, другие перелистывал, не спеша разглядывал иллюстрации и фотографии, иные — таких, к счастью, было немного — немилосердно рвал в клочки. Спасая свою библиотеку, я перенес все ценное на антресоли, а часть книг убрал в стенной шкаф. Все находившиеся в квартире вещи, за исключением мебели, Фока поделил на несколько категорий: некоторые старался упорно не замечать, другие перекладывал с места на место, к третьим, особенно к венику, проникался лютой ненавистью и использовал малейшую возможность, чтобы на них напасть. Злосчастный веник он ломал и даже грыз. Чем бедняжка веник провинился? Больно было смотреть, с каким остервенением Фока его терзал. У меня руки чесались, хотелось веник отобрать и обломать то, что от него осталось, о зарвавшегося Фоку.

Когда маленькие пальчики перетрогали все, что было в доме, Фока обратил внимание на объекты, так сказать, одушевленные. Обитавшие в аквариуме рыбки, благо они были малы и безгласны, подверглись исследованию первыми. Фока пристально за ними наблюдал, часами просиживая возле аквариума, задумчиво водил пальчиком по стеклу, рисуя невидимые узоры, и в конце концов решил познакомиться с рыбками поближе — ловко выловил их и разложил рядком на столе. Когда я вошел в комнату, рыбки дружно отплясывали прощальный танец. Не спуская с них горящих глаз, Фока дергался, словно повторяя судорожные движения несчастных. Водворив рыбок в родную стихию, я легонько шлепнул обезьянку по красной попке, обиженный Фока вскарабкался на стеллаж и просидел там до вечера, строя мне негодующие рожи.

— Хватит дуться, малыш. Давай мириться. — Я снял обезьянку со стеллажа, погладил, потрепал по загривку, Фока не был злопамятным, сразу же прижался ко мне, обхватил ручонками мою шею. Мир был заключен, и мы сели смотреть телевизор, который я принес из мастерской после ремонта. Телевизор особого впечатления на Фоку не произвел, политические новости нагоняли на него сон, и он дремал у меня на руках, сладко зевая. Когда же на экране появился большой питон — шла любимая мною передача «В мире животных», — Фока с истошным воплем взлетел на люстру, обжегся о лампочки, заметался по комнате и, не переставая вопить от страха, забился под тахту. С большим трудом я вытащил его оттуда, тщедушное тельце била дрожь.

Очень скоро Фока ощутил себя полновластным хозяином квартиры и всех ее обитателей. Когда я уходил в редакцию, Фока оставался дома один и делал все, что хотел. Кроме рыбок и старого злого попугая Кокоши, у меня жили добродушная пегая спаниелька Капа и молодой сиамский кот Яго, голубоглазый коварный красавчик, целиком и полностью оправдывающий свое громкое имя. С рыбками Фока уже разобрался, теперь они были для него недосягаемы, поскольку после памятных плясок на столе аквариум я перенес в кухню, куда Фоке, несмотря на все его попытки, вход был категорически запрещен, поэтому ему ничего больше не оставалось, как заняться прочей моей живностью.

Начал он с Кокоши. Попугай был пташкой далеко не безобидной, драчливый задира, он мог за себя постоять, в чем некоторые мои друзья и знакомые имели возможность убедиться на собственном опыте. Эта милая птичка при первой же попытке ее приласкать платила наивным добрякам жестокими ударами массивного клюва, оставлявшего на коже пострадавших большие болезненные ссадины, наиболее же настырные рисковали остаться без глаза. Честно говоря, мне давным-давно следовало с попугаем расстаться, тем более что подарила мне его дама, обликом и характером до смешного схожая с этой птичкой. Дама ежедневно осведомлялась по телефону о состоянии здоровья попугая, время от времени навещала меня, подолгу воркуя со своим любимцем, с которым была вынуждена расстаться по причинам сугубо романтическим — новый муж дамы, едва лишь став таковым официально, категорически потребовал «чертову птичку ощипать и вышвырнуть из дома к чертовой матери». За время, потраченное им на ухаживания за своей будущей женой, злодей-попугай оставил подлизывающемуся к нему кандидату в мужья добрый десяток глубоких шрамов. Стойкость, ангельскую кротость и долготерпение соискатель вынужден был проявлять потому, что даме нравились мужчины, которые восторгаются ее питомцем, угощают его яблоками и апельсинами, ласкают его, оказывают ему иные знаки внимания. Те же поклонники-кандидаты, кто пытки попугаем не выдержал, безжалостно отсеивались и испарялись. Нынешний муж все испытания, уготовленные ему зловредным Кокошей, выдержал с честью, зато, придя из загса, тотчас же на нем отыгрался — изгнал своего мучителя, и расстроенная супруга, зная о моей любви к животным, принесла попугая мне, заклиная ни в коем случае никому его не отдавать. Так опальный Кокоша поселился у меня и в благодарность за предоставленный ему приют в первый же день располосовал мне указательный палец на правой руке до самой кости, после чего следовало бы указать этим пальцем Кокоше на дверь, но сделать это я так и не решился…

Прижился попугай быстро. Чтобы обезопасить своих гостей, оградить их от неприятностей, я повесил на клетку табличку «Руками не трогать». Несмотря на это, а возможно, именно поэтому, все мои друзья и знакомые поступали наоборот и соответствующим образом Кокошей вознаграждались, после чего мнение о птичке конечно же изменяли. Любил попугая один лишь Васька, но, как выяснилось, из сугубо корыстных соображений.

Две недели Вася учил попугая некоторым специфическим выражениям, составленным из слов русской ненормативной лексики. Кокоша оказался очень способным учеником, а Васька — талантливым педагогом, и когда однажды попугай, стараясь привлечь внимание собравшихся гостей — «обмывали» новую книгу маститой поэтессы, — произнес длинный монолог, цели своей он, безусловно, достиг. Реакцией был гомерический хохот присутствующих, поэтесса, хоть и сочла себя оскорбленной, смеялась громче всех, однако ее спутник, известный литературный критик, демонстративно встал из-за стола и ушел не попрощавшись, яростно хлопнув дверью. Сидевший рядом с ним Николай подошел к клетке, постучал пальцем по затейливой дверце:

— Что ты такое несешь, птичка Божья? Тебе не стыдно?

На это задетая замечанием художника «птичка Божья» отреагировала незамедлительно, изрекла то, чего любители попугаев на Руси веками от них добивались:

— Дур-рак! Дурак!

С появлением в доме обезьянки попугай повел себя еще более вызывающе, встречал ее громкими криками и орал так, что приходилось устраивать ему ночь среди белого дня — накидывать на клетку темное покрывало, лишь тогда Кокоша успокаивался и умолкал. Фока на крики попугая не реагировал, вел себя так, словно того не существует в природе. Я не понимал, отчего тревожится попугай, тем более что хитрец Фока держался по отношению к птице в высшей степени корректно, ничем себя не скомпрометировав.

А попугай волновался все больше и, очевидно, на нервной почве начал в неурочное время линять, хотя вылинял совсем лишь недавно. Забеспокоившись, я понес его на консультацию к ветеринару, заверившему меня, что попугай в полном порядке.

Тем не менее линька продолжалась, причем линял попугай как-то странно, терял по одному перу ежедневно, и каждый раз, возвращаясь домой с работы, я находил на полу перо. Мало того, Кокоша удивлял меня все больше и больше, я обнаружил, что линяет он как-то избирательно, теряет только хвостовые перья — других я не находил. Марк, узнав об этом, задумался, но ответа на поставленный вопрос так и не нашел, пожал плечами, то же самое сделал и потревоженный мной ветеринар, честно признавшийся, что с подобными явлениями сталкиваться ему не приходилось.

Однажды все разрешилось, притом довольно просто: отправившись в редакцию, я вспомнил, что забыл рукопись, которую меня попросили отрецензировать, и вернулся домой с полдороги. Еще в прихожей я услышал отчаянные крики Кокоши и, предчувствуя недоброе, осторожно приоткрыл дверь. Пристроившись рядом с клеткой, Фока запустил туда свои ручонки, одной держал попугая за шкирку, а второй дергал его за хвост. Попугай орал, отчаянно хлопал крыльями, наконец Фока отпустил его и спрыгнул на пол, зажав в мохнатом кулачке вырванное хвостовое перо. Последнее! Позднее, мысленно прокручивая как киноленту эту сценку, я готов был поклясться, что Фока садистски ухмылялся.

Как ему удавалось просовывать руки между частыми прутьями клетки, избегать разящих ударов острого клюва попугая, так и осталось загадкой. Попугая пришлось немедленно эвакуировать на кухню, а линька тотчас же прекратилась. Лишившийся хвоста Кокоша, претерпевший адские муки — когда у тебя выщипывают по перышку, в этом приятного, согласитесь, мало, сделался после всего пережитого совершенно несносным, характер его испортился вконец, даже меня, своего кормильца-поильца, Кокоша постоянно клевал, не давал чистить клетку, Фоку же он просто видеть не мог.

А Фока на попугайские переживания, как говорится, чихал, и если страдал, то только лишь из-за отсутствия объекта приложения сил, который так приятно и сладостно было дергать за хвост. Справедливости ради замечу, что садистские наклонности Фока проявлял только по отношению к злосчастному Кокоше, — быть может, попугай раздражал обезьянку своими скрипучими криками, а возможно, однажды, когда общительный Фока захотел познакомиться с ним поближе, просто-напросто долбанул его клювом.

По-иному складывались отношения обезьянки с Капой, их можно было смело охарактеризовать как любовь, вспыхнувшую с первого взгляда, причем любовь обоюдную. Капа была на редкость доброй, ласковой, бесхитростной, совершенно безобидной и покладистой собачкой и, несмотря на свое охотничье предназначение, обожала все живое. Ее же любили все без исключения собаки, жившие в нашем доме, а она со всеми находила «общий язык», и даже сварливая леди с восьмого этажа, которую хозяева никогда не спускали с поводка во избежание грызни, завидев Капу, приветствовала ее, радостно виляя хвостом. Капа умудрялась дружить даже с надменным Яго, хотя всех прочих собак, невзирая на их породу, пол и возраст, кот безжалостно драл острыми когтями, смело вступал в бой, набрасываясь первым, и собаки обходили его стороной. С Капой же Яго не только играл, но и ел с ней из одной миски — сначала быстренько очищал свою, а затем нахально подходил к Капиной и, оттеснив деликатную собачку, полировал ее мисочку до зеркального блеска. Капа всегда уступала коту, скромно отходила в сторонку и ничуть не обижалась, когда этот наглец выхватывал у нее из-под носа самые лакомые кусочки.

Зимой, особенно в морозы, кот и собака спали на кресле, тесно прижавшись друг к другу, эта трогательная картина умиляла всех, кому довелось ее увидеть; поэтому ничего удивительного не было в том, что Капа и Фока подружились. Целыми днями обезьянка и собака бегали друг за дружкой, гонялись за мячиком, а когда коротконожка Капа уставала, в изнеможении растягиваясь на своем матрасике, Фока садился рядом, укладывал ее голову себе на колени и тщательно перебирал ей шерстку тонкими пальчиками, не выискивал блох или кристаллики соли, как это делают многие обезьяны, и даже не перебирал, а скорее гладил собаку по голове, водил пальчиком по ее лбу и бровям.

— Сцена, достойная кисти художника! — восхищался Николай. — Как жаль, что я не анималист.

Фока очень привязался к Капе и всякий раз нервничал, переживал, когда я отправлялся с ней на прогулку.

Непростые отношения сложились у Фоки с Яго, озорная обезьянка издевалась над ним как хотела. Кот в долгу не оставался, пускал в ход когти, но Фоку это не останавливало. Игривая озорная обезьянка, познакомившись с Яго, сразу же попыталась если не подчинить его себе, то, во всяком случае, держаться с ним на равных, но Яго не был таким простодушным добряком, как Капа, характером обладал не ангельским, жил сам по себе и своих соседей по квартире — всех, включая и меня, — как говорится, в упор не видел, поэтому Фокино панибратство было сразу же пресечено; хотя иной раз, пребывая в неплохом настроении, плотно поев, Яго был не прочь поиграть с мячиком или привязанной к стулу бумажкой на веревочке. Лучшим времяпрепровождением для Яго было лежать где-нибудь в укромном уголке, наблюдая за происходящим вокруг. Казалось, кот дремлет, но он не дремал, а бдительно контролировал каждое движение кого бы то ни было.

С попугаем Кокошей отношения у Яго были выяснены значительно раньше. Увидев Кокошу, Яго плотоядно облизнулся и вознамерился им пообедать, но был застукан Васькой на месте преступления и подвергся тому, что Васька называл «воспитательной работой». Воспользовавшись тем, что я на кухне жарил яичницу, Василий схватил кота за шиворот и хорошенько потер его носом о прутья клетки, в результате чего Яго Ваську возненавидел, но подходить к Кокошиной клетке отныне не рисковал.

Долгое время кот относился к обезьянке настороженно, попытки Фоки подружиться с ним отвергал, Фока, в свою очередь познакомившись однажды с острыми когтями Яго, предпочел держаться от него подальше. Куда больше обезьянку напугало злобное шипение рассерженного кота, вероятно ассоциировавшееся у Фоки с шипением змеиным, а змей он, как и большинство млекопитающих, очень боялся.

Тем не менее, хотя кот и обезьянка пылких чувств друг к дружке не испытывали, между собой они не конфликтовали, хотя не спускали друг с друга глаз; особенно контролировал каждое движение обезьянки Яго, и у него были для этого основания, ибо, когда Фока слишком уж расходился, а такое случалось почти ежедневно, а то и по нескольку раз в день, ему становилось море по колено и Фока вытворял что хотел. Именно в эти минуты с полок летело все, что могло быть оттуда сброшено, обезьянка сломя голову носилась по комнате, совершая головокружительные прыжки, запамятовав мои запреты либо презрев их, маятником раскачивалась на люстре, бегала взад и вперед, перелетая со шкафа на стол, со стола на тахту, с тахты на этажерку, на книжный стеллаж и тому подобное, повторяя все это снова и снова, могла запросто прыгнуть на что угодно, в том числе и мне на голову, что порой и проделывала. В такие минуты Фока так распалялся, что от него можно было ожидать чего угодно.

Капа охотно поддерживала игру, но прыгать подобно мячику, конечно, не могла, вдобавок быстро уставала, кот с интересом за происходящим наблюдал, но в игру не вступал, на всякий случай принимал оборонительную позу, взъерошивался и, зная, что его покой может быть в любую секунду нарушен самым бессовестным образом, бдительно следил злыми, сузившимися глазами за метавшейся по комнате обезьянкой, держа наготове когтистые лапы, но и Фока не упускал из виду кота, втайне надеясь, что тот однажды утратит бдительность. Когда же такое случалось, Фока дергал кота за хвост, после чего стремглав уносился прочь и, довольный тем, что задуманное свершилось, прыгал, прыгал, прыгал чуть ли не до потолка, улыбаясь до ушей.

Постоянно варьируя свои проделки, совершенствуя их, постоянно придумывая что-то новое, Фока порой выкидывал такое, что создавалось впечатление, будто он осуществляет тщательно разработанную операцию. Однажды утром, одеваясь, я не нашел одного носка, второй был на месте, а первый словно провалился сквозь землю. Я покосился на Фоку, он сидел на подоконнике и смотрел в окно. Пришлось взять из шкафа другие носки; я умылся, накормил своих беспокойных питомцев и отправился на работу, а вернувшись, застал такую картину: Фока стоял посреди комнаты, держа за хвост кота. Вдруг он завертелся на одном месте, быстро-быстро вращая бедного Яго, как легендарный Давид пращу. Завидев меня, Фока разжал кулачок, Яго отлетел в сторону, шлепнулся на пол, но не юркнул, как обычно, под тахту, вообще никуда не побежал — не мог, ибо на голову его был натянут мой пропавший носок.

Я сдернул носок, он не устоял на ногах, упал, вскочил и упал снова — катание на «карусели» явно вскружило ему голову. Немного очухавшись, Яго метнулся на подоконник, повернулся и посмотрел на обезьяну, и как посмотрел! Сколько злобы, презрения, высокомерия и потаенного страха читалось в его взгляде!

А хулигану Фоке — хоть бы что. Как ни в чем не бывало он забрался мне на колени и сделал вид, что очень заинтересован пряжкой моего ремня — трогал ее своими пальчиками, поглаживал. Я, скорчив свирепую физиономию, сердито выговаривал Фоке, порицая его садистские фокусы, но Фока, всецело поглощенный ременной пряжкой, меня не слушал, а когда я повысил голос, занял свою излюбленную позицию на моем плече, обнял ручками за шею, припал щекой к моей щеке и стал тереться о нее, прервав мой гневный монолог на полуслове. Знал, негодник, чем меня ублажить, и пользовался моей слабостью самым бессовестным образом. А Яго, с неслабеющим вниманием следивший за манипуляциями обезьянки, осуждающе глядел на меня: эх, хозяин…

Изобретение и успешное применение «карусели» свидетельствовали о том, что Фока, говоря газетным языком, еще не мобилизовал до конца свои внутренние резервы, далеко не полностью исчерпал свои способности и надо поскорее его чем-то занять, иначе будет плохо — в один прекрасный день он подвесит кота за хвост к люстре либо выкинет еще что-то неподобающее. И все оттого, что Фоке просто-напросто некуда тратить свою энергию, а она бьет ключом. Впрочем, так и должно быть — Фока юн, а в юности все мы готовы горы свернуть. А что, если предложить ему заняться спортом?

Я соорудил Фоке турник, подвесил к потолку трапецию — и как же обезьянка обрадовалась! Она без устали вертелась на перекладине, неутомимо крутила «солнышко», словно заправский гимнаст, и отличалась от него лишь тем, что время от времени зависала вниз головой на хвосте, чего ни один спортсмен, даже самый заслуженный, сделать, естественно, не мог.

Гимнастика пошла на пользу не одному Фоке; получив передышку, Яго одновременно обрел возможность наблюдать за упражнениями обезьянки на спортивных снарядах под потолком; в небесно-голубых глазах кота злоба больше не вспыхивала, однако бесстрастными они не оставались — теперь в них угадывалась зависть. Сам Яго высоты не боялся, напротив, любил забираться повыше, чаще всего на стеллаж, бесстрашно балансируя, прогуливался по узенькой рейке, к которой крепились гардины, легко спрыгивал вниз, приземлялся мягко и точно. Покачался Яго и на трапеции, куда я его однажды посадил, грациозно прошелся по турнику, но повиснуть на хвосте конечно же и не пытался. Глядя на увлеченного Фоку, я был доволен — лучше заниматься спортом, чем раскручивать кота за хвост. Кстати, как Фока сумел надеть на Яго носок, как только додумался до такого!

Вообще-то додумывался Фока не только до этого. Становясь все более и более непредсказуемым, он вместе с тем очень любил людей, любил общество и, когда ко мне приходили гости, с удовольствием работал на публику, демонстрируя свои спортивные достижения, срывал аплодисменты, и это так его радовало, что Фока из кожи лез, чтобы показать собравшимся что-нибудь еще, ожидая, что ему снова поаплодируют.

Восторженные возгласы зрителей, сыпавшиеся на него дождем конфеты и печенье вызывали у обезьянки горячее чувство благодарности. Фока был признателен людям за то, что они смотрели на его трюки, радовались, смеялись, и Фока тоже старался зрителей отблагодарить, но делал это по-своему. Закончив выступление и благосклонно выслушав бурю восторженных аплодисментов, Фока в свою очередь аплодировал присутствующим — поворачивался к аудитории спиной, нагибался и быстро-быстро барабанил ладошками по ярко-красному заду. Зрители были в шоке, но хохотали как безумные, а довольный Фока широко улыбался и подпрыгивал, прыгал все выше и выше как заведенный.

Жизнерадостный Фока вызывал ответные улыбки всех, к кому его редкозубая улыбка была обращена. Зубки у Фоки малость подгуляли, но это его не портило, придавало потешной рожице особый шарм.

Изредка Фоку охватывала грусть, он садился на подоконник и печально глядел в окно, быть может, вспоминал родные джунгли и резвящихся на лианах собратьев. В такие минуты мне становилось жаль его, я сажал обезьянку на колени, а Фока припадал головкой к моей груди. Я гладил его атласную шерстку, утешал, и приступы меланхолии проходили. Фока взбирался на мое плечо, обвивал худыми ручонками шею и мог оставаться в такой позе часами.

Много воды с той поры утекло, но воспоминания о маленьком озорнике и сегодня ассоциируются у меня с теплом его тщедушного тельца и ласковых ручек, нежно обнимающих мою шею, а в ушах звучит детская песенка:

Глава седьмая Только любовь

Лет тридцать тому назад жил я в Восточной Сибири, в самой что ни на есть глухомани, где, по расхожему выражению местных жителей, пень на колоду брешет. К этому времени вышло в свет несколько моих повестей и сборников рассказов, я писал большой многоплановый роман, потому решил уехать из Москвы подальше от столичных соблазнов, чтобы с головой погрузиться в работу. Редактор хоть и со скрипом, но предоставил мне продолжительный творческий отпуск, а один из московских журналов заказал мне очерк о жизни сибирских лесников, поддержав таким образом меня материально. Так и оказался я на далеком лесном кордоне, откуда до ближайшего городка было километров триста, поселился у старого лесничего Гордеича и прожил у него довольно долго.

Гордеич целыми днями пропадал в тайге, я с утра принимался за работу и просиживал за грубо сколоченным столом почти до самого вечера, ежедневно борясь с искушением бросить все и пройтись с Гордеичем по тайге, прекрасной в любое время года.

Однажды — было это весной — я не выдержал и, когда утром Гордеич собрался в свой обычный обход, решил составить ему компанию. Старик обрадовался — вдвоем веселее, но заметил, что день я выбрал неудачный, лучше бы пойти завтра.

— ???

— Постылым делом буду заниматься…

Я настоял на своем, Гордеич неохотно согласился, а на мои вопросы, чем же он собирается сегодня заняться, ответил односложно:

— Сам увидишь…

И я увидел! Отойдя от избушки километров пять, мы углубились в кедровник, прошли еще немного, Гордеич остановился и, указав на видневшуюся впереди ложбинку, приложил палец к губам:

— Тут они, тут!

Ждать пришлось недолго, однако появились не загадочные «они», а поджарая волчица. Увидев нас, она застыла, прижала уши, но нападать, похоже, не собиралась — волки атакуют человека крайне редко, в исключительных обстоятельствах, например, зимой, ошалев от голода. Однако почему волчица не убегает?

Гордеич шагнул вперед, волчица, сделав несколько больших прыжков, остановилась, старик поднял ружье, волчица проворно шмыгнула в кусты, затем выбежала на полянку, подальше от места, где только что стояла, замелькала между деревьями, словно приглашая нас последовать за ней, и тогда я понял, что где-то поблизости находится ее логово.

— Держи. — Гордеич протянул мне двустволку. — Набежит — стрельнешь.

Вытащив из рюкзака мешок, он направился к ложбинке, спустился в нее; вдали снова замаячила волчица, — петляя вокруг, она старалась увлечь нас за собой, потом снова приблизилась, но напасть не решалась. А вскоре вернулся Гордеич, таща тяжелый мешок.

— Весь приплод забрал. Порядок. Давай теперь пенек искать.

Я шел, поминутно оглядываясь, дивясь поведению волчицы — отдать без сопротивления свое потомство! Ворона и та, защищая птенцов, норовит долбануть человека клювом по темечку.

— Чего зыркаешь по сторонам? Не бойся, не нападет.

— Неужто убежала?

— За нами топает, слышит, как эти в мешке шебуршатся: волки чуткие. До самого кордона нас проводит, только мы ей такого удовольствия не доставим. А вот, кстати, и пенек подходящий. Держи ружье. Волчиха объявится — жахни по ней дуплетом!

— Не появится. Если уж раньше не подошла, возле логова…

— Бери на всякий случай. Сейчас проверим ее нервишки…

Опустив мешок на землю, Гордеич вытащил волчонка, придавил горловину мешка сапогом, чтобы остальные не выскочили, и, размахнувшись, хватил звереныша об пенек. Что-то хрустнуло, лесник бросил обмякшее тельце на землю, нагнувшись, достал второго, убил и его.

— Стойте, стойте! Зачем?!

— Этих бандюг давить надо. Всех до единого!

— Даже детенышей?

— И их тоже. Волков жалеть — себе дороже, волки есть волки: мало того, что в тайге разбойничают, всю лесную животину переводят, так они еще и в деревни зимой приходят — коров режут, овец, поросят таскают. Что же их — миловать?

Гордеич выдернул из мешка волчонка, выругался, перехватил другой рукой, вытер проступившую на тыльной стороне кисти кровь:

— Зубы-то вострые. Ах, стервятина!

Повисший вниз головой волчонок слабо взвизгнул, мягко шлепнул удар, разбитая тушка задергалась на земле, а из кустов раздался жалобный вой.

— Гляди, гляди, паскуда! Скоро и тебе конец придет.

Глухой шлепок, еще один, агонизирующий звереныш шуршит в сухой листве. Глухой шлепок, еще один…

— Не убивай, Гордеич! Очень прошу. Оставь хоть последнего. Отдай его мне…

— Эх ты… — Гордеич сунул волчонка в мешок, покидал туда же все еще дергающиеся тушки, посмотрел на меня с сожалением: — Глупый ты человек. Книжки сочиняешь, а простых вещей не разумеешь: нешто волков жалеют?

Я не обиделся — Гордеича можно было понять.

Приказ о демобилизации застал меня на Дальнем Востоке. Вскоре я уже топтался на перроне станции Завитая, ожидая эшелон на Москву, поминутно оттирал побелевшие щеки и нос — трещал сорокаградусный мороз. На перроне гремел духовой оркестр, из переполненного вокзала в облаках морозного пара выходили люди в шинелях и стянутых широкими ремнями белых армейских полушубках.

— Гляньте, как отплясывает! Поднажми, вояка, не то замерзнешь!

Это относилось явно ко мне. Обернувшись, я увидел группу летчиков в кожаных, подбитых мехом «канадках», белозубые улыбки свидетельствовали, что проблем у этих ребят не существует. Беззаботный вид летчиков, их беззлобные шутки задели меня за живое, я огрызнулся через плечо и, услышав взрыв смеха, добавил еще кое-что. Позади тяжело затопали, я остановился.

— Юрец! Ты?!

Громадный человечище сгреб меня в объятия, стиснул по-медвежьи: серые решительные глаза, черные сросшиеся брови, ямочка на подбородке — предмет воздыханий одноклассниц. Сашка Лиходеев! Бесшабашный Сашка! Девять лет учились мы в одном классе. Потом война. Теперь он стоял передо мной — плечистый, сильный, лицо обожжено морозами и солнцем, багровый шрам на виске и лучистые морщинки у глаз говорили о трудно прожитых годах.

— Сашка!

Десяток отрывистых фраз, коими беспорядочно обмениваются давно не видевшие друг друга люди, — и все мои планы полетели к чертям.

— Ты в Москву, Юрец? Отлично. Дуй к военному коменданту, сдай билет.

— То есть как?!

— А вот так! С нами полетишь. Самолетом быстрее.

На аэродроме, в палатке, жарко пылал костер, с брезентовых, заросших курчавым инеем стенок покапывало — прямо в пущенный по кругу солдатский котелок. Летчики угощали меня консервированной американской колбасой и толстым шоколадом. Пушечный бас Лиходеева покрывал разноголосицу:

— За встречу!

Слабо звякнули алюминиевые стаканчики. Проглотив огненную жидкость, я застыл с открытым ртом. Сашка услужливо протянул кружку с водой:

— Извини, спиртяшкин у нас неразведенный. Запивай вдогонку!

Вылетели мы ночью. Старенький «дуглас» завален мешками, ящиками; примостившись на каком-то тюке, я задремал; проснулся от жуткого холода — самолет не отапливался. Брезжил рассвет, «дуглас» пробивался сквозь сизые облака. Сашка сидел рядом, курил, разглядывал разостланную на коленях карту. Увидев, что я не сплю, встрепенулся:

— Слушай, Юрец. Дай слово, что не будешь меня ругать.

— А есть за что? Впрочем, ладно, так и быть, обещаю.

— Нет, ты слово дай. Скажи, что не станешь злиться.

— Не стану, — стуча зубами от холода, пробормотал я. — Вещи мои забыли в самолет положить, да?

— Что ты, что ты! Как можно… Вот твой «сидор», целехонек.

— В таком случае — выкладывай.

— Ну, ладно. Только помни — обещания полагается выполнять. — Сашка мялся, нарочито долго прикуривал от потухшей спички и наконец решился: — Знаешь, куда мы летим?

— Как куда? В Москву, конечно.

— Н-не совсем. Вернее, совсем не в Москву, а в Пихтовку. — Толстый Сашкин палец, скользнув по зеленому полю военной карты, врезался в Барабинскую степь, уперся в крохотную, еле заметную точку. — Вот она, Пихтовка, там меня родня ждет и… — И, взглянув в мое перекошенное лицо, поспешно добавил: — А в Москву полетишь попозже, я тебе место в самолете гарантирую. Через недельку…

— Ах ты… скот! Обманщик!

— Ей-богу, через недельку! И если очень хочешь, брось в меня чем-нибудь помягче — терпеть не могу твердых предметов.

Сердиться на Сашку было решительно невозможно.

— Ну и Лиходей! Я бы давно уже был дома.

— Это эшелоном-то? Да он ползет как черепаха!

Торжество в честь нашего (вернее, Сашиного) приезда продолжалось двое суток. Орава Сашкиных родных, друзей и знакомых, знаменитые, приготовленные по особому рецепту (с травами) пельмешки поглощали тысячами, на столе стояли ведра с белой крепкой бражкой, двое молодых ребят, постоянно сменяя друг друга, играли на аккордеоне, дробно выстукивали каблучки, дом ходил ходуном, когда вся застолица пускалась в пляс.

— Гуляй, Лиходеевы! — гудел белобородый дед. — Племяш с войны приехал. Офицер, награждения имеет!

Поздно вечером Сашка отозвал меня в сторонку, оглянулся, зашептал:

— Знаешь, Юрец, давай-ка отсюда сматываться.

— Как? А гости?

— Догуляют без нас, слава Богу, бражки тетка наготовила на целый полк. А мы в одно село сгоняем, кое-кого навестим. Тут недалече. Только оденься потеплее, мой летный комбинезон возьми.

— Утром поедем?

— Сейчас…

Сашин комбинезон я стянул поясным ремнем портупеи — Сашка широк в плечах, брюки пришлось подвернуть, подшитые войлоком валенки, взятые у кого-то из Сашиных родственников, были впору. В безоблачном небе плыла луна; возле крыльца всхрапывала заложенная в легкую кошевку лошадка, нетерпеливо била копытом, высекая ледяные брызги.

Я залез в кошевку, устроился на соломе поудобнее. Один из аккордеонистов открыл ворота, вывел лошадь под уздцы на улицу.

— Винтовку взяли?

— Зачем она нам?

— А звери? Не ровен час — налетят, хватите горячего до слез. Ныне они ничего не боятся — почти все охотники погибли на войне, а которые уцелели, еще не вернулись из армии.

— Оружия брать не будем, а волки фронтовиков не тронут, — засмеялся Сашка. — А ну, милая, рысью! — Кнут со свистом рассек голубой воздух, застоявшаяся лошадка рванула вперед.

Барабинская степь, или, как ее здесь называют, Бараба, — бесконечная заснеженная равнина. Лошадь легко несла кошевку по укатанной дороге, кошевка подпрыгивала на гривах — узких, длинных грядах, ледяной ветер холодил грудь, стеснял дыхание.

— Замерз, Юрец? Потерпи, скоро в лес въедем, там потише.

— Какой может быть лес в степи? — недовольно возразил я, бражка на воздухе уже успела выветриться, и Сашкина затея тащиться по морозу Бог знает куда нравилась мне все меньше. От Сашки не укрылось мое настроение, и он виновато проговорил:

— Прости, но поступить иначе я не мог. Столько лет мы не виделись. Быть здесь и не навестить — просто свинство. В общем, едем мы на Убинское озеро, в село Черное, а там…

— Ясно, кто там. Можешь не объяснять. — Еще в самолете Сашка мне все уши прожужжал о девушке, с которой познакомился в госпитале и переписывался всю войну.

Вскоре мы въехали в лес, Сашка не обманул. Ветра здесь не было, только перестук подков да скрип полозьев нарушали тишину. Я смотрел на мелькавшие заиндевелые деревья, вспоминал предостережения провожавшего нас паренька: что, если действительно появятся волки? Я осторожно спросил об этом Сашку, летчик равнодушно пожал плечами и не ответил — думал, вероятно, о предстоящей встрече.

Все произошло мгновенно — к саням метнулась серая тень, клацнули челюсти, перепуганная лошадь взвилась на дыбы, помчалась бешеным наметом. Кошевка, подпрыгнув на ухабе, опрокинулась, сухо чмокнув, лопнули постромки, и обезумевшая лошадь, преследуемая десятком зверей, умчалась, оставив нас лежать на лесной дороге. Падая, я ударился коленом о ледяной бугорок и от боли чуть не потерял сознание. Летчик тоже сильно ушибся, ругаясь на чем свет стоит, он помог мне подняться. Нога болела отчаянно, стиснув зубы, я опустился на придорожный пень.

— Совсем обнаглели волки! Что теперь с лошадью будет? — сокрушался Саша. Я подумал, что, скорее всего, от незадачливой лошадки останутся рожки да ножки, но расстраивать товарища не стал.

— Идти, значит, не можешь? Не робей, я тебя донесу, силенкой, слава Богу, не обижен, — сказал Сашка. — Доберемся до ближайшей деревни, там что-нибудь придумаем.

Из-за темного частокола молодого ельника донесся унылый вой, к невидимому солисту присоединились и другие голоса, пара волков выбежала на дорогу.

— Вот они! — крикнул Саша. Показавшиеся на дороге волки тотчас исчезли, но вдали промелькнуло еще несколько зверей. Создавалось впечатление, что их немало. — Похоже, они сегодня не ужинали.

— А возможно, не обедали и не завтракали. Не исключено, что мы им кажемся довольно аппетитными.

Постепенно волки осмелели, вышли из кустов, расселись поодаль, зажав нас в полукольцо. Судя по их поведению, оставлять нас в покое они не собирались.

— Нужно самим на них напасть, — предложил Саша. — Зря, выходит, ружьишко не взяли — срезал бы я сейчас вон того, крайнего.

Наши голоса подействовали на волков возбуждающе, шерсть на загривках поднялась дыбом, узкие морды хищно оскалились. Саша закричал во все горло, замахнулся на ближайшего волка, стая подалась назад, но вскоре заняла прежнюю позицию. Волки по непонятным причинам медлили, казалось, ждали сигнала к атаке.

— Видят, паршивцы, что мы без оружия. — Саша вытер взмокший лоб. — Что ж, придется какое-то время провести в «приятном» обществе.

— Утром, быть может, они уберутся.

— Я ждать до утра не собираюсь. — Подобрав на обочине дороги какую-то палку, Саша пошел прямо на волков. Серые тени задвигались, внезапно от стаи отделился большой волк и кинулся на летчика. Забыв об ушибленном колене, я поспешил на помощь товарищу, впрочем, поспешил — не то слово, подковылял к нему. Саше удалось увернуться; лязгнув зубами, зверь вспорол ему полушубок и отскочил в сторону так быстро, что Саша не успел его ударить. Дело идет к развязке, нужно спешить.

— Спички есть? Разводи костер. Быстро!

Саша повеселел — огонь отпугнет волков, огня все звери боятся. Хворост разгорался медленно, спички гасли, обжигая пальцы, Саша ругался вполголоса. Волки не спускали с нас настороженных глаз. Тощая волчица подняла морду к небу, полился тоскливый вой.

Наконец вспыхнуло яркое пламя, костер разгорелся, над ним колыхнулось облачко дыма.

— Тащи побольше хвороста, Сашка!

Летчика упрашивать не пришлось, подхлестываемый страхом, он развел такой огонь, что пламя могло перекинуться на стоящие рядом деревья. И чем ярче вспыхивало пламя, чем больше разгорался костер, тем дальше отходили волки. Обрадованный Сашка вложил в рот замерзшие пальцы и свистнул на весь лес. Резкий свист подействовал на волчий арьергард как заряд дроби — звери бросились наутек.

— Го-го-го! — заорал Сашка. — Ату их!

Ночью грянул мороз, заклубился молочно-белый воздух. У костра приходилось все время вертеться, подставляя огню то спину, то бок. Нога моя все еще ныла, кружилась голова, клонило ко сну. Покосившись на меня, Саша раскидал горящие ветки.

— Надо костер передвинуть.

— Зачем?

— Скоро поймешь.

Затоптав огонь, Саша еловой лапой старательно смел тлеющие угли, разжег костер на новом месте.

— Ложись сюда. Согреешься.

Я улегся на то место, где минуту назад пылал костер. Тепло, отданное костром земле, живительной влагой вливалось в мое тело. Казалось, что я лежу на широкой русской печке, неведомым образом очутившейся здесь, в лесу. Я задремал.

— Юрец, а Юрец! Спишь?

— Что? Волки?

— Не… Знал бы ты, какая это девушка! Какие письма мне на фронт писала!

Вот бесшабашный парень! Лес, мороз, темень, кругом голодное зверье, неизвестно, что с нами будет, а он…

— Значит, любит.

— Любит! — Сашка вскочил. — Она меня любит! Слышите вы, сволочи! Любит!

Выхватив из кострища две пылающих головни, Сашка побежал к ельнику, в котором укрылись волки, потрясая рассыпающими искры головнями, как факелами, вломился в ельник, перепуганные звери бросились наутек, вслед им полетели головни.

Брезжил рассвет.

Утром на дороге показался крестьянский обоз, Сашка выскочил наперерез, замахал руками. Степенные мужички, слушая нас, только ахали:

— Неужто всю ночь оборонялись? До чего же обнаглело зверье!

— Еще как обнаглело! Лошадку нашу угнали, до сих пор небось отдышаться не может. Ищи ее теперь по всей степи. Да и нас могли покусать.

— Покусать?! В лапшу порвали б запросто! Легко вы, ребята, отделались. А с кобылкой своей можете проститься, ей, горемыке, от волков не уйти.

Нас усадили в розвальни на солому, обоз тронулся, заскрипели полозья. Когда лес остался позади, пегобородый старик в потертой солдатской ушанке указал кнутовищем на нечто бесформенное, черневшее в стороне от дороги. Мы сошли с саней: на истоптанном снегу — множество волчьих следов, порванная сбруя, какие-то бурые клочья, чуть дальше валяется на боку кошевка, а рядом — припорошенное снежком то, что осталось от нашей лошадки.

— С волками не шуткуйте, ребята, — видите, что делают! Извести бы разбойников под корень, да как? Охотников-то в деревнях не осталось, а которые на войне уцелели, еще дослуживают в армии.

— Изведем, дедуля, дай срок. — Расстроенный Сашка собрал изгрызенную острыми зубами упряжь.

— Эх, сынок! Что ты один сделаешь? Волков развелось видимо-невидимо. Только чтобы наш район от них очистить, охотников нужен целый полк.

— Ничего, дед, сами справимся, не зря живем в век техники. Я этим гадам покажу, как чужих лошадей губить. Мне ведь за нее расплачиваться придется.

Сашка долго и виртуозно ругал волков — за растерзанную конягу, несостоявшееся свидание. Реальную же опасность, недавно грозившую ему самому, несмотря на испытанное минувшей ночью, всерьез не воспринимал.

Обозники довезли нас до ближайшего селения, помогли вернуться в Пихтовку. Два дня я отлеживался, растирал опухшее колено мазью, на третье утро разбудил меня Сашка:

— Боевая тревога, Юрец! Выходи строиться!

Армейский вездеход доставил нас на военный аэродром, подкатил к небольшому самолету. Саша сел за штурвал, рядом его приятель — летчик с карабином, я устроился позади, и самолет взлетел.

Внизу расстилалась заснеженная равнина. Самолет шел на небольшой высоте, минут через двадцать Саша поднял руку: внимание! По степи бежали волки, много, целая стая.

Самолет пошел на снижение; выровняв машину у самой земли, Саша начал преследование, волки вихрем мчались по степи; быстро настигнув их, самолет протарахтел над головами беглецов, звери приседали, припадали к земле, ощущая идущую с неба угрозу, круто, почти под прямым углом сворачивали в стороны, но бежать по глубокому снегу нелегко, и самолет настигал их снова и снова.

Загремели выстрелы, закувыркались срезанные меткими пулями волки, бились на снегу подранки, а самолет все носился над степью в поисках новых жертв.

Вот он настиг волчье семейство — взрослые волки бежали впереди, молодняк шел следом, семья пыталась скрыться, но куда там! Упали под выстрелами один за другим молодые, забился в судорогах матерый волчище, — видимо, пуля повредила ему позвоночник.

— Молодец, снайпер! — гаркнул Сашка. — Бей их! Бей — не жалей!

Старая волчица, вильнув в сторону, увернулась от предназначенной ей пули: то и дело припадая к земле, бросалась туда-сюда, уходя от выстрела, но выстрелы продолжали греметь. У стрелка кончились патроны, он долго перезаряжал карабин; Сашка же не оставил волчицу в покое, гонял ее по степи, прижимая к земле, гонял до тех пор, пока волчица не упала, хотя выстрела я не слышал, — у стрелка заело патрон. Описав полукруг, самолет возвратился к этому месту, — волчица, когда над ней скользнула крылатая тень, вскочила и бросилась бежать.

Захохотав, Сашка погрозил волчице кулаком и бросил послушную машину в пике, выровняв ее над самой землей. Волчица делала отчаянные попытки уйти от преследования, но не знала, бедная, с кем имеет дело. Нет, не напрасно Лиходеева называли бесшабашным — таких виражей и выкрутасов в воздухе я никогда в жизни не видел. Если бы Сашкино начальство узрело подобные трюки, боюсь, что Лиходеева изгнали бы из авиации либо по меньшей мере отправили бы на гауптвахту на максимальный, предусмотренный воинским уставом срок.

Самолет вертелся в воздухе, стремительно набирал высоту, устремлялся к земле, выравниваясь у самой ее поверхности. Не раз зависал я вниз головой на ремнях, чувствуя, как бунтует в желудке съеденный накануне завтрак. Так повторялось неоднократно, и я подозревал Сашку в том, что он не только вошел в охотничий азарт, но и вознамерился еще продемонстрировать мне свое мастерство, а заодно и хорошенько «укатать» меня, чтобы лишний раз подчеркнуть превосходство авиации над пехотой, в которой я провоевал всю войну.

Погоня за волчицей продолжалась, зверь явно устал и больше не метался из стороны в сторону, а бежал по прямой, и даже не бежал, а трусил. После очередного пике волчица с ходу зарылась узкой мордой в снег и осталась лежать неподвижно.

Из самолета я вылез зеленый, земля уплывала из-под ног. Возбужденный Сашка радостно хлопал по плечу товарища, все еще пытавшегося извлечь из карабина застрявший патрон:

— Спасибо, дружище! Скольких же ты перещелкал?

— Не считал…

— А что стряслось с волчицей? — еле ворочая языком, спросил я.

— Я ее до инфаркта довел, — засмеялся Сашка. — Слабовата оказалась.

— Как же ты будешь свои трофеи собирать?

— Зачем они мне? Пусть валяются в степи воронью на радость. Думаешь, мне шкуры нужны или премия? Нет, просто разозлился я на волков ужасно — лошадь задрали, подлецы, на нас с тобой страху нагнали. Теперь я с ними в расчете. А охоту я не люблю, сегодня впервые в жизни охотился, причем сам ни разу не стрелял.

В тот вечер Саша был необычно тихим, на душе у меня было скверно, впечатление от увиденного тягостное, бойня в степи казалась отвратительной, и, хоть волки за все свои злодеяния заслуживали наказания, возмездие больше походило на расправу.

…Все это отчетливо вспомнилось мне на лесном кордоне, когда я заглянул в мешок, на дне которого, сжавшись в комок, затаился чуть живой от страха волчонок.

Гордеич всю дорогу молча курил, изредка головой покачивал, дивился, видимо, про себя скудоумию московского гостя. Когда вдали показался кордон, лесник подвел невеселый итог своим размышлениям:

— Ну, все! Не видать нам теперь ни счастья, ни удачи.

— Почему?

— Мы волчихе дорогу указали, она ведь за нами шла. Теперь жди беды.

— Так уж и шла! Почему ж мы ее не видели?

— Она же не дура — себя показывать. По нашим следам топала, не сомневайся.

Навстречу нам радостно бросилась лайка, внезапно шерсть на загривке вздыбилась, зарычав, собака отпрянула, отбежала подальше, втягивая влажными ноздрями воздух. К мешку подковылял вислоухий веселый щенок — приблудыш; по словам лесника, щенок увязался за ним в деревне да так и пришел на кордон. Щенок завилял хвостом, но вдруг завизжал, метнулся под дом, однако не успокоился и там, в спасительном полумраке, — жалобно скулил.

— Почуяли волчий дух. — Гордеич посадил лайку на цепь, вернувшись, поднял мешок и вытряхнул из него волчат; звереныши шлепнулись на землю, и я не сразу определил живого — все они лежали неподвижно. Но вот один зашевелился, встал, покачиваясь: стоял, беспомощно озираясь вокруг, стоял среди мертвых братьев и сестер, прижав острые уши. Гордеич, забрав тушки, ушел, я взял волчонка — он не дрогнул, не попытался вырваться, лапы безжизненно повисли, дымчато-голубые глазки глядели в одну точку.

Я принес звереныша в свою комнату, опустил на пол, он пошатнулся, но не упал, так и остался стоять: шок. Ничего удивительного в этом не было — о том, что пережил волчонок, трясясь в душном мешке, на трупах других волчат, можно было только гадать.

Я вышел во двор, разыскал пустую консервную банку, плеснул в нее ковшиком воды из бочки, взял в сарае немного сена. Гордеич, развешивающий на заборе только что снятые волчьи шкурки, усмехнулся:

— Логово ладишь? Ну, ну…

Когда я вернулся, волчонок все еще стоял посреди комнаты. От воды он отказался, надо бы попросить у Гордеича для него молока, да язык не поворачивался — натерпелся лесник от волков предостаточно, в прошлом году волки загрызли телушку, которая вместе с коровой паслась невдалеке от дома. Корове удалось отбиться, но два дня спустя она погибла — раны, нанесенные волками, оказались смертельными. Покуда я раздумывал, как волчонка напоить, пришел Гордеич, принес немного мяса, нарубленного мелкими кусочками, положил на обрывок газеты:

— Пойдем покурим. Он при нас есть не будет.

Мы сидели на высоком крыльце, Гордеич курил, насмешливо поглядывал на меня:

— Намаешься ты с ним. Ох, намаешься!

— Похоже, ты прав, Гордеич. Я и сам так думаю.

— Пошто ж тогда вступился?

— Не мог я иначе — малыш ведь.

— Оно так. Но малыш подрастет — что тогда?

Я только руками развел — что тут ответишь? В тот день волчонок так и не притронулся ни к воде, ни к мясу, сидел в дальнем углу, таращил испуганные глаза. А ночью я проснулся от истошного лая — собаки буквально сходили с ума, рычали, визжали, заливисто лаяли, потом забились под дом; а из лесу наплывал тягучий тоскливый вой — волчица звала своего детеныша, оплакивала мертвых, выла до самого рассвета. Вот когда я узнал, что такой настоящий волчий вой — мурашки по спине бегали от завываний волчицы.

— Слыхал концерт? — спросил утром Гордеич. — Чует, проклятая, что волчонок живой.

На следующую ночь «концерт» повторился, выла волчица и днем, постоянно перебегая с места на место, наводила на четвероногих обитателей кордона страшную панику. Так продолжалось еще несколько суток, после чего вой прекратился, зато волчица напомнила о себе иным способом — утащила поросенка. Произошло это днем, когда Гордеич был в лесу. Я, как обычно, работал над рукописью, а пара поросят копалась в огороде, ревизуя убранные грядки. Короткий пронзительный визг, тотчас же оборвавшийся, известил о том, что одним питомцем у лесника стало меньше. Гордеич меня не упрекал, я же считал себя виновным в случившемся. Позднее мне пришлось ощутить себя виновным вдвойне, ибо лесник лишился еще и двух кур-несушек. Гордеич и на этот раз воздержался от упреков, но, потратив несколько дней, подстерег волчицу, метким выстрелом положив конец ее опустошительным набегам и ночным концертам.

А волчонок тем временем немного освоился, во всяком случае, доказал, что с аппетитом у него все в порядке, да и водобоязнью он не страдает. Когда я открывал дверь, звереныш шмыгал под стол, забивался под кровать, ночью же разгуливал по комнате, подкреплялся и весьма исправно делал то, что требовала природа, — пожертвованные Гордеичем для уборки тряпки целыми днями сушились за сараем на заборе.

Иногда мне удавалось получше рассмотреть волчонка: порой он отваживался покидать свое убежище и днем, принюхивался, вытянув длинную шею, к находящимся в комнате предметам, быстро перебегал открытое пространство — от стены к стене. Я пытался его приманить, протягивал кусочки мяса, очень хотелось, чтобы он взял пищу из рук, но, сколько я ни бился, ничего не получалось. Конечно, если бы я имел хоть какое-то представление о методах дрессировки животных, то, вероятно, поступал бы иначе, но я никакими приемами дрессировщиков не владел. Тем не менее отступать не хотелось, и я упорно, по нескольку раз в день пытался прикормить волчонка, заставить его брать пищу из моих рук, старался его приласкать. Обходилось это мне дорого, дрожащий от страха звереныш затравленно озирался, вырывался, неоднократно пытался меня укусить и нередко в этих попытках преуспевал.

И все же некоторые изменения в лучшую сторону происходили. Постепенно волчонок перестал меня бояться, на редкость трусливый прежде, теперь при моем появлении он не удирал, хотя и предпочитал держаться в некотором отдалении, близко не подходил, игнорируя все мои попытки его приманить. А однажды случилось чудо — волчонок медленно, шажок за шажком приблизился ко мне, схватил предложенный ему кусок мяса и юркнул под кровать.

Очень помогал мне приручить волчонка вислоухий щенок. Когда я принес щенка в комнату, волчонок по привычке удрал под кровать, щенок тоже изрядно струхнул, но не очень. Присмотревшись, принюхавшись друг к другу, волчонок и щенок первое время держались настороженно, но пару дней спустя уже весело носились по комнате, гонялись друг за дружкой, боролись, играли с утра и до вечера. Время от времени я подзывал щенка, подманивал его кусочком мяса, следом, робея, тянулся и волчонок, которому за проявленную доблесть перепадало мяса больше, чем щенку. Мог ли я представить, что пройдет еще какое-то время, и Дружок — так по настоянию Гордеича был назван волчонок, — увидев меня, будет не только бросаться ко мне со всех ног, но и мирно спать у меня на коленях?

Постепенно волчонок освоился настолько, что стал вести себя в моей комнате как хозяин; бояться, шарахаться при первом же непонятном звуке перестал. Пора было переводить его в более подходящее помещение, в специально оборудованную вольеру, которую мы с Гордеичем соорудили за сараем. Лесник для этой цели пожертвовал большой кусок проволочной сетки.

К моей идее приручить волчонка Гордеич, в принципе ее не одобрявший, все же относился снисходительно, зато приезжавшие к нему охотники мою затею осуждали, а узнав имя волка, захохотали:

— Хорош дружок! Этому дружку зимой в лесу лучше на глаза не попадаться. Это он сейчас, пока мал, тихий, а вырастет, покажет, на что способен.

Однажды мы с Дружком пошли в лес, повел я его без поводка — волк о нем понятия не имел. В лесу он поначалу растерялся, от меня не отходил ни на шаг, потом немного освоился, но удрать не пытался, трусил за мной, как собачонка.

Привязываясь ко мне все больше, волчонок, когда его выпускали из вольеры, был счастлив и носился по двору совсем как расшалившаяся собака, подбегал, смотрел на меня, словно приглашая побегать с ним наперегонки. И я бегал, бросал волчонку палку, любая собака была бы этому рада и тотчас помчалась бы за палкой, волчонок же поступать так не желал, на палку не обращал внимания. У него были свои игры, он играл с приятелем-щенком, хотя давно перерос приземистого вислоухого коротышку, который постоянно путался у него под ногами.

Многое в поведении волчонка меня удивляло: когда я водил его в лес, он не пытался что-либо там отыскать, поймать какую-нибудь добычу, — иной раз хоть и гонялся за птицами, но в общем оставался равнодушным к окружающему миру, и я совершенно не представлял, что с ним станет, если отпустить его на свободу — сможет ли волчонок добывать себе пропитание. Гордеич мои сомнения рассеял:

— Ты за него не беспокойся, не пропадет. Денек-другой поголодает, а потом начнет разбойничать. И нечего удивляться — волку так и положено.

Стремясь научить волчонка выполнять простейшие команды: «Сидеть», «Лежать», «Ко мне», я потратил много времени и сил, но потерпел неудачу, хотя на мой голос волчонок реагировал, — услышав его, мчался ко мне со всех ног, однако дальше этого не шло. То, чему за каких-то полчаса можно научить любую собаку, на волчонка не действовало, но, скорее всего, он в этом не был виноват, просто-напросто я был никудышным учителем, очевидно, все заключалось только в этом.

Когда я подходил к вольере, волчонок метался по ней, проявляя бурную радость. Он любил, когда его гладят, прижимался к моим ногам, поднимал лобастую голову, подолгу смотрел на меня, и, казалось, счастью его не было предела.

Мне доводилось слышать о попытках приручения волков, и я очень жалел, что прежде никогда этой проблемой не интересовался: опыт других сейчас бы пригодился. И все же мне кое-что удалось. Дружок привязывался ко мне все сильнее, думаю, он даже полюбил меня и очень скучал и тосковал, когда я уходил. Ему нравилось находиться рядом со мной, когда я работал, волчонок в это время всегда лежал под столом и устраивался так, чтобы головой касаться моих ног. Когда я гладил волчонка, называл по имени, все еще надеясь, что он привыкнет и станет как-то откликаться, реагировать на него, Дружок склонял голову набок и смотрел на меня исподлобья, силясь понять, что я от него хочу.

Я же чувствовал, что привязываюсь к волчонку все больше, и с горечью думал, что остается все меньше времени до моего отъезда, который разлучит нас с Дружком, очевидно, навсегда. О судьбе Дружка я позаботился заранее. Зная, что у московских киношников есть какая-то зообаза, где живут четвероногие и пернатые артисты, периодически снимающиеся в художественных и документальных фильмах, я написал Марку, попросил его связаться с руководством этой организации и предложить им моего волчонка. Марк быстро договорился с базовским начальством и поехал к нему, прихватив с собой Ваську, который в таких делах был просто незаменим, ибо мог уговорить кого угодно на что угодно.

Узнав, что речь идет о волке, встретившее моих друзей ответственное лицо изменилось в лице — своих волков девать некуда. Интеллигентные увещевания Марка лицо во внимание не приняло и даже издевательски ухмылялось — много, мол, вас таких ходит, предлагает бог весть что. И тогда Марк выпустил в «свободный полет» Ваську, этот церемониться не привык и (неизвестно, каким способом) быстро уломал несговорчивого начальника, скорее всего что-то ему пообещав; бедный начальник, конечно, не знал, что выполняет свои обещания наш Вася не слишком часто…

Выяснилось, что некий кинорежиссер собирается снимать фильм, где есть эпизоды с волками; съемки этого фильма будут проходить в Сибири. Заполучив московский телефон и адрес режиссера, Васька поехал к нему, моментально его очаровал — Вася это умел, как никто другой, — и режиссер согласился пригласить моего Дружка на съемки. Мало того, Васька, памятуя нашу «медвежью эпопею», договорился с режиссером и о том, что после окончания съемок Дружок останется на базе, войдет в число ее «штатных сотрудников».

Я был очень благодарен друзьям — они помогли решить непростую проблему. Гордеич, разумеется, волка на кордоне никогда бы не оставил, а отпускать Дружка на волю было рискованно — серые собратья могли его не принять. Кроме того, молодой волк, не боящийся людей, сделался бы легкой добычей охотников.

Когда положение прояснилось, я начал готовить волка к предстоящей ему поездке заблаговременно. Прежде всего решил приучить его к наморднику, изготовленному Гордеичем по моей просьбе. Лесник не верил, что мне удастся надеть на волка намордник, и не ошибся — Дружок воспротивился этому, тряс головой, стараясь сбросить намордник, глаза его загорались недобрым огнем, едва я подходил к нему с этой странной штуковиной. Потом волчонок весьма неохотно подчинился и позволял надевать намордник, но вел в нем себя так, что я решил пользоваться намордником лишь в крайнем случае. А в остальном все оставалось по-прежнему: Дружок был весел и жизнерадостен, каждый день я ходил с ним в лес, предоставляя ему там полную свободу, и любовался им — волк был очень красив.

Как же он меня встречал! Как прыгал, стараясь положить передние лапы мне на плечи, радостно носился по двору, а мне становилось грустно, потому что день разлуки неумолимо приближался. Помня об этом, я забросил свою рукопись и все время проводил с волком.

Двое ребят — представителей киногруппы, приехавших за волком, — были мастерами своего дела. Несколько дней они прожили на кордоне, постоянно общаясь с Дружком, потом увезли его на санях, и даже намордник не понадобился — у парней были свои приспособления для транспортировки будущих артистов.

Я не видел, как они «упаковывали» Дружка, не хотел этого видеть. За час до расставания я привел Дружка в комнату, он по привычке хотел было залезть под стол, чтобы уткнуться потом в мои ноги, но я сел на кровать и взял Дружка на руки. Сидел, качая на руках матерого волчину, гладил его, говорил что-то подобающее моменту, а волк смотрел на меня добрыми желтыми глазами и — впервые за все время, ничего подобного прежде не было — лизал мои руки, на которых оставил столько шрамов, лизал лицо, инстинктивно предчувствуя скорое расставание.

Я любил, этого зверя. Очень любил. Предвижу саркастические улыбки отдельных читателей — любить волка?! Натяжка, преувеличение, писательский вымысел. Думайте что угодно, уважаемые, но я любил это создание, хотя подавляющее большинство человечества люто ненавидит все его племя. Я любил волка, и он отвечал мне тем же, только выражал свои чувства по-своему. Я любил его, помню его и поныне и знаю, более того, твердо убежден, что любовью, и только любовью, можно укротить дикое животное, приручить, привязать к себе.

Любовь, и только любовь, должна двигать нами при общении с «братьями меньшими», ибо все мы — дети одной матери.

Только любовь!

Глава восьмая На войне

Пухлая общая тетрадь в потертом клеенчатом переплете, какие были у многих фронтовиков; короткие полудетские записи. Странно читать их более полувека спустя, но исправлять что-либо, отшлифовывать, сглаживать шероховатости, убирать неудачные фразы и куски не хочу — пусть остается так, как легло на бумагу, — без правки…

Чадит в землянке сработанная из сплющенного снарядного стакана коптилка, постукивают о неструганые доски грубо сколоченного стола косточки домино. Я лежу на спине, закинув руки за голову, под бревенчатым потолком плавает едкий махорочный дым. Вспоминаю родных, близких; где друзья мои закадычные?

Васька на фронте. Прислал письмо, любительскую фотографию. Тот же буйный, витой чуб, лихие глаза, веснушки. Ваську не изменила даже военная форма: лейтенантские погоны и орденские ленточки не сделали его серьезным, не стерли озорной улыбки. Николай трудится на военном заводе, выпускает самолеты, вечерами занимается в художественной студии, собирается поступать в Суриковский институт, чтобы стать профессиональным живописцем. Марк, оправившись после тяжелого ранения, демобилизовался, устроился в научно-исследовательский институт…

Зашелестела солома, между бревен свесился тонкий розовый хвостик, не долго думая, я ухватил его двумя пальцами, дернул — и перед глазами маятником закачался маленький серый комочек.

— Мышь! — оживился круглолицый сержант Панченко. — Замерз, бедолага. Сейчас мы его согреем. — И указал на раскаленную железную печку, из раскрытой дверцы которой выбивалось пламя.

— Сам погрейся, — остановил его пулеметчик Чепела. Он взял у меня мышонка, посадил на свою широкую ладонь: — Полевка. Махонькая еще.

— В котел его, — засмеялись солдаты. — Будет суп понаваристее.

— А шкурку на шапку.

— Перебьетесь. — Чепела вышел из землянки. Когда вернулся, Панченко спросил:

— Прихлопнул мыша-то?

— Отпустил. Пусть живет…

Чепела лег на нары рядом со мной, свернул самокрутку:

— Зверинка маленькая — ну что в ней особенного, а растревожила: деревню вспомнил. Леса у нас кругом, поля. Хорошо…

Заброшенный хутор в горах. Жители бежали от войны. Сидим в покинутой хате, в выбитые окна задувает ветер. Тишина. И вдруг в соседней темной комнатушке — крик, какой-то шум. Я потянулся за «парабеллумом», Панченко схватил автомат, Чепела шагнул в темноту, повозился за широкой печью и принес… филина! Ухач!

— Ну и птаха, — покрутил головой Панченко. — Как заорала, каналья! А когти-то, когти…

С любопытством разглядываем филина, он топорщит перья, хлопает крыльями. Чепела принялся было рассказывать, как однажды днем в лесу на него сослепу налетел преследуемый лесными птахами филин, чуть не сбил с ног и…

— Слушай, — перебил Панченко. — А их едят?

Горы. Тяжелые, затяжные, как осенние дожди, бои. Дождь перестал, мы поднялись выше туч, вышли на луговину, стелется потревоженная холодным ветром поблекшая трава.

— Полонина, — сказал проводник-русин. — А вон там Русский перевал.

Над горами кружит воронье, перекликается хрипло, тоскливо. На лугу одинокий — в три обхвата — дуб, расщепленный молнией, на обломанном обугленном суку сидит большая черная птица. Мы подошли, но птица не улетела, только крылья распростерла да раскрыла клюв.

— Это ворон, ему сто лет, — сказал проводник. — Уже не летает, другие птицы его подкармливают.

Ворон! Вещая птица бесстрастно взирает на растянувшуюся колонну войск: повидал, наверное, на своем веку и такое.

— Как бы по этому дедушке не пальнул какой-нибудь дурень, — беспокоится Чепела. Но кто может гарантировать безопасность на войне?

Чепела ходил в санвзвод на перевязку — открылась старая рана. Вернулся веселый:

— Угадайте, что я вам принес?

— Неужто бутылку?

— Кто о чем, а Панченко — о горилке. Закройте-ка дверь поплотнее. — И Чепела вытащил из брезентового солдатского вещмешка рыжего котенка.

— Кошеня, — разочарованно протянул Панченко. — И охота тебе всякую дрянь подбирать? То пса блохастого притащил, теперь кошку. Этак нам скоро из землянки бежать придется.

— А ты зимовать здесь собрался? Воевать не думаешь? — насмешливо спросил старшина. Панченко обозлился:

— Вам смешки! А какой может быть смех, если наш зверолов все, что ни поймает, в землянку тащит. Забыли, как он летом ужа приволок? Сколько я ночей из-за него не спал!

— Зато мы спокойно спали, от храпа твоего избавились. А ты стал рот закрывать, боялся, что змея заползет.

— Уноси, уноси своего кота. Они вонючие.

— Ничего подобного! Впрочем, не нравится — не нюхай. К тому же это не кошка, а рысь.

Мы обступили пулеметчика; рысенок был симпатичным — густая, мягкая шерстка, рыжеватая на спине, куцый хвостик, на ушах кисточки. Он пытался вырваться из рук Чепелы, но, убедившись, что это не удастся, запищал. Бойцы засмеялись, заговорили все разом, старшина недоуменно спросил:

— Что ж нам теперь с ним делать?

— Зачислим на полное довольствие, — улыбнулся Чепела. — Пусть отъедается на солдатской каше.

Солдаты повернулись ко мне — что скажет командир? Все ждали моего решения, а я отдал приказ, совершенно не сообразующийся с требованиями Боевого устава пехоты:

— Рысенка взять. Кормить-поить. Пойдем в наступление — отпустим, занесем в лес.

Чепела вытянулся в струнку: «Есть!» Рысенок выскользнул из его рук и спрятался под нары.

Вскоре он перестал дичиться, сделался всеобщим любимцем, а в нашу землянку началось паломничество: какой-то шутник пустил слух, что разведчики где-то поймали и держат у себя тигренка. С едой у рысенка проблем не было никаких, со всех сторон что-то ему несли, а аппетит у зверька оказался отменный.

Ночами он путешествовал по землянке, прислушивался к возне шуршащих в соломе мышей, быстро пробегал по неровному земляному полу, ловко взбирался на подпиравший потолочную балку столб. Однажды он прыгнул оттуда на голову спавшего Панченко, сержант спросонок завопил, переполошил всех. С тех пор Панченко возненавидел рысенка и, когда в землянке никого не было, мучил и бил бедного звереныша.

Рысенок стал пугливым, днем забивался под нары, и его невозможно было найти, никто из нас не понимал, что с ним стало; Чепела мрачнел.

Однажды к нам в землянку пришел командир полка. Я в это время пришивал подворотничок к гимнастерке, сидел в одной майке, Панченко брился, двое бойцов чистили оружие, остальные бездельничали, болтали, а Чепела играл со своим питомцем. Седой краснолицый полковник Стольников, человек суровый и строгий, остался этим очень недоволен, с ходу закатил мне головомойку, потом неожиданно утих и воззрился на стоявшего навытяжку Чепелу, на плече которого мирно умывался рысенок.

— Это что за образина? Цирк устроили? Хороша разведка, нечего сказать. Вот до чего твой либерализм доводит, лейтенант! Батюшки, да это же рысь!

— Так точно, рысь! — подтвердил Чепела. Полковник взял рысенка, погладил:

— Не боится, совсем ручной.

Я смотрел на командира полка и обступивших его солдат — каменная суровость их лиц исчезла, и все они, включая седого полковника, стали похожими на повзрослевших деревенских мальчишек, с интересом разглядывающих нечто любопытное.

Полковник опустил рысенка на пол.

— Вы хоть голодом его не морите? Нет? А теперь готовьтесь ловить другого зверя — мне нужен пленный.

На выполнение боевого задания ушло двое суток. Трудный был поиск, не обошлось и без потерь. Сдав «языка» в штаб, я вернулся в землянку и сразу же понял, что во взводе что-то стряслось. Старшина доложил, что за время моего отсутствия никаких чрезвычайных происшествий не произошло, но… Старшина замялся, подбирая слова:

— В общем, нашего рыся прикончили.

— Как?! Кто?

— Сержант Панченко.

Днем Панченко, свободный от нарядов, пришел в землянку. Рысенок спал на нарах Чепелы, который сидел рядом, набивая патронами автоматный диск. Панченко схватил зверька и, затянувшись самокруткой, пустил струю дыма ему в нос. Перепуганный рысенок закашлялся, зачихал и укусил своего мучителя за палец. Крепко выругавшись, Панченко с силой хватил рысенка об пол, придавил сапогом…

Солдаты хмуро молчали, Чепела сидел на ящике из-под гранат, помешивал трофейным штыком в печурке, на щеках перекатывались, вспухали желваки. Вошел Панченко, Чепела процедил сквозь зубы:

— Гад!

Панченко вздрогнул, ссутулился, прошел к своим нарам. Как мне хотелось ударить этого человека! Сдерживаясь, я отвернулся, стараясь на него не смотреть, закурил.

— Что вы все на меня ополчились? Что я такого сделал?

Чепела встал, шагнул к побледневшему Панченко, старшина поспешно встал между ними.

— Моя думка такая, — глухо сказал Чепела. — Пусть уходит.

— Верно! Правильно!

— На беззащитную тварь руку поднял!

Панченко молчал. В тот же вечер его перевели в другой взвод.

Захлебывается четвертая наша атака. Когда бойцы поднимаются в пятую, кинжальный пулеметный огонь прижимает их к земле. Боеприпасов у гитлеровцев достаточно, их пулеметы наголо выбривают полянку в секторе обстрела. Наша пехота залегла, поредевшая рота готовится к новому броску.

— Командир! Разрешите уничтожить пулемет? Я подползу…

Открытая местность и сильный огонь из дота оставляют мало шансов на успех, но выхода нет, и я соглашаюсь. Чепела проворно пополз вперед, Панченко с двумя бойцами — следом. Укрывшись в ложбине, они прикроют Чепелу огнем.

С нарастающим волнением слежу за удаляющимися солдатами. Вот Чепела удалился от них на значительное расстояние, сержант и его бойцы уже достигли ложбинки и затаились в ней, Чепела пополз дальше, но длинная пулеметная очередь заставила его распластаться на земле. Бойцы из ложбины открыли ответный огонь, и Чепела пополз снова.

Внезапно из густого кустарника выбежала стайка косуль. Обезумевшие от страха животные вихрем пронеслись мимо дота, наткнулись на Чепелу, повернули назад и скрылись из виду. Задетая пулей косуля, упав перед дотом, билась на земле в конвульсиях. Стрельба с обеих сторон ненадолго прекратилась, затем снова запели пули, и вновь тишина — к косуле подковылял на тонких ножках детеныш и уткнулся мордочкой в материнский живот, нашаривая соски.

Повисла удивительная тишина: пораженные этой картиной противники медлили, не решаясь нарушить идиллию, но война есть война, и бой возобновился, гитлеровцы обстреливали подползающего к доту бойца. Чепела на огонь не отвечал, не стреляли и прикрывавшие его бойцы — амбразуру заслонял косуленок; не обращая внимания на выстрелы, он мирно сосал убитую мать.

Чепела подполз ближе, до дота оставалось метров двадцать пять — тридцать; чтобы выбрать подходящую точку для броска, Чепеле пришлось преодолеть немало лишних метров, проползти по дуге. Все свидетели происходящего понимали, почему он это делает: Чепела хотел зайти с фланга, чтобы осколки не поразили косуленка, хотя надежды на это не было почти никакой.

Но вот Чепела приподнялся и метнул тяжелую противотанковую гранату, в это же мгновение пулеметная очередь вошла ему в грудь; грохнул взрыв — и вражеский пулемет замолчал.

Сергея Чепелу похоронили в братской могиле на перевале Русский. Саперы вытесали из серого обломка скалы небольшой обелиск со звездочкой, установили на могильном холмике, а неподалеку врыли деревянный столб, к которому молодой солдат в ушанке приколотил дощечку с надписью «Государственный заповедник».

С давних времен, ведя бесчисленные войны, создавая все новое и новое оружие, постоянно совершенствуя его, люди широко использовали в борьбе с противником различных животных, которые волей человека практически становились воинами, подобно воинам, сражались, страдали от ран и погибали.

Животных, имеющих непосредственное отношение к войне, условно можно разбить на несколько групп: а) активные участники войны; б) пассивные участники войны; в) жертвы войны; г) животные, пользующиеся ее плодами.

Активные участники войны. С незапамятных времен таковыми были кони. В глубокой древности появились запряженные лошадьми боевые колесницы. Они состояли на вооружении в армиях бородатых ассирийских царей и египетских фараонов, древних арабов и персов, древних греков, римлян и германцев. Легкие колесницы, влекомые одной лошадью, быстро перемещались по полю боя, в них находились командиры, разведчики, связисты. В тяжелых колесницах — в них запрягали несколько лошадей — размещалась группа воинов; эти колесницы, подобно современным танкам, прорывали пешие шеренги противника, таранили колонны войск, осыпали врагов стрелами, поражали ударами копий, сеяли панику.

Десятки, сотни тысяч конников сходились в грозной сече. Позднее наступило время закованных в латы рыцарей, воспетых поэтами, писателями, художниками; рыцарские кони тоже облачались в доспехи, защищавшие их в какой-то степени от стрел, копий, разящих ударов мечей, палиц, утыканных длинными шипами булав.

Сражались на конях и любимые всеми нами отважные мушкетеры.

На протяжении многих веков конница являлась главной ударной силой европейских армий, широко применялась в войнах. Короткие стычки, глубокие рейды по тылам противника, лихие атаки и контратаки…

Верный конь всадника не подводил, спасал, уходя от погони, выносил из боя тяжело раненного, бессильно повисшего в седле, пробивался сквозь огонь, вытаскивал из реки, не давая утонуть. И, как солдаты, кони получали пулевые и осколочные ранения, сабельные удары, контузии, подрывались на минах, уходили на дно морей и океанов вместе с торпедированными транспортами, ломали ноги и шеи в окопах и траншеях, повисали на опоясывавших фронты проволочных заграждениях…

Мелкий осенний дождь, тихо шелестит облетевшая листва, стелются по мокрой земле рваные клочья тумана. Часовому, стоящему на посту у лесной дороги, заплывшей вязкой рыжей глиной, тоскливо и страшно в промозглой непроглядной ночи. Солдат один-одинешенек; измотанная многокилометровым маршем рота, вконец обессилев, свалились на кочковатой поляне, забылась в тревожных снах, провалилась в небытие, а пухлощекого мальчишку-добровольца судьба, в лице безусого взводного, определила в караул.

Дрожа от холода — куцая шинелька промокла насквозь, — часовой переминался с ноги на ногу, запихивая руки в глубокие, как степные колодцы, карманы, полные колючих сухарных крошек, тщетно отгоняя столь некстати пришедшую мысль о горячем сладком чае. Да, чаек бы сейчас не помешал.

Время тянулось медленно. Скоро ли смена? Пошевелив обветренными губами, часовой произвел несложный расчет и облегченно вздохнул: полчаса осталось, не больше. Повеселев, он прошелся взад-вперед по обочине, от скуки сыграл на зубариках — побарабанил тонкими пальцами по подковке зубов (скверная школьная привычка) и внезапно застыл: сквозь мерный шелест дождя пробились какие-то звуки.

Почудились? Нет — вдалеке и впрямь что-то хлюпало, похоже, кто-то шел по дороге, шагал, оступаясь на скользкой глине. Немцы?! Часовой разом вспотел, сорвал с плеча винтовку. Окликнуть? Но что, если в ответ навстречу метнется рой резвых светлячков — трассирующих пуль? Поднять тревогу? Рано, сначала нужно выяснить, в чем дело. Быть может, это возвращается домой житель ближайшей деревни. Впрочем, что ему понадобилось ночью в прифронтовом лесу?

Часовой прислушался — странный шум усиливался, промежутки между звуками становились длиннее. Что же это такое? Укрывшись на всякий случай за старой сосной, часовой поджидал безвестного путника, держа палец на спусковом крючке винтовки, ежесекундно готовый выстрелить. А непонятные звуки становились все отчетливей, сумрак редел, приближался рассвет.

Не опуская винтовки, часовой напряженно вглядывался в зыбкую, туманную даль, куда змеей уползала раскисшая от непогоды дорога. Всецело поглощенный этим занятием, он не заметил сержанта — разводящего, пришедшего вместе со сменщиком.

— Чего за дерево спрятался, часовой? — простуженно просипел сержант. — Вылазь, докладывай, как положено.

— А, это вы, командир! Тут такое дело… Шлепает кто-то там на дороге…

— Шлепает? Сейчас мы этого шлепальщика самого шлепнем. — Сержант поправил на груди автомат; сменщик, невысокий, коренастый солдат, передернул винтовочный затвор, и в ту же секунду послышался шлепающий звук.

— Сменщик, оставайся здесь и гляди в оба, а часовой за мной, — негромко приказал сержант. — Поглядим, какой лешак там бродит.

Шли тихо, стараясь не шуметь, потом остановились — впереди маячило белесое пятно.

— Коняга! — чертыхнулся сержант. — И хозяин, никак, при ней. Ты, мил человек, чего пеший идешь? Конишку прижаливаешь?

— Кто? Кто такие? — всполошился незнакомец. Он стоял, держась обеими руками за гриву лошади, почти повиснув на ее шее. — Русские?!

— Турки! — хохотнул сержант. — Ослеп, землячок?

— Выходит, так… А вы взаправду свои? — выпустив из судорожно сжатых пальцев спутанную гриву лошади, человек шагнул вперед, и пехотинцы невольно попятились: лицо незнакомца — сплошная черная корка спекшейся крови.

— Ранило, землячок? Ничего, фельдшер у нас толковый, подлатает, а ежели не справится, в медсанбат отправим. Где это тебя угораздило?

— На передовой, где же еще!

— На передовой?! Так до нее же километров тридцать!

— Может, и больше, не считал. Третьи сутки идем. Один не дошел бы. — Раненый погладил понурую лошадь. — Она дотащила. А ведь сама калека — нас одним снарядом шарахнуло.

Тут только пехотинцы увидели, что лошадка о трех ногах, — левую переднюю по самую бабку начисто, словно бритвой, срезал большой осколок.

— Досталось тебе, землячок. Миша, помоги человеку…

— Ничего. Я сам. Пообвыкся за долгую дорогу. — Раненый снова ухватился за гриву лошади, и они зашлепали по грязи дальше.

— Погоди, землячок, перевяжу. — Сержант разорвал индивидуальный пакет, вытащил бинт.

— Не нужно, — воспротивился раненый. — Присохло, и ладно. А кобылку, сделай милость, забинтуй, крови много потеряла, ослабла. Падала бессчетно. Завалится, отдохнет маленько, встает — и дальше топаем…

Сержант молчал. Раненый вопросительно уставился на него, прижался к голове лошади изуродованным лицом:

— Прощай, милая. Спасибо тебе.

Сменившийся парнишка повел раненого на поляну, позади сухо треснул выстрел…

Более полувека прошло, но и сегодня я вижу глаза этой лошади — большие, полные боли и слез.

На протяжении столетий в армиях арабских государств существовала кавалерия особого рода — верблюжья. Использовали ее главным образом в пустынях; неприхотливый верблюд способен выдерживать большие переходы, почти не требуя пищи и воды. Воины, сидевшие на верблюдах, шашками, конечно, не махали, — вооруженные английскими винтовками, они действовали как стрелки. Верблюжья кавалерия, ограничиваясь разведывательными операциями, заброской в тыл противника диверсионных групп, в больших сражениях почти не участвовала, поэтому и потери несла незначительные.

К активным участникам войн следует отнести и слонов, которые широко использовались в Индии и в битвах играли решающую роль. «Боевой слон производил сильное впечатление. Он был украшен различными подвесками и ожерельями, лоб его прикрывал металлический щит, на спине была укреплена башня, в которой сидели лучники. Казалось бы, такой „танк“ нельзя остановить ничем — ему не страшны стрелы и копья (вообще у слона лишь два убойных места: у левой лопатки, когда поражается сердце, и между ухом и глазом, когда поражается мозг. Но ведь в них надо попасть!). Слон не только врывался в расположение противника с десантом, но и сам топтал и калечил солдат врага. История знает немало примеров, когда сражение выигрывали слоны»^[5].

Во время пребывания в Индии мне довелось видеть боевого слона; «боевой», собственно, была только его раскраска, выполненная местными художниками в полном соответствии с требованиями, которые в прошлом предъявлялись к состоявшим на военной службе слонам. Выглядел великан устрашающе — грозные бивни, воинственная раскраска, угрожающе поднятый к небу хобот… Трудно представить, что испытывали воины, на которых устремлялись десятки таких гигантов, остановить которых, казалось, невозможно… Хотя отрезвляюще на слонов может подействовать страх: напуганный слон, тотчас же забыв всю военную науку, теряет от страха голову и начинает крушить все и вся.

С древнейших времен использовались в ратном деле и птицы. Нет, речь не о горластых гусях, спасших, согласно легенде, от уничтожения Рим, предупредив громкими криками жителей о приближении врага, а о птице всем известной, ставшей благодаря знаменитому Пикассо символом мира, птице, которую художники нередко изображают с зеленой веточкой в клюве.

Строго говоря, символом мира голубя сделали еще древние римляне. Легенда гласит: бог войны Марс, собираясь на битву, увидел, что в его золоченом шлеме свила гнездо голубка, и хотел его разорить. Но богиня Афродита упросила Марса не губить птенцов, а поскольку воин без шлема — не воин, сражение не состоялось. Так голубка, предотвратив кровопролитие, стала символом мира.

Тем не менее, как это ни парадоксально, голубок мог стать и символом войны, ибо люди еще в глубокой древности сделали его настоящим солдатом — стойким, отважным и мужественным.

Голуби издавна использовались как связисты. Почтовые голуби способны за час пролететь около ста километров, а за световой день — до тысячи. Во время франко-прусской войны 1870–1871 годов крылатые гонцы доставили в осажденный Париж около миллиона частных посланий и 150 тысяч официальных сообщений. За подвиги, совершенные во время войны в некоторых европейских государствах, голубям поставлены памятники.

«Голуби действительно заслужили самые высокие награды. Многие из них так отличились во время Первой мировой войны, что были награждены боевыми орденами Франции! Достаточно вспомнить голубя под номером 183, который во время Верденского сражения, несмотря на ураганный огонь, трижды доставлял важнейшие донесения. Достаточно вспомнить и другого голубя, раненного в голову, потерявшего глаз, но продолжавшего выполнять задание. Третий голубь, истекая кровью, все-таки принес очень важное сообщение, четвертый был ранен шрапнелью, однако пролетел несколько километров и сумел доставить письмо. Пятый… Впрочем, были и пятые, и десятые, и, наверное, сотые.

Всем голубям — и живущим и погибшим — был поставлен в Париже памятник»^[6].

Подстрелить летящего с большой скоростью почтового голубя из стрелкового оружия почти невозможно, в него просто не попадешь. Стремясь обезопасить себя от пернатых лазутчиков, люди стали использовать специально обученных ловчих соколов, которые перехватывали почтовых голубей в воздухе, уничтожали их, но конечно же не могли положить конец рейдам пернатых посланцев, а они продолжали сражаться, совершать подвиги.

В годы Великой Отечественной войны почтовые голуби, бывшие в некоторых подразделениях нашей армии, тоже внесли свой вклад в дело победы. Голубки вылетали из осажденной гитлеровцами Брестской крепости, из окруженного фашистами Севастополя, сражались и умирали, как солдаты.

К животным, способным выполнять различные боевые задачи, можно отнести и дельфинов. С помощью дельфинов осуществляются поисковые работы под водой, дельфины могут доставлять грузы и донесения. Используют их и в качестве подрывников для уничтожения вражеских кораблей. Исследования в этом направлении ведутся в разных странах и сегодня, несмотря на протесты общественности, осуждающей использование живых существ для подобного рода акций.

Военные специалисты считают дельфинов в этом плане весьма перспективными, их интеллект позволяет надеяться, что дельфины смогут выполнять и более сложные боевые задачи.

Очнувшись, обнаруживаю, что нахожусь в узком овраге, куда скатился, сбитый взрывной волной и осколками упавшего поблизости снаряда. Где свои, где противник — неизвестно, ноет все тело, сильно болит нога. Как же все произошло? Короткий бой, взрыв, сильный удар в ногу — и тишина.

С трудом приподнимаюсь на локтях, картина не для слабонервных: из развороченного голенища льется кровь, торчат три белые щепки. Закусив губу, выдергиваю одну — на ладони сахарно-белая, в затеках густой крови косточка…

Скверно. Один в зимнем лесу долго не продержусь, кровотечение доконает. Снимаю ремень, стягиваю петлю выше раны, чтобы остановить кровь. Кружится голова. Надежды на спасение минимальны, санитары меня проглядели, спуститься в овраг не догадались, ползти я не могу, да и куда ползти?

Время остановилось; бездумно смотрю в мутное, сеющее снежком небо, мысли путаются, слипаются глаза. И вдруг ощущаю чье-то теплое дыхание, и в щеку утыкается добрая песья морда.

Радостно глажу овчарку, нащупываю на ее спине небольшую брезентовую сумку. В ней бинты, вата и термос со сладким, горячим чаем. Какое счастье! Это именно то, что мне сейчас нужно.

Покуда я отогревался чаем и кое-как перебинтовывал рану, собаки и след простыл. Ушла! Но я знал, я был уверен — она вернется, обязательно вернется. И я не ошибся, овчарка вернулась, причем не одна — привела двух бойцов санитарного взвода с легкими саночками.

Более полувека миновало с тех пор, но и сегодня я отчетливо помню эту замечательную собаку. Я не знаю ее имени, но знаю точно: если бы не она, я не написал бы, а вы не прочитали бы сейчас эти строки…

Сколько же человеческих жизней спасли и сохранили собаки-санитары! Круглый год они несли свою нелегкую вахту на переднем крае войны. Зимой и летом, в любую погоду, днем и ночью работали эти собаки, находили на поле боя раненых, приводили санитаров и фельдшеров, вывозили на санках или тележках нуждавшихся в экстренной помощи бойцов и командиров, пробирались в такие места, куда не мог пройти никакой другой транспорт.

«В результате применения санитарных собак в дивизиях заменено значительное количество санитаров-носильщиков, в некоторых случаях нартовые упряжки заменяли полностью работу санитаров рот и батальонов, вместе с этим сроки эвакуации раненых с поля боя сократились… С 1 января по 28 марта 1944 года было вывезено 13 500 человек, тяжело раненных, и доставлено на передовую 300 тонн боеприпасов» (из сообщения начальника санитарной службы 1-й Ударной армии).

«За время нахождения при 53-й армии отряд собак нартовых упряжек участвовал в наступательных операциях по эвакуации тяжело раненных бойцов и командиров с поля боя по взятии Демьяновского, укрепленного противником района и, несмотря на трудные условия эвакуации, лесисто-болотистую местность, плохие, труднопроходимые дороги, где не было возможности вывозить раненых конным транспортом, успешно работал по эвакуации тяжело раненных бойцов и командиров и подвозу боеприпасов наступающим частям.

За указанный период отрядом вывезен 7551 человек и подвезено 63 тонны боеприпасов» (из доклада начальника санитарной службы 53-й армии).

Всего же ездовые собаки, участвовавшие в войне и прошедшие с нашей армией до Берлина, сражавшиеся на всех фронтах от Черного до Северного морей, вывезли с поля боя 680 000 раненых солдат и офицеров и доставили на передовую 5862 тонны боеприпасов.

Скупые боевые сводки, отчеты командиров и военачальников ничего не говорят о потерях, которые несли «собачьи» отряды, а потери были велики — погибали бойцы, и командиры-проводники, и инструкторы служебного собаководства, гибли от пуль, бомб, мин, снарядов и десятки тысяч собак — наших боевых помощников, наших верных друзей. К великому сожалению, медсанбатов и госпиталей для собак не существовало, и нередко, если раны были слишком тяжки, люди, не в силах видеть страдания своих подопечных, вынуждены были прекращать их выстрелом. Было такое, было, из песни, как говорится, слова не выкинешь, на войне как на войне…

«Собаки на фронте были не только санитарами, но и связистами. По свидетельству известного советского писателя Ильи Эренбурга, бывшего во время войны военным корреспондентом, многие собаки-связисты были настоящими героями. Под городом Верея связь с гвардейским полком, оказавшимся в тылу врага, поддерживали 14 собак, которые пробирались через минные поля, под сильным вражеским огнем доставляли донесения. Овчарка Аста, несшая донесение, от которого зависела судьба полка, была смертельно ранена, но, истекая кровью, сумела все-таки добраться на командный пункт дивизии и доставить донесение.

Бывший командир 37-го отдельного батальона собак подполковник в отставке А. Мозовер рассказывал, что лишь одна собака Норка в труднейших условиях и в короткий срок доставила 2398 боевых донесений, а пес по кличке Рекс — 1649»^[7].

Вторая мировая война — самая страшная в истории человечества — унесла жизни миллионов людей и миллионов животных. Среди собак — бойцов-санитаров, связистов, пиротехников — были и собаки-камикадзе, сложившие свои головы под гусеницами фашистских танков. Да, была такая, с позволения сказать, собачья профессия. Была!

…Летом 1943 года часть нашу перебросили под Курск. Гитлеровцы сосредоточили здесь огромные силы и начали знаменитую битву на Курской дуге, битву, в которой с обеих сторон участвовали тысячи тяжелых танков и самоходных орудий.

Досталось нам крепко — бомбежки, жестокие артиллерийские обстрелы, бесконечные танковые атаки… Мы, как могли, отбивались, несли большие потери, пятились, пятились, потом на холмике закрепились и решили — назад ни шагу! Но легко сказать, а как выстоять? Враг не жалеет сил, танки прут и прут по степи, а в нашей потрепанной стрелковой роте всего-навсего две пушечки-«сорокапятки» по прозвищу «Прощай, Родина» да три бронебойных ружья: негусто.

Ночью подмога прибыла — пятеро солдат с овчарками. Собаки — истребители танков, на спине у них противотанковая мина приторочена. Ротный наш даже плюнул с досады — думал, командование «тридцатьчетверки» подбросит, а получил четвероногое воинство. Расстроенный ротный в сердцах отозвался о прибывших неуважительно, еще круче о бюрократах-штабниках, приславших вместо краснозвездных танков хвостатое «чудо-оружие». Но приказ есть приказ, и, не в меру поворчав, старший лейтенант выставил «истребителей» на танкоопасные направления. Четверо проводников со своими псами ушли на фланги, пятая пара осталась в моем взводе.

Летние ночи коротки, и, когда рассвело, оказалось, что собака черней самого черного дегтя, черная, как сатана, а на груди белая полоска-галстучек. Проводник — курносый веснушчатый парень, проснувшись, озадаченно поскреб стриженый затылок — псину выгуливать надо, а над траншеей — вжик — пульки посвистывают. Попробуй высунься! Я ему присоветовал пойти в дальний конец траншеи, она длинная, там все равно никого нет, нас во взводе совсем мало осталось… Вернувшись, проводник покормил овчарку, погладил, выбрал из густой шерсти завязшие соломины.

— Зря стараешься, — заметил пулеметчик, — сейчас «юнкерсы» прилетят, пылищу поднимут.

— Не беда — еще почищу.

— Ну, ну. А как звать твоего кабысдоха?

— Загид.

Проводник пояснил, что Загиду шесть лет, пес спокойный, добрый, смышленый и очень образованный — закончил школу служебного собаководства и специальные курсы.

— Профессор, — засмеялся рябой пулеметчик. Он хотел еще что-то добавить, но не успел — раздался оглушительный грохот, и к синему небу взметнулись фонтаны земли: начался артналет. Затем появились немецкие самолеты, пикируя, они роняли тяжелые капли фугасных и осколочных бомб. Едва бомбардировщики улетели, утробно зарычала степь: в атаку устремились танки.

Ударили с флангов наши пушечки, постреляли-постреляли и затихли, подавленные мощными танковыми орудиями. И тогда навстречу бронированным ревущим машинам с четырех сторон метнулись серые тени. Несмотря на тяжелую ношу, собаки стремительно мчались вперед, распластываясь над выжженной солнцем степью. Немцы заметили их, лихорадочно застучали крупнокалиберные танковые пулеметы, пули впивались в сухую землю, срезали метелки пожухлой травы, щелкали по камням, высекая длинные искры. Но овчарки твердо усвоили преподанную людьми науку — добежать во что бы то ни стало, невзирая на любой огонь, достичь вражеского танка и, увернувшись от грозных гусениц, нырнуть под днище. Именно под днище, только под днище. Добежать и нырнуть, добежать и нырнуть.

И собачки сделали все, как положено, выполнили приказ наставников, домчались, ловко проскользнули под брюхо неповоротливых ревущих громадин, проскользнули и… и легкими облачками взлетели к безмятежному синему небу, оставив на изрытой бомбами, перепаханной снарядами и танковыми гусеницами земле пылающие закамуфлированные бронированные машины с черно-белыми тевтонскими крестами на запыленной броне.

— Ура-а! — гаркнул на всю передовую пулеметчик. — Молодцы!

И вдруг побелел — из-за соседнего холма вывернулась серо-зеленая махина и, хищно лязгая гусеницами, ослепительно поблескивая под косыми солнечными лучами отполированными траками, двинулась к траншее, где находились все, кто уцелел из моего взвода, в том числе и его командир. В сгустившемся над степью дрожащем чадном мареве танк казался огромным. «Тигр»!

Да, это был знаменитый Т-6, фашистская новинка, впервые примененная гитлеровцами в сражении под Курском. Приближаясь, танк увеличивался в размерах, распухал, рос как на дрожжах.

— Эй, парень, заснул? Видишь, немец прется? Давай гони свою собаку! Командуй!

Проводник не шевельнулся, отрешенно глядя на овчарку, а пес тревожно и вопрошающе смотрел на хозяина. Пес недоумевал, слыша рев танкового мотора, на который привык реагировать: ведь так учили! Почему не звучит знакомая команда, отчего хозяин медлит?

— Оглох, что ли, парень? Сейчас фриц нас — в лепешку!

Я находился в это время довольно далеко от них, метрах в пятидесяти, сидел в той же траншее, но, конечно, не слышал, что кричал проводнику пулеметчик. Об этом уже потом, после боя, мне рассказали солдаты.

Яростно крутнув ручной пулемет, пулеметчик дал длинную очередь, бил по смотровым щелям, хоть знал, что это бесполезно, пули отскакивают от «тигра» как горох, его и снаряды в лоб не берут, рикошетят. Стрелял, надеясь на чудо, но чуда не произошло, танк подползал все ближе и ближе.

Оставив раскаленный «ручник», пулеметчик подскочил к проводнику, тряхнул за плечо:

— Чего ждешь, в гроб твою душу!! Действуй!

Овчарка свирепо зарычала, проводник, нагнувшись, выдохнул в треугольное ухо:

— Ни с места, Загид, сидеть! Ты слышишь — сидеть! Сидеть! — Схватив увесистую противотанковую гранату, проводник вскочил на бруствер и побежал вперед, увертываясь от пуль, потом бросился на землю и быстро пополз к танку. Механик-водитель инстинктивно почувствовал опасность, резко притормозил, мы в траншее застыли, не сводя глаз с ползущего к танку бойца. Внезапно раздался визг — собака, выглянув из траншеи, тоже следила за своим хозяином и визжала, понимая, что ему грозит опасность. Что творилось в ее голове, один Господь знает, только всю ее трясло, шерсть на загривке вздыбилась, когтистые лапы царапали траншейный бруствер.

А проводник ближе и ближе подбирался к танку, вот он поднялся, чтобы в несколько прыжков преодолеть оставшееся расстояние, и упал навзничь. Овчарку словно кнутом ожгли — выпрыгнула из траншеи — и вперед! А танк снова двинулся с места, да пошел не медленно и неуверенно, как прежде, а попер на предельной скорости прямо на лежащего неподвижно парня.

— Раздавит! Ох, раздавит его! — орал пулеметчик. — Пропал малый!

Танк был уже совсем близко, горой навис над беспомощным солдатом, но навстречу грохочущей бронированной махине стремительно неслась собака. Овчарка оказалась проворнее, с ходу юркнула под танк, грянул взрыв, и танк, густо задымив, застыл…

Выстояли мы тогда, и парнишку-проводника ночью вынесли, ранение у него оказалось пустяковым, только контузило его взрывной волной. Парень сильно горевал, корил себя, что не сберег собаку, да как ее сбережешь, если командование ей такую должность определило — погибать на поле боя?

Проводника отправили в санроту, а я всю ночь не спал — думал о славных наших друзьях, которых мы толком и не знаем, по-настоящему еще не оценили и которые в трудную минуту готовы ради сбережения нашего, не раздумывая, не колеблясь, пожертвовать своим единственным достоянием — самым бесценным и самым дорогим…

И еще несколько фактов о боевой деятельности собак — истребителей танков.

Из донесения командующего 30-й армией генерал-лейтенанта Лелюшенко от 14 марта 1942 года

«В период разгрома фашистских войск под Москвой пущенные в атаку танки противника были обращены в бегство собаками истребительного отряда. Противник боится противотанковых собак и специально за ними охотится.

…50 немецких танков пытались прорваться в расположение наших войск. 9 отважных истребителей танков из истребительного отряда старшего лейтенанта Шанцева подожгли 7 немецких танков».

Из сводки Совинформбюро от 2 июля 1942 года

«В 6-й Гвардейской армии в боях на Белгородском направлении собаками-истребителями уничтожено 15 танков противника».

Из донесения командующего 30-й армией генерал-лейтенанта Лелюшенко от 14 марта 1942 года

«Практика применения в армии собак 1-го отряда истребителей танков показала, что при наличии массированного применения противником танков противотанковые собаки являются неотъемлемой частью противотанковой обороны».

Всего собаки-противотанкисты уничтожили 300 танков противника. Три сотни танков! Трудно, невозможно подсчитать даже приблизительно, что могли «натворить» эти танки, не останови их наши славные собачки. Сколько человеческих жизней потребовалось бы для этого, какой огромный урон эта армада могла бы нанести нашей армии. Но не будем забывать, однако, что и за ценой мы, а вернее, наши собачки, не постояли: триста собачьих душ — такова цена этой победы.

И еще одна деталь. Весьма и весьма существенная. Выше уже говорилось, что собак — истребителей танков нередко называют собаками-камикадзе. Думаю, это неверно, не соответствует действительности. И вот почему. Камикадзе — это воины, добровольно решившие пожертвовать своей жизнью во имя достижения определенных целей — военных целей. Подчеркиваю, что камикадзе (например, в японской императорской армии) упорно добивались, чтобы их зачислили в отряд смертников, шли на это, руководствуясь высшими соображениями, шли сознательно, без приказа. Перечисленное выше, естественно, никоим образом не может быть распространено на собак.

Наши четвероногие друзья беспрекословно верят нам, любому хозяйскому слову, полностью доверяют воспитавшему их человеку, который (в данном конкретном случае) учит их так: добежишь до танка, нырнешь под днище — получай заслуженную награду — лакомый кусочек, и собака с большой охотой и рвением выполняет команду-приказ, не зная, что человек посылает ее на смерть! Мы же обманываем верного друга самым подлейшим образом, оправдываясь, что это диктуется насущной необходимостью. Жалкий лепет оправданья, как сказал поэт. Жалкий!

Особую роль на войне, в послевоенные годы, а также и в наше время играли и играют собаки-минеры, вернее — пиротехники. Пиротехник — это солдат либо офицер, обезвреживающий мины, бомбы, снаряды, гранаты, другие взрывоопасные предметы, оставшиеся в тех местах, где велись боевые действия. Снаряды и авиабомбы чаще всего не лежали на поверхности, а уходили глубоко в землю. В земле находились также и мины, фугасы, прочие подрывные устройства, которые противник закапывал, прятал, маскировал специально, чтобы впоследствии эти взрывные устройства сработали и подорвали какие-либо важные объекты, уничтожили людей. Работа минера-пиротехника складывается как бы из двух этапов: первое — найти взрывоопасный предмет, обнаружить его, что само по себе очень и очень не просто — на виду такие вещи не оставляют; второй этап — обезвреживание и уничтожение. Собаки-пиротехники выполняли лишь первый этап работ — должны были найти снаряд или бомбу, обнаружить ее, предоставив уничтожение ее воинам-пиротехникам. На вооружении бойцов пиротехнических подразделений была специальная техника, приборы-миноискатели, которые нередко называют металлоискателями, а также и бомбоискатели, с помощью которых можно было обнаружить бомбу или снаряд, находящийся в земле на глубине до шести метров. Однако приборы эти не всемогущи; учитывая, что они реагируют на металл, противник применял мины в картонной оболочке или в деревянном ящике, которые миноискатель «засечь» не мог; зная о возможностях бомбоискателя, немцы зарывали фугасы на глубину более шести метров, и можно было сто раз прочесать бомбоискателем по поверхности земли, но упрятанный «сюрприз» так и не обнаружить.

Собаки же в этом отношении были поистине незаменимыми помощниками пиротехников, прекрасное обоняние позволяло им точно определять, где зарыта взрывчатка, запах которой служил натренированным животным отличным ориентиром. И собаки не ошибались никогда, в отличие от миноискателя или бомбоискателя, которые могли среагировать на любую находящуюся в земле железку, например на ржавое ведро.

Старинный Софийский собор в Киеве спасла собака-пиротехник. Гитлеровцы, решившие его взорвать, заложили мощный фугас на глубину шести с половиной метров (учли предельные возможности бомбоискателя), а собачка взрывчатку учуяла!

Из директивы начальника инженерных войск Советской Армии по всем фронтам от 17 ноября 1944 года

«При быстром продвижении войск 2-го Украинского фронта каждая рота, выделяемая для проверки и разминирования одной дороги, выбрасывалась на автомашинах повзводно вдоль проверяемого маршрута. При такой организации скорость обследования маршрутов увеличивалась до 40–50 километров в сутки против прежних 15 километров. Ни на одном из маршрутов, проверенных собаками-миноискателями, не было случаев подрыва живой силы и техники».

Огромное количество наших четвероногих соотечественников принимает самое активное участие в войне, ведущейся вот уже много лет, войне, конца которой не видно, — войне с преступностью, одерживая победы, проявляя чудеса храбрости, неся потери…

Полагая, что я добросовестно перечислил заслуги «братьев наших меньших» в годы войны, я хотел было закончить рассказ об активных ее участниках, но, вспомнив один эпизод, произошедший во время штурма Будапешта, понял, что поторопился. Главную роль в этом эпизоде сыграла… кошка. Да, да, обыкновенная беспородная кошка из тех, что ютятся в подъездах домов, на чердаках, развлекают нас по весне жуткими ночными концертами. Вот такая безвестная кошечка пришла на помощь нашим войскам в ситуации, можно сказать, безвыходной.

В Будапеште шли ожесточенные бои, противник яростно сопротивлялся, не испытывая недостатка в вооружении, и особенно в боеприпасах: снаряды и мины, выпущенные из минометов, рвались беспрерывно, нанося не только большой урон наступающим нашим частям, но вдобавок к тому усугубляли их положение, уничтожая линии связи: телефонные провода то и дело рвались, перебитые осколками мин, снарядов и бомб, а оставшиеся без связи подразделения не получали приказов командиров и в свою очередь не могли докладывать командирам о положении на данный момент. И тогда встал во весь рост вопрос: каким образом обезопасить линию связи, уберечь ее от повреждений? А нужно сказать, что провод связисты должны были перебросить через шоссе, именно на этом участке линия связи получала больше всего повреждений, «нитка» то и дело рвалась; едва протягивали новую, она тут же выходила из строя.

Выход был найден, но выход чисто теоретический: под шоссе проходила труба, и если пропустить через нее провод, для осколков снарядов и мин он станет недосягаемым. Но как это сделать? Труба узкая, связист в нее не протиснется, как же пропустить через нее провод? Думали, прикидывали — ничего не получалось. Но вот молоденький курносый солдатик предложил неожиданный вариант: поймать кошку, прикрепить к ней провод, сунуть кошку в трубу, и она, пробежав по трубе, вытащит провод с другой стороны насыпи.

Отвечавший за связь с командованием офицер, небритый, усталый, хоть и поглядел на бойца недоверчиво, отвергать рационализаторское предложение не стал, приказав парнишке и двум связистам немедленно добыть кота, что вскоре было выполнено — кота изловили в подвале ближайшего дома.

— Только к хвосту не привязывай провод: зацепится за что-нибудь в трубе — и хвост оторвется.

— Зачем — к хвосту? Это ж не консервная банка. Мы в школе однажды…

Упавший поблизости снаряд не дал парнишке закончить рассказ. Боец сделал маленькую шлейку, прикрепил ее к туловищу кошки (или кота — пол животного за недостатком времени не определили) и, несмотря на яростное сопротивление, запихнул животное в трубу: беги на ту сторону!

Но не тут-то было! Кошка бежать не собиралась. Больше того, сделав несколько шагов по трубе, кошка села, подобрала под себя лапки, устроилась поудобнее, всем своим видом показывая, что ей здесь хорошо и спокойно, снаряды и мины не рвутся, никто ее тут не потревожит, к тому же, возможно, здесь есть мыши, разбежавшиеся из домов, поэтому нет никакого смысла покидать приятное местечко.

Между связистами вспыхнула короткая перепалка, обсуждали животрепещущую тему — как заставить кошку пробежать по трубе и выйти с противоположного конца. Кто-то предлагал пальнуть из автомата холостыми патронами, кто-то — поторопить упрямую кошку шестом. Но холостых патронов в наличии не оказалось, подходящий шест тоже не нашли, и тогда все тот же курносый боец притащил откуда-то маленькую собачку, пустил ее в трубу и крикнул:

— Кошка! Возьми ее!

Венгерская собачка конечно же по-русски не понимала, но с кошками у собак всей планеты отношения не самые лучшие, поэтому под землей, в трубе, началась гонка, собака и кошка промчались по трубе и выскочили наружу, где кошку уже ждали благодарные связисты, сняли с нее провод, наградив кусочком сала из офицерского пайка…

Пассивными участниками войны были лошади, мулы, ослы, с помощью которых перевозили всевозможные грузы — боеприпасы, продовольствие, обмундирование, топливо и так далее. На Севере для этих целей использовались оленьи и собачьи упряжки. Своеобразным транспортным средством, во всяком случае нестандартным, иной раз были быки, а также коровы, на которых не только перевозили поклажу, но использовали их подчас и как верховых лошадей, привязав к рогам длинные ленты — солдатские обмотки — неотъемлемую часть солдатского обмундирования, с помощью которых всадники управляли своими медлительными «скакунами».

Все эти животные, старательно выполняя порученную им человеком в военной форме работу, разделяли с ним все тяготы войны, голодали, холодали, погибали от пуль и осколков бомб, снарядов и мин, падали замертво, надорвавшись от неподъемных грузов, гибли от ран — госпиталей для «служивших» в армии животных у нас не существовало; свалившиеся в изнеможении на обочинах, оставленные отступавшими или наступавшими войсками животные тихо умирали на нескончаемых дорогах войны.

Жертвами войны становились все без исключения животные, волей обстоятельств оказавшиеся в зоне военных действий. Особенно страдали от войны живущие в селах и городах домашние животные: бежать в леса и поля, скрываться от войны они не могли — сотни поколений их предков жили рядом с человеком, предоставившим им кров и пищу.

Еще хуже приходилось диким животным, обитавшим в ограниченных, замкнутых пространствах, например в зоопарках. Война — состояние необычное; неожиданно столкнувшиеся с ней животные терялись, пугались и, будучи не в силах понять происходящее, как-то приноровиться, приспособиться, чтобы просуществовать в экстремальных условиях, погибали.

Брошенные на произвол судьбы бежавшими от войны людьми, домашние животные не покидали дома, где жили и умирали, раздавленные обломками разрушенных зданий, гибли в пламени пожаров, умирали от голода и жажды…

В конце войны небольшой немецкий городок, превращенный противником в мощный опорный пункт, часть, в которой я служил, брала штурмом. Ожесточенный бой продолжался несколько суток, дома неоднократно переходили из рук в руки, обе стороны несли большие потери.

Моей роте было приказано очистить от врага небольшой зоопарк. Но так получилось, что немцы ночью скрытно отошли, а наши, не зная этого, но получив сведения от разведчиков, что на территории зоопарка есть многочисленные доты и дзоты, жестоко обстреливали район. Когда же после огневого налета рота вошла на территорию зоопарка, гитлеровцы совершили огневой налет, и бой возобновился с новой силой. Снаряды и мины летели с двух сторон, и я со своими солдатами оказался как бы в эпицентре.

Снаряды разрушили клетки, многие животные, оказавшись на свободе, в панике метались по аллеям и погибали, скошенные пулями, осколками мин и снарядов. Легче было птицам, они просто разлетелись кто куда, но четвероногим спрятаться было негде, а покинуть территорию они не могли — зоопарк был обнесен высокой оградой.

Олени, лани, косули, винторогие козлы сломя голову носились взад и вперед и падали, срезанные смертоносной сталью; крупных хищников я не видел, возможно, их клетки каким-то образом уцелели, не знаю, но обезьянник был разбит снарядами, и насмерть перепуганные обезьяны метались по усыпанным песком дорожкам.

Но вот огонь прекратился, а обезьяны, оглушенные разрывами, израненные, ошалевшие, продолжали метаться и падали, падали, падали, словно сбитые пулями и осколками, хотя стрельба давно стихла. Не берусь утверждать, но потом говорили, будто многие обезьяны погибали от того, что не выдерживало сердце, так, во всяком случае, полагал наш батальонный военврач.

Тяжкой была картина разрушения зоопарка, безжалостного истребления его обитателей, на солдат она подействовала удручающе. Прошедшие войну закаленные бойцы с горечью говорили об этом. Впоследствии я узнал от пленных, что многие немецкие солдаты и офицеры, видя в бинокли, что творилось на территории зоопарка, были подавлены происходящим.

Стать солдатами могут очень многие люди, но далеко не каждый солдат способен убивать животных…

Остается сказать о животных, которых в силу присущих им повадок условно можно выделить в особую группу, — животные, использующие войну себе во благо, в какой-то степени существующие за ее счет.

Таких не слишком много — они обитают на разных континентах, в том числе и континенте голубом. К этой категории могут быть отнесены изголодавшиеся хищники, которые в обычных обстоятельствах ничем подобным не грешат; животные, питающиеся падалью, — шакалы, гиены; некоторые хищные птицы — стервятники, черные грифы, вьющееся тучами над полями битв воронье и, как ни странно, такие милые птицы, как чайки. Что же касается четвероногих… Однажды в Карпатах мои солдаты расстреляли из автоматов кабанов, устроивших на поле недавнего боя отвратительное пиршество.

Особенно омерзительны в этом отношении крысы. Зимой 1942 года наша часть стояла в обороне на околице сожженной деревни. После короткой стычки на нейтральной полосе остались лежать убитые, вынести их было невозможно — противник стрелял по всему движущемуся.

Ночью на заснеженном поле кто-то зашевелился, фашистский снайпер тотчас же взял его на мушку — выстрелил раз, другой, третий, стрелял еще и еще. После каждого выстрела человек замирал, затем снова начинал шевелиться. Не выдержав, я послал двух опытных разведчиков в маскхалатах на выручку раненому бедняге. Вернувшись, разведчики долго облегчали взволнованные души солеными словами, когда же добрались до сути, не выдержал и я — крысы!

Война на море доставила немало радости и акулам, жертвами которых становились моряки затонувших судов и летчики подбитых самолетов, спасшиеся на парашютах. Сколько людей было убито акулами, никто не знает.

Глава девятая Зарубки на сердце

Немецкие овчарки Шани и Дина — первые собаки в моей жизни — появились в нашем доме почти одновременно. Черный красавец с белым галстучком на груди Шани, добрый и ласковый, вскоре отбыл на курсы служебного собаководства и спустя полгода вернулся вполне образованным псом. Постиг он там многое — безошибочно и уверенно шел по следу, бесстрашно прыгал сквозь пламя (тренировался на пылающих обручах), быстро настигал, обезоруживал и задерживал преступников, ползал по-пластунски, был подготовлен к несению караульной службы, выполняя команды, не только поданные голосом, но и набором определенных жестов.

Сильный, смелый, смышленый Шани постоянно побеждал на различных соревнованиях, но первое место не занял ни разу, так как, по мнению специалистов, имел один весьма и весьма существенный недостаток — был незлобив. Даже задерживая облаченного в толстый ватный балахон «нарушителя», не набрасывался на него с остервенением, подобно другим собакам, а, словно понимая, что все это лишь «понарошку», аккуратно валил «нарушителя» на землю, придерживая его до появления инструктора, причем проделывал все это играючи, дружелюбно помахивая хвостом, что особенно возмущало требовательного наставника.

— Злобности ему не хватает, злобности! Что я только не делал, чтобы его разозлить, — ничего не получается. Большой недостаток. Большой!

Мнение инструктора разделяли и судьи, я же считал Шани идеальной служебной собакой, что же касается упомянутого недостатка, то он с лихвой восполнялся Диной, которая, несмотря на пробелы в образовании, а точнее, на отсутствие такого, в избытке имела все то, чего так недоставало Шани. Дина чуть ли не с первых дней своего существования поделила человечество на две неравные части: своих, то есть членов моей семьи, и чужих, к которым причислила всех остальных людей на земле. И данный принцип Дина соблюдала неукоснительно: не один мой школьный приятель, спасаясь от ее зубов, птицей взлетал на забор и, невзирая на всю стремительность этого маневра, все же терпел немалый ущерб, раздирая о частокол собственные штаны.

Повзрослев, Дина превратилась в свирепую сторожевую собаку. Большую часть суток она сидела на цепи — спускали Дину с привязи только на ночь, — тогда как Шани свободно бродил по двору и мог беспрепятственно разгуливать по всей деревне, хотя пользовался предоставленной ему свободой довольно редко, предварительно заручившись моим безмолвным согласием, которое пес выпрашивал выразительным взглядом, стоя у калитки.

О скрытых резервах Шани стало известно после его конфликта с соседским котом — злющим нахальным субъектом, возомнившим себя безраздельным властителем окрестных территорий. Кот очень любил дразнить Дину; зная, что схватить его собака не может, — сделать это ей не позволит цепь, — кот с независимым и наглым видом прогуливался по забору, притворяясь, что не слышит заливистого Дининого лая, подходил совсем близко, садился и глядел на беснующуюся собаку, и мог сидеть так довольно долго, получая, по всей вероятности, от ее неистовых прыжков, громыхания цепи и безуспешных попыток его настичь прямо-таки садистское наслаждение. А Дина, распаляясь все больше, буквально заходилась в истерике. Мне же ее лай не давал делать уроки, приходилось вмешиваться, я выходил во двор, лепил снежок покрепче, но котяра был начеку и, ловко увернувшись от пущенных в него снарядов, не спеша удалялся с видом победителя, а затем все повторялось сызнова.

Выручил нас с Диной Шани. Однажды, вернувшись с очередных соревнований, он увидел прогуливающегося по забору кота, рвущуюся с цепи Дину и, трезво оценив обстановку, поспешил на помощь. Оттолкнувшись от земли, он черным метеором пронесся над забором, широкой грудью сшиб с изгороди обезумевшего от страха кота, прогнал его по всей улице и загнал на дерево, после чего совершил вокруг ствола круг почета и вернулся домой, где был встречен мною и Диной как победитель. Я одобрительно похлопал Шани по загривку, Дина тоже сказала ему что-то приятное на своем собачьем языке, и в нашем дворе воцарились мир и тишина.

И все же, несмотря на зафиксированное арбитрами соревнований «отсутствие злобности», Шани был настоящей розыскной собакой. Каждый раз, когда в нашем поселке либо окрестных селениях совершались кража, грабеж или какое иное преступление, работники милиции одалживали нашего пса и он отправлялся в краткосрочную командировку. Чутье у Шани было отменное, работал он старательно, заинтересованно, а главное, результативно — искал, находил, задерживал и обезоруживал преступников, и потому в местных криминальных кругах кляли его на чем свет стоит, многие бывшие не в ладах с законом лица боялись Шани, неоднократно угрожали его убить, а Шани работал себе и работал — ловил воришек, отыскивал украденные ими вещи, задерживал и обезвреживал грабителей, оставаясь в то же время добрым, ласковым, послушным, исключительно дисциплинированным псом. Зимой я запрягал Шани в легкие детские саночки, и он возил меня по накатанным зимним дорогам, бежал так быстро, что ветер свистел в ушах. Отец сшил для Шани удобную упряжь и иногда, шутки ради, усаживался в санки сам, и Шани, очень довольный, — он души не чаял в отце — мчал его по поселку на потеху землякам.

Шани любил музыку, ему нравились некоторые мелодии, и когда мы заводили старенький патефон и ставили пластинки, к которым он был неравнодушен — таких было две-три, — Шани прибегал со двора, садился рядом и, склонив голову набок, внимательно слушал песню. Грустные песни нравились ему больше других, особенно пес любил «Сулико». Услышав эту песню, Шани пытался подпевать, скулил. В отличие от него, Дина к музыке оставалась равнодушной, ее гораздо больше волновало содержимое собственной миски. Мои собаки любили друг друга, иногда Дина подходила к Шани, опускала голову на его спину, и в такой позе овчарки стояли долго-долго, трогательной была эта картина.

Порой идиллия грубо нарушалась забежавшей в наш двор соседской собакой, а если же подобную вольность позволяла себе какая-нибудь кошка… В таких случаях терял голову даже дисциплинированный Шани; забывая обо всем, бросался на нее, и кошку спасали только резвость да наличие поблизости какого-нибудь дерева, на котором можно было укрыться. Однажды, заметив перебегающую дорогу кошку, везущий меня Шани устремился в погоню и, невзирая на мои окрики, гнался за кошкой по всему поселку. Погоня закончилась тем, что кошка вскочила на забор, Шани прыгнул следом за ней, санки повисли на заборе, а ездок зарылся носом в сугроб.

Шли годы, Шани все чаще убывал в командировки, становившиеся все более трудными и опасными. Не раз приходилось псу вступать в схватку с вооруженными бандитами, в него неоднократно стреляли, но Шани был удачлив и продолжал выполнять свой долг. Уголовники ненавидели Шани; о его подвигах в округе ходили легенды.

Солнечным летним днем к нам во двор, открыв калитку, вошел приземистый парень в сдвинутой на затылок кепке. Я с Марком играл в шахматы, Васька с Колей сидели рядом, ожидая своей очереди. Дина выскочила из будки, залаяла; Шани пошел незнакомцу навстречу, приветливо виляя хвостом. Неожиданно парень выхватил из-за голенища сапога нож, ударил им Шани и, сжимая в руках окровавленную финку, двинулся к нам. Мы оторопели.

Выручила мама, увидевшая эту сцену из окна. Выбежав во двор, она подбежала к беснующейся на цепи Дине и спустила ее с привязи, парень бросился наутек, но от разъяренной овчарки не убежишь. Догнав бандита, Дина сбила его с ног, тем временем Васька позвал на помощь соседей, парня, оравшего «Уберите собаку!», скрутили; Дину же успокоить было непросто, оттащить ее удалось не сразу.

А Шани лежал на земле, на шее зияла длинная глубокая рана. Служебное собаководство, где был ветеринарный пункт, находилось в четырех километрах от нашего поселка, и, как назло, не оказалось ни машин, ни повозки. Нести взрослую овчарку на руках?

— Шани пойдет сам, — сказал отец. — Он дойдет. — И Шани покорно поплелся за отцом, я и трое моих друзей сопровождали раненую собаку, я с горечью и болью видел, как подмокает повязка на шее пса; капли крови падали на песок, тянулись за Шани темной цепочкой.

Шани слабел от потери крови, шатался, — видимо, ему было очень больно, но он не визжал, не скулил, покорно шагал за отцом. Но вот и ветпункт, врач бегло оглядел рану, нахмурился и отвел нас в операционную.

— Давайте поднимем его и положим на стол…

Но поднимать Шани не пришлось, из последних сил он вспрыгнул на стол сам, после чего доктор вытурил нас из операционной и закрыл дверь.

Операция продолжалась полтора часа, доктор работал без анестезии, необходимых препаратов не оказалось, но Шани, превозмогая боль, не шевелился, отец приказал ему «лежать», и Шани лежал. Бинта доктор не пожалел, замотал почему-то псу даже один глаз, а на шею надел деревянный защитный круг, мешавший Шани сорвать повязку. Полтора месяца спустя Шани вернулся в строй и, как и прежде, снова время от времени убывал в командировки, выслеживал и ловил преступников. Несмотря на полученную ножевую рану, а впоследствии и две огнестрельные, Шани так и не озлобился и за всю свою долгую жизнь ни разу никого не укусил.

Несмотря на серьезную свою профессию, Шани очень любил людей, особенно детей, с которыми охотно играл, хоть малыши порой ему и досаждали, но пес не обижался, никогда не огрызался, не стремился уйти.

Порой Шани становился задумчивым, подходил к моему отцу, которого обожал. Маму пес любил меньше, хоть она и кормила его, ко мне, моим затеям и причудам относился снисходительно. Вечерами, когда вся семья была в сборе, Шани ложился в сторонке, так, чтобы видеть всех, и поочередно поглядывал на каждого из нас, словно пересчитывал наличие и убеждался в полном «комплекте» людей, которых любил. Но мне почему-то казалось, что Шани смотрит на нас по-разному, исходя из своей оценки каждого члена семьи.

На пятнадцатом году жизни у Шани начали сдавать задние ноги, он прихрамывал, потом стал подволакивать их — возраст и старые раны давали себя знать; одна из полученных им пуль так и осталась в его теле. Предчувствуя близкую кончину, Шани ушел из дома. Предварительно он с каждым из нас попрощался, хоть в тот момент мы, конечно, этого не поняли, подходил, опускал большую голову каждому на колени, стоял, покачиваясь, с трудом удерживая равновесие, заглядывал нам в глаза.

Двое суток спустя отец нашел его в лесу. Шани лежал под кустом, большие, помутневшие глаза его были открыты, пес смотрел в сторону дома…

Дине судьба уготовила иную кончину. В один далеко не прекрасный день я с удивлением отметил, что Дина больше не лает, более того, злая-презлая собака стала… улыбаться, хоть прежде никогда этого не делала. Улыбка, какая-то неестественная, напряженная, не сходила с ее «лица», придавала собаке странный, необычный вид. Приглядевшись, я заметил, что из неприкрытой пасти Дины тонкими струйками непрерывно течет слюна. Что такое?! Быть может, съела нечто неудобоваримое? В остальном поведение Дины не отличалось от обычного: она так же настораживалась при малейшем непонятном звуке, долетавшем из-за забора, рвалась с цепи, ласкалась ко мне, однако еда в миске оставалась нетронутой — Дина явно заболела.

Встревоженный отец поехал на велосипеде к знакомому ветеринару в собаководство, вернулся очень расстроенный, в сопровождении одного из инструкторов. Инструктор остался во дворе, отец позвал меня и маму в дом, вынул из чехла малокалиберную винтовку, зарядил ее, сунул в карман коробку с патронами и, приказав нам ни в коем случае не выходить из комнаты, вернулся во двор, передал винтовку и патроны инструктору.

Дина настороженно смотрела на чужого человека, стоя возле своей будки, лаять она не могла, цепь натянула до предела; я, несмотря на запрет мамы, прилип к окну и запомнил происходившее во дворе на всю свою жизнь.

Дина увидела в руках чужака винтовку; хорошо зная страшную силу оружия — не раз видела сбитых пулями ворон, охотившихся на наших цыплят, — Дина смотрела на нацеленную на нее винтовку, и как смотрела! Потом поглядела на отца, моля о защите, понимая, что обречена; некоторое время назад Шани и Дина прогнали случайно забежавшую в наш двор бродячую собаку, закатив ей хорошую трепку. Шани в стычке уцелел, а Дина не убереглась, получила укус, а бродячая собака оказалась бешеной!

Первая пуля ударила Дину в грудь, сотрудник собаководства волновался, руки ходили ходуном. Дина пошатнулась, но на ногах устояла и вновь поглядела на отца, и не только поглядела — потянулась к нему… Выстрел. Еще выстрел. Дина вошла в будку, неспешно улеглась в любимой своей позе, свесив переднюю лапу наружу, положив на другую остроухую голову. Выстрел. Лапа дернулась…

Вечером отец с инструктором, вернувшись из леса, где закопали Дину, молча пили водку, курили; я не плакал, я в тот день впервые понял, что все в жизни преходяще, а хорошее очень быстро проходит.

Фотографии Дины у нас не оказалось, ее никогда не снимали, «фотогеничным» считался Шани. Динин поводок, ошейник, подстилка и даже сама будка были сожжены, но память сжечь невозможно, и я не забыл Дину и по сей день.

Шани страдал молча (Дину мы потеряли первой). Несколько дней он отказывался от пищи, с утра и до вечера пропадал в лесу. В конце концов Шани отыскал могилку своей подруги; пес ложился рядом, положив на неприметный холмик голову. Каждый вечер отец ходил за ним, приводил пса домой, Шани покорно шел за отцом — команды он всегда выполнял неукоснительно, независимо от того, что творилось в его добром сердце, а утром снова убегал в лес. Кончилось тем, что отец стал его привязывать — впервые в жизни — и держал на привязи все лето…

Много лет спустя в нашу жизнь вошла Капа — черно-белый кареглазый спаниель. Увидели ее мы с женой на знаменитом Птичьем рынке, где приобрести можно все что угодно, кроме разве что африканского слона, и откуда почти никто не уходит без покупки. Мы хотели завести маленьких попугайчиков-неразлучников, однако до птичьих рядов так и не дошли, завороженные обилием всевозможных собак: от крохотных пекинесов до громадных догов.

Восхищенные, с горящими глазами мы шли сквозь шеренгу продавцов и собак и, не сговариваясь, остановились возле девушки, держащей в руках очаровательного ушастика. Попугаи были тотчас забыты, ушастика, расплатившись с девушкой, я сунул за пазуху, затянул «молнию» на куртке, и теплый мягкий комочек, доверчиво прижавшись, примостился у меня на груди.

Звали собачку Капой, пряча деньги, юная хозяйка смахнула набежавшие слезинки, мы не удивились: собака в семье — это не только беспредельная радость общения, счастье, к которому привыкаешь, как к чему-то само собой разумеющемуся, но и горечь разлук, и тяжкая боль безвозвратных потерь.

Капа была обычным веселым щенком — любила играть, была очень ласкова, скулила, оставаясь дома одна, но быстро утешалась, испытывая крепость своих зубов на чем попало, прежде всего на обуви, вводя нас в расходы; в результате туфли, тапочки и ботинки перекочевали с обычного места в коридоре на полу на верхнюю полку стеллажа, для чего пришлось потеснить некоторых русских и иностранных классиков.

Книгам Капа уделяла не меньшее внимание, трепала их, рвала в мелкие клочки, усеивая ими пол. Расправлялась она и с веником, и с прочими предметами домашнего обихода, предпринимая эти и другие разрушительные действия столь последовательно, что мы с женой стали вдруг взаимно вежливы, охотно предоставляя друг другу возможность вернуться домой первым. Смысл взаимной уступчивости в пояснениях вряд ли нуждается: кто первый приходит домой, тот и берется за веник и тряпку, ликвидируя последствия Капиных проказ.

Кстати, о тряпке — ее использовать приходилось лишь на первых порах: собачка быстро поняла, что «удобства» у нее на улице, чем значительно облегчила наше нелегкое бытие. А вскоре мы переехали на дачу, где в распоряжении Капы был не только большой участок, но и лес, куда мы часто ходили гулять. В лесу Капа демонстрировала нам свои многочисленные способности.

Будучи охотничьей собакой, она страстно любила лес, и особенно водоемы, за что наши друзья прозвали ее водяной собакой. Увидев пруд или речку, Капа бежала к берегу и, зайдя в воду по грудь, начинала методично прочесывать камышовые заросли, вспугивая укрывшихся там птиц. Закончив обследование, Капа выходила на берег, подолгу плавала, испытывая от этого большое удовольствие, а закончив купание, энергично отряхивалась, обдавая нас брызгами. Мы шарахались в стороны, стараясь увернуться от искусственного дождя, Капе же наши прыжки и возгласы доставляли немало радости. Потом она начинала кататься по траве, вытираясь зеленым шелестящим полотенцем.

Подобно многим собакам, Капа была на редкость жизнерадостной, грусть, вызванная нашим отсутствием, мгновенно сменялась у нее взрывами нерастраченной энергии; стоило только нам вернуться домой, как Капа начинала прыгать и носиться по квартире, а позднее, повзрослев, реагировала на наше появление так эмоционально, что буквальным образом билась головой о наши колени, об пол, подпрыгивала, визжала, лаяла, падала от избытка чувств, коротенькие ножки разъезжались на натертом паркете. Бурные приветствия Капы тотчас же смывали усталость и напряжение; все огорчения трудового дня улетучивались, теплела и радовалась душа. С Капой было удивительно легко; когда она немного подросла, проблем у нас с ней не возникало — покладистая, открытая, бесхитростная Капа была воплощением искренности и доброты.

Глядя на Капину фотографию, вспоминая Шани, Дину, других моих собак, о которых речь впереди, я прихожу к выводу, с которым изучающие животных ученые, возможно, не согласятся: собаки, по моему твердому убеждению, способны испытывать те же чувства, что и мы, они могут радоваться, печалиться, плакать, испытывать чувства собственной вины, нечто вроде угрызений совести, проявлять недоверие, сочувствие, снисходительность, тосковать, улыбаться. Им может быть стыдно, причем не только за себя, но и за нас!

Однажды я с друзьями отправился на велосипеде за грибами. Когда отмахали по шоссе, а затем и по грунтовой ухабистой дороге километров тридцать, Николай предложил заехать в деревушку, оставить у знакомых велосипеды и идти в лес. Так мы и сделали. Хозяин, большой хлебосол, встретил нас как дорогих гостей, усадил за стол, причем вид у него был такой, будто он только что из-за стола поднялся, просидев за ним Бог знает сколько времени. Мы наскоро подкрепились, хозяин, опрокинув по случаю нашего приезда еще пару стаканчиков, основательно охмелел — пел, плясал, виртуозно щелкая деревянными ложками, потом повел гостей показывать свое хозяйство — кур, гусей, корову с теленком. Нетвердо держась на ногах, он косноязычно пояснял, стараясь ничего не пропустить: «Вот это гуски, это утки, курей я на ночь загоняю вон в тот сарай…» Хозяина повсюду сопровождала неопределенного цвета кудлатая дворняга по имени Зажига. «Странное имя», — подумал я. Мужик повторял его на все лады, потом принялся собаку ругать. Чем Зажига ему не угодила, нам, а тем более собаке было совершенно непонятно, но мужик орал, размахивая руками на весь двор:

— Зажи-га! Зажи-га!

Собака раздражала его все больше, покорная, добродушная, обвешанная репьями, обляпанная засохшим навозом, — видимо, спала где-то в коровнике. Порицая невесть за что собаку, хозяин орал и орал, хватаясь за полусгнившее крыльцо, а собака глядела на нас виновато, помахивая хвостом, словно стыдясь за горластого пьянчужку, и в добрых слезящихся глазах ее читалось: «Вы уж простите его, люди добрые. Перебрал малость. С кем не бывает?»

Все-таки плохо мы знаем собак, а иной раз кажется, что и совсем их не знаем, хотя и утверждаем, что проникли во все их собачьи тайны. Нет, многое еще для нас остается за семью печатями, многое нам просто недоступно. Иной раз создается впечатление, что собаки понимают куда больше, чем нам представляется; в том, что слух у них острее, сомненья нет, но вот загадка: быть может, я ошибаюсь, но иногда по поведению собаки создается впечатление, что она видит что-то такое, чего не видим мы, что недоступно нашему взору; много еще в поведении собак неразгаданных тайн. Взять хотя бы беспредметную, казалось бы, тревогу накануне землетрясений, каких-либо бедствий, катаклизмов — такие факты общеизвестны, и их немало. Необычно ведет себя собака, если в доме покойник; собаки скорбят, потеряв хозяев, для них это страшный удар. Некоторые псы могут дать нам кое в чем фору — они искренни, бесхитростны, абсолютно не понимают и не принимают лжи — обманутая собака просто теряется, не знает, что предпринять…

Попробуйте в порядке эксперимента ввести в заблуждение свою собаку, и вы встретите недоумение, замешательство. Несколько секунд собака будет испытующе смотреть на вас, неуверенно помахивая хвостом, — шутить изволишь, хозяин? А убедившись, что вы не шутите, растеряется: человек обманывает — такое собачьему уму непостижимо.

А мы, вольно или невольно, подчас обманываем их, фальшивим и не стыдимся после этого глядеть им в глаза. Но они прощают нам обман, они нам все прощают…

Вспомните глаза вашего песика, провожающего вас до двери. Он давно привык к вашим каждодневным уходам и все равно всякий раз тоскует и грустит, втайне опасаясь, что расстается с вами навсегда.

А как они встречают нас, когда мы приходим домой с работы, возвращаемся из командировки или отпуска! Сколько визга, неподдельной радости и счастья доставляет собаке появление хозяина! Кто еще нас встречает столь радостно и бурно — знакомые, друзья, любимые?

А кто готов выполнить любой наш приказ, выполнить не по принуждению, а с превеликой охотой?

Вероятно, мы все же не всегда их понимаем, не разбираемся в тонкостях их непростой жизни, мы очень самоуверенны, полагая, что она вся на виду. Но это не так, есть у них секреты, в которые мы еще не проникли, есть…

И конечно же каждый пес — личность, яркая индивидуальность с присущими данному индивидууму способностями, наклонностями, характером — добрым и покладистым. Впрочем, характер может быть и достаточно дурным, однако зависит это прежде всего от нас, ибо собачий характер формируем мы сами, так сказать, по своему образу и подобию.

Многое, очень многое они нам прощают. Усталость и плохое настроение, недостаток внимания. Прощают и тех, кто выгоняет их из дома, бросает на улице, бьет, прощают подлость и вероломство, несправедливость по отношению к ним и корыстолюбие: продаем же мы друзей своих, продаем! Прощают и раздражение, и гнев, который, порой неоправданно, мы обращаем против безответного существа, на котором можно безбоязненно отыграться за свои обиды, неприятности и беды, сорвать злость, чтобы, говоря по-флотски, стравить пар…

А несчастное племя бродячих собак! Взгляните им в глаза — лиха им достается в избытке: голодают и холодают, и перепадает им вдосталь пинков, палок, а то и камней. Вы никогда не задумывались над тем, отчего многие бродячие собаки сильно хромают, а то и вовсе шкандыбают на трех ногах? Кто в этом виноват? А они готовы нам и это простить, они, кого вышвырнули за дверь, лишили родного крова, еще на что-то надеются, еще не отчаялись, не разуверились в человеке, потому и взирают на нас, проходящих мимо них, умильно, униженно, ластятся: авось покажусь, а вдруг меня возьмут? Потом надежда исчезает, и глаза смирившегося с незавидной своею долей пса блещут печалью. Но никогда вы не встретите взгляда недоброго, угрюмого, злобного даже у самой несчастной, голодной, самой забитой и истерзанной людьми бездомной собаки. Да, подчас она настороженна, недоверчива — людская «доброта» испытана ею в полной мере, но стоит вам улыбнуться, и уши собачьи дрогнут, взгляд посветлеет, станет пытливым, молящим, ожидающим хоть малую толику ласки, хоть доброго слова, кусочка хлеба…

Где же мы с вами встречали такие глаза — униженные, печальные, теплящиеся тщетной надеждой — а вдруг опомнятся, заберут? Не в провинциальных ли богадельнях — пристанищах брошенных стариков?

…Собаки не способны изменить своему хозяину, бросить его беспомощного, при любых обстоятельствах они будут защищать его от врагов, не считаясь ни с чем. Если на вас нападет лев, то болонка, невзирая на свою малость и ничтожность, будет вас защищать, защищать до конца!

Однажды случилось мне заночевать в лесу. Поужинав у костра, мы с Капой улеглись спать. Я заснул быстро, а Капа всю ночь не сомкнула глаз, настороженно вглядываясь в темноту, прислушивалась к каждому шороху, вздрагивала, рычала — эта малявка стояла на посту, выполняя обязанности часового, которые ей никто не поручал. И я хорошо знал, что, если мне будет угрожать опасность, собака сделает все, чтобы меня спасти.

Я неоднократно просыпался, заставал Капу бодрствующей, пытался уложить ее рядом с собой, но собака отказывалась, она была обязана охранять мой покой и берегла его до утра.

Как и многие собаки, Капа очень не любила расставаться со своими хозяевами, и каждое расставание было драматичным. Еще задолго до моего ухода Капа по каким-то неуловимым, только ей понятным признакам догадывалась, что я собираюсь ее покинуть, сникала, тускнели, затягивались туманной дымкой выразительные карие глаза, она начинала беспокойно сновать по квартире, тонко, чуть слышно повизгивая, и этот жалобный протест становился все громче. Когда я надевал ботинки, плащ или пальто, собаке становилось ясно, что предстоит неизбежное, она ложилась на свой матрасик, раскидывала «ручки-ножки», бахромчатые уши, распластывалась и устремляла взгляд не на меня, а куда-то вдаль, взгляд ее был отрешенным, каким-то безжизненным, всем своим поникшим видом собака показывала, что задержать меня не в силах и потому с уходом моим смирилась, хотя и скорбит. Когда я уходил, она не шевелилась, но стоило запереть снаружи дверь, вынуть ключ из замка, как начинался крик — жалобный, отчаянный, громкий. Кричала Капа не переставая, уверенная, что я больше не вернусь, покидаю ее навсегда, и, прощаясь со мной, была неутешна.

Зато как же она меня встречала! Как голосила, облизывала, плясала вокруг меня на коротеньких ножках! Счастью ее и радости не было конца…

Десять лет, что Капа прожила в моем доме, промелькнули счастливой вереницей. Я был счастлив, и казалось, что так будет всегда, но, увы, так только казалось…

Как-то раз, вычесывая у Капы завязшие репьи, которые она умудрялась набирать постоянно, я сделал маленькое открытие, вызвавшее у меня не только удивление, но и острый укол тревоги: на животе собаки вздулись большие желваки. Я подумал было, что ее нажгла крапива, необычно в это лето высокая и злая, но понял, что дело не в ней. Вскоре желваки заметно увеличились, что, впрочем, никоим образом не сказалось на собачьем настроении и поведении — бедная Капа была по-прежнему веселой и жизнерадостной; я же ее оптимизм не разделял, поэтому, усадив собаку в машину, поехал с ней в ветеринарную лечебницу, где миловидная женщина-врач буквально ошарашила меня:

— Новообразование. Нужно оперировать.

Что скрывается под туманным словом «новообразование», сегодня знают едва ли не все, знал и я, но стоял оглушенный — услышанное не укладывалось в голове. Я пролепетал что-то несвязное, быть может, следует подождать, проверить. Анализы… Доктор смотрела на меня с сочувствием, но была непоколебима — промедление недопустимо.

У меня звенело в ушах, когда я вел Капу в операционную, а Капа с любопытством принюхивалась к незнакомым запахам.

— Ставьте ее на стол. Теперь положите на спину и свяжите ноги. — Автоматически я выполнил требования женщины в белом халате, когда же связывал Капе ноги широким бинтом, столкнулся с ее взглядом! Двадцать лет прошло с того проклятого дня, но я помню расширенные страхом собачьи глаза: что же ты со мной делаешь, хозяин? Своими руками связываешь! На что обрекаешь?!

Капа все поняла…

Неделю спустя она уже бегала по больничному двору, прыгала вокруг меня весело и беззаботно, как и прежде, я гладил ее, стараясь не глядеть на кривые малиновые рубцы, оставшиеся на месте желваков. Мы вернулись домой счастливые, но счастье было недолгим: страшные желваки выросли снова. На мой вопрос о повторной операции врач покачала головой — бесполезно, на внутренних органах прощупываются такие же. Их много. Самое лучшее — усыпить…

Усыпить! Безобидно слово, придуманное в утешение близким; все мое существо воспротивилось этому. Мы вернулись домой, и Капа не понимала, чем озабочены, почему печалятся хозяева, старалась нас утешить.

Вскоре она стала угасать — слабела, на улицу я выносил ее на руках. Свои дела Капа делала, не принимая обычную позу, а стояла как истукан, но все, что полагалось, выполняла исправно. Дальше было все хуже и хуже, сознание собаки затуманилось, и я жалел, что не последовал совету доктора. Нет, все же я поступил правильно, еще несколько недель Капа оставалась со мной…

А собаке становилось все хуже и хуже, начались боли, мучилась она ужасно, видеть ее муки было невыносимо, и мы повезли Капу в ветлечебницу, чтобы положить конец ее страданиям. Капа лежала на заднем сиденье машины безучастная, молчала. Я осторожно опустил ее на стол врача, тот набрал в большой шприц бесцветную жидкость, я поцеловал Капу и вышел из комнаты. Вскоре врач позвал меня обратно, я вошел, Капа лежала неподвижно…

Домой мы ехали молча, я не смог вести машину — перед глазами стояло маленькое жалкое тельце, вытянувшееся на белом столе.

После этой трагедии мы решили собак больше не заводить, слишком тяжело расставанье с дорогим тебе существом. Но жизнь берет свое, и через пять лет…

Возвратившись с работы, я нашел на своей постели черную каракулевую шапку. Откуда она взялась и зачем понадобилась летом? Подойдя поближе, я увидел курчавую-прекурчавую собачку, которая крепко спала. На столе лежала записка жены: «Это Габби. Очень важная особа».

Я сел на постель, коснулся рукой спящей, она тотчас пробудилась, моментально облизав мне лицо и руки. Собачка так обрадовалась моему появлению, что хоть и падала то и дело, нетвердо держась на ногах, кувыркалась, все же вставала и вновь устремлялась ко мне. Обхватив передними лапками мою руку, собачка крепко держала ее, не выпуская, и вылизывала, вылизывала, потом, не прерывая своего занятия, вдруг присела, и по покрывалу поползла янтарная струйка. Что поделаешь — дитя есть дитя…

Когда вернулась с работы жена, выяснились некоторые подробности: во-первых, оказалось, что Габби — пудель, во-вторых, что брюнеткой она будет недолго, до первой стрижки, а вообще-то должна быть пепельной, в-третьих, что она иностранка, представительница знатного рода, а полное ее имя Ян-Габби-Нут. Ни больше ни меньше!

Габбичка была очаровательным щенком со всеми присущими ее возрасту позитивными и негативными моментами, причем последних почти не было, если не считать потери кое-каких вещей, оказавшихся доступными ее острым зубкам, и большого количества естественного происхождения пятен на паркете, которые легко удалялись с помощью совка и тряпки.

Вскоре произошла метаморфоза: из черного каракулевого кокона вылупился прекрасный мотылек, превращение это было для нас с женой неожиданным, хотя мы знали, что собачка должна сменить окраску. До Габби пуделей мы никогда не держали, знали о них очень мало. Было известно, что собаки этой породы сообразительны, очень послушны, артистичны, их часто можно видеть на арене цирка, в кино, где они умиляют зрителей своими трюками. Некоторые люди считают пуделей самыми умными, обаятельными и привлекательными собаками. Веселые, внимательные, беспредельно преданные хозяину, очень темпераментные, нервные, порывистые и ласковые, они любят играть и сами придумывают себе игры, приглашая человека принять в них участие.

Зная все это, я понятия не имел, до какой степени пудели меняются после первой стрижки. Мы с женой попросили хорошую знакомую постричь собачку, но получилось так, что нам понадобилось срочно на несколько часов уехать именно тогда, когда Габби начали стричь. Весь процесс, кстати сказать нелегкий для участвующих сторон, происходил, таким образом, во время нашего отсутствия. Мы вернулись, когда все было закончено, и ахнули: к нам бросилось длинноносое серенькое существо и запрыгало вокруг нас. Перемена была столь разительной, что мы, хотя и пребывали в далеко не радужном настроении — были для этого веские основания, не удержались от смеха и хохотали до тех пор, пока парикмахерша, заядлая собачница-пуделистка, не упрекнула нас в бессердечности: Габби может подумать, что вы смеетесь над ней, и обидится…

Но Габбичка не обиделась, она вообще никогда на нас не обижалась. С того дня Габби изменилась не только внешне — став настоящей красавицей, она совершенно иначе повела себя в обществе. Когда мы выгуливали ее, Габби держалась с исключительным достоинством, не шла, а вышагивала, вытягивала лебединую шейку, переступая изящными лапочками, на которых был выстрижен каждый пальчик. Прохожие восторгались красивой собачкой, а польщенная Габбичка с независимым видом дефилировала перед ними, хотя рефреном повторяющиеся слова «Какая красивая собачка» должным образом оценивала, воспринимая их с видимым удовлетворением.

На людях Габбичка держалась как английская леди, дома же, по выражению нашей соседки Наташи, превращалась в «летающую тарелочку», ибо, когда затевала игры, а в играх она была неутомима и изобретательна, «летала» по квартире, совершая гигантские прыжки, прыгая со спинки кресла на тахту, оттуда кому-нибудь из нас на плечо, запрыгивала куда-нибудь повыше, причем это прыгание, идущее в сумасшедшем темпе, могло продолжаться часами. Очутившись в сквере, во дворе, в поле, Габби самозабвенно носилась взад и вперед и была неутомима. Оказавшись на лугу в густой траве, Габби шныряла в травяных джунглях, время от времени высоко подпрыгивая, как заяц, чтобы сориентироваться на местности, потешно взмахивала ушами.

Очень смышленая собачка быстро научилась разным нехитрым командам. В Москве периодически проходили выставки собак, многие их владельцы готовились к выставкам заблаговременно, затрачивая массу сил, времени и денег ради того, чтобы их любимцы получили какие-либо награды. Мне заниматься этим было недосуг, супруга тоже была постоянно занята, но однажды все-таки не устояла и вместе с Наташей повела Габби на выставку, где та промаршировала перед трибунами, и судьи, посовещавшись, присудили ей за красоту Большую золотую медаль. Сидевшая на трибуне для зрителей Наташа от избытка нахлынувших чувств и волнения расплакалась, что же касается медалистки, то она держалась индифферентно, была совершенно невозмутима, зато, вернувшись домой, вознаградила себя за проявленную сдержанность и «летала» по квартире до полного изнеможения.

Габби была очень веселой и жизнерадостной собачкой, дома она постоянно улыбалась всем нам вместе и каждому в отдельности, однако стоило ей выйти в город, поведение ее тотчас же менялось.

В те годы я много ездил по стране, бывал и за рубежом, по нескольку месяцев жил в Сибири и республиках Средней Азии. Письма писать ленился, звонил домой по телефону, и всякий раз Габби догадывалась, с кем говорит жена, прыгала ей на колени, утыкалась остреньким черным носиком в трубку, силясь услышать мой голос. В таких случаях жена просила меня сказать Габбичке пару слов, я, конечно, говорил, Габби внимательно слушала, вертела головой, пытаясь понять, куда запропастился ее хозяин и как он умудряется ей что-то говорить, оставаясь совершенно невидимым.

Когда мы были дома, Габби была очень счастлива; от нее исходило теплое, незримое облачко, оно обволакивало нас, и сердцу становилось легко и спокойно. Вероятно, некоторые читатели сочтут меня чрезмерно увлекающейся натурой, проще говоря, выдумщиком, но я твердо убежден, что не только мы влияем на собак, но и они в той или иной степени влияют на нас, причем весьма и весьма положительно. Происходит это, например, когда хозяин или хозяйка заболевают.

Мне выпало перенести очень тяжелую болезнь, посчастливилось, как говорится, вернуться с того света. И не однажды. И в том, что я еще хожу по земле, не последнюю роль сыграли мои собаки, в частности Габби. Когда я лежал в больнице, жена приезжала с ней меня навещать. В палату Габбичку конечно же не пускали, но этого и не требовалось, я подходил к распахнутому окну, любовался бегающей по больничному парку собачкой, жена брала Габби на руки, я ее окликал, а она, увидев меня, начинала вытворять такое… Когда, выписавшись из больницы, я лежал дома, Габби ни на минуту не оставляла меня одного, ласкалась, разыгрывала специально для меня какие-то сценки, показывала, как она подкрадывается к голубю, преследует кошку. Если же я уставал, Габби усаживалась у постели, я дремал, поглаживая собачку, а она не сводила с меня внимательных глаз. Когда я засыпал, Габби потихоньку влезала на постель и примащивалась у меня в ногах. Видел бы это лечащий врач! Впрочем, дома по этому поводу тоже возникали осложнения — жена, любящая животных не меньше меня, категорически запрещала собаке залезать на постель, строго выговаривала ей за подобные провинности. Габби с виноватым видом терпеливо выслушивала нарекания и даже хвостик поджимала — что было ей несвойственно, хвостик всегда был воинственно поднят, — а я украдкой подмигивал Габби: мол, ничего, обойдется. Габби, конечно, подмигнуть мне в ответ не могла, но всем своим видом показывала, что стоит жене уйти, и она тотчас окажется рядом со мной на постели. Так и случалось: едва жена закрывала за собой дверь, пожелав мне спокойной ночи, Габбичка прыгала на постель, крутилась, устраиваясь у меня в ногах, и крепко спала всю ночь, нередко — на спине, раскинув в стороны «ручки-ножки», напоминая крупного цыпленка табака, но стоило ей услышать шаги за дверью, Габби прыгала в кресло — ее законное место, невинными глазками смотрела на вошедшую жену и улыбалась…

Я уже говорил, что любящая своего хозяина собака готова в любой момент защитить его от врагов. Габбичка в этом отношении исключения не составляла. Нередко перед праздником Победы ко мне приезжали журналисты — корреспонденты газет, радио, телевидения, работники различных изданий, приезжали, чтобы взять интервью, послушать воспоминания фронтовика-ветерана о Великой Отечественной войне.

Одно из таких интервью состоялось вскоре после моего выхода из больницы. Приехали телевизионщики, установили свою аппаратуру, усадили меня в кресло, Габбичка тотчас же устроилась у меня на коленях, так как считала, что гости приходят прежде всего к ней. Я начал рассказ, чуть слышно зажужжала камера, бойкая журналистка засыпала меня вопросами, на которые я отвечал более-менее исчерпывающе.

Девушка рассыпала комплименты внимательно следившей за происходящим собачке, собачку же очень раздражал микрофон, который корреспондентка поминутно совала мне в лицо. Честно говоря, микрофон раздражал и меня, но я терпел, вежливо улыбался и что-то там говорил. Габбичка, усмотрев в микрофоне источник повышенной опасности, накалялась все сильнее и, дойдя до точки кипения, ринулась на наглую круглую штучку, то и дело рвущуюся к хозяйскому носу, и легонько тяпнула ее, вызвав смех всех присутствующих в комнате. Я полагал, что этот эпизод непременно уберут, но телезрителям показали все, как было…

Габбичка прожила в моей семье десять лет, пролетевших как один счастливый день. Затем, как всегда неожиданно, пришла беда, и Габбички не стало. Болезнь сожгла ее в считанные часы. Габбичка скончалась на моих руках, страдала перед смертью страшно, но держалась из последних сил. Лежала, распластанная на своем матрасике, и тихо стонала. Я гладил ее, однако не был уверен, что собака ощущает прикосновение моих рук, похоже, она была в беспамятстве, но, тем не менее, едва я касался ее исхудавшего тельца, стоны на какое-то время прекращались. Но вот Габбичка открыла кроткие свои глаза, затуманенные болью, глубоко вздохнула и улетела туда, откуда еще никто не возвращался.

А сейчас у меня живет Шерри, ласковый шустрый пуделек. Безвольная и покорная эта собачка больше всего любит, чтобы ее носили на руках. И незримое теплое облачко снова витает в моей маленькой квартирке. Шерри трудно входила в жизнь, тяжело болела, дважды чуть с ней не рассталась, но с удивительным мужеством переносила все медицинские процедуры — многочисленные вливания, болезненные уколы и ни разу не взвизгнула, не заплакала, не запротестовала.

Я очень люблю собак и, кажется, понимаю их. Это удивительные создания, достойные нашей любви. Они добры и любвеобильны, Бог вознаградил в них недостаток разума избытком чувств, хотя и разум здесь, что бы ни говорили оппоненты, безусловно, присутствует. Мало того, пусть со мною многие не согласятся, но я считаю, что у собак есть душа.

«Сомнительное все же выражение „Злой как собака“, — заметил однажды журналист Юрий Соколов. — Собака в принципе добрейшее и вернейшее существо. Злиться, кусать, терзать собак научил человек — самый крупный специалист по этой части после крокодила…»

…Не знаю, сколько рубцов оставил в моем сердце тяжелейший трансмуральный инфаркт, но четыре незаживающие зарубки есть на нем точно. Их оставили Шани и Дина, Капа и Габби. Они глубокие, эти зарубки. И они кровоточат…

Глава десятая Любой ценой!

Мы стали какими-то толстокожими, нами овладело безразличие, нас уже не волнуют бесчисленные убийства и кровь на кино- и телеэкранах, постоянное присутствие в различных вариациях слова «смерть» в газетных сообщениях. На кровавые междоусобные вакханалии мы взираем почти бесстрастно, на повседневные грабежи и убийства не реагируем; мы привыкаем к вспышкам терроризма, к войнам, нас не пугает страшная статистика дорожно-транспортных происшествий, аварий, несчастных случаев, гибель десятков тысяч людей. Похоже, мы притерпелись ко всему этому, пообвыкли…

Осенью в светлой березовой роще повстречал я веселую компанию. Хорошенькая девушка насмешливо заглянула в полупустое лукошко:

— Не повезло, да? Идите на поляну, там найдете кое-что поинтереснее грибов.

Продираясь сквозь густой малинник, я слышал странные звуки, было в них что-то тревожное, чуждое багряному лесу. Я раздвинул кусты — на толстом суку висела привязанная за ноги собака и протяжно стонала. Резанув веревку, я опустил собаку на пожухлую траву и остолбенел — во лбу несчастной торчал здоровенный гвоздь!

Трясущимися руками я пытался его выдернуть, собачка тихо всхлипывала. И тогда я горько пожалел, что нет у меня в руках автомата…

Многие наши беды начинаются с бед, обрушившихся на животных. Животные — чуткий барометр, давно уже предупреждающий нас о кризисе. Нормальное, цивилизованное, благополучное государство и к животным относится соответственно, видя в них равноправных членов общества. Если же люди начинают относиться к братьям меньшим плохо, наступают тяжелые времена, грядет кризис.

Из писем в редакцию газеты «Зов» — органа Российского общества покровительства животных:

Письмо из Москвы. «68-летняя москвичка Надежда Ивановна Ларина, отдежурив в оранжерее Лефортовского парка, возвращаясь домой, увидела сидевших у костра троих парней. Подойдя ближе, старушка ахнула: в гаснущем кострище тлела обгоревшая песья тушка — лапы стянуты проволокой, туловище непомерно вздуто. Рядом валялся велосипедный насос».

Письмо из Владивостока. «Всю ночь под окном отчаянно вопила кошка. Утром сосед-фронтовик вышел на улицу. Вернувшись — упал. Инфаркт. А кошка продолжала кричать, болтались на жилочках выдавленные глаза…»

Письмо киевлянина А. Григоренко. «Мальчишки распяли котенка, прибили лапки к дереву. Я освободил страдальца, отогнал мучителей, а те смеются: „Уйдешь, дедуля, мы его опять на место прибьем“».

Письмо без обратного адреса. «Подросток Тимохин, заманив на чердак маленького мальчика, прикончил его кирпичом. А начинал с истязания кошек и собак, потом захотелось большего».

Письмо из Подмосковья. «Истопник Бубыкин развлекался: швырял котят и щенков в топку. Затем разнообразил свой репертуар: облил бензином пуделька и чиркнул спичкой. С воем металась по улице охваченная огнем собачка, билась в истерике старуха хозяйка. Были неприятности и у Бубыкина, его штрафанули аж на 20 рублей».

И снова письмо из Москвы. «Столичный школьник Коля Хромин ловил кошек и опасной бритвой вскрывал, посмеиваясь, корчащееся в муках животное. Потом принялся за детишек, усаживал их на раскаленные калориферы парового отопления, крепко держал и довольно ржал, когда те дергались и кричали от боли…»

Письмо из Вологодской области. «В деревнях великовозрастные бездельники уводят колхозных лошадей и, загоняв до полусмерти, бросают их в лесу, предварительно выколов глаза. Шпарят крутым кипятком поросят и коз, пришибают камнями кур, гусям и уткам суют хлебный мякиш, начиненный толченым стеклом».

И таких писем — тысячи, десятки тысяч…

Однажды летом внимание прохожих на одной московской улице привлекла небольшая группа возбужденных мальчишек. Они с любопытством наблюдали за странными маневрами голубя. Сизарь и впрямь вел себя необычно: садился на крышу трехэтажного дома, затем мячиком катился по ребристому скату, срывался вниз, неуклюже барахтаясь в нагретом воздухе, но у самой земли расправлял крылья, взлетал — и все начиналось сначала.

Дети дружно подбадривали незадачливую птицу — кричали, свистели, смеялись; недоуменно улыбались и взрослые. Кто-то осведомился у одного из подростков о причинах столь непонятного поведения голубя и получил исчерпывающий ответ:

— Этот голубь — акробат. Сашка ему ножницами лапки отчекрыжил.

— Отрезал! Зачем?!

— Для смеха. Видите, как кувыркается?

Видим. И не то еще видели. Вдосыта насмотрелись, а наслышались и того больше. Губят «братьев меньших» повсюду, уничтожают все кому не лень, истязают живые беззащитные существа, способные чувствовать, любить и страдать. Десятки лет подряд отечественные средства массовой информации сообщают нам нерадостные вести: животных бьют, калечат, убивают. Народные умельцы, занимающиеся так называемой индивидуальной трудовой деятельностью, превратили кровавые забавы в источник дохода, раздевают ласковых и доверчивых жучек, бобиков и мурок, превращая их в пышные воротники зимних пальто, модные лохматые шапки. В городах и поселках кошек и собак неутомимо и бойко отлавливают государственные служащие, получая за это зарплату. Синемордые, смердящие перегаром верзилы грубо вырывают поводки у детей и старушек, железными клещами хватают болонок, такс, добрейших спаниелей с длинными родословными и без оных, с размаху швыряют их в душегубки, невзирая на мольбы и плач осиротевших владельцев. В сельской местности за домашними животными гоняются с дубьем, с топорами, вилами, палят по ним дуплетом — не дробью — картечью. Животных умышленно сбивают и давят автомашинами не только в городах, но и на загородных трассах: расплющить в кровавый блин растерявшегося зайчишку, ослепленную фарами лису или тихохода-ежика отдельные водители почитают своеобразной доблестью.

— Однажды я ехал на автомобиле по Филадельфии, — вспоминает известный писатель Илья Штермлер, — внезапно водитель резко затормозил — по обочине скоростного шоссе, намереваясь пересечь его, шествовало семейство барсуков. Было это почти в самом центре большого современного города, движение сумасшедшее, сплошной поток машин, и тем не менее сидевший за рулем американец остановился, пропуская потешно переваливающихся с боку на бок зверьков. И никто позади не сигналил, не подгонял, шоферы терпеливо ждали, когда процессия перейдет автостраду.

Я удивился, но для американца происшедшее было естественным, он просто не представлял себе, как можно сбить автомашиной живое существо, отнять у него самое драгоценное. И животные в Америке, видя внимательное и бережное отношение населения, чувствуют себя вольготно, людей не боятся, доверчиво подходят к ним, позволяют себя погладить. Ярко окрашенные попугаи смело садятся на плечи прохожих, выпрашивая угощение. Ну как тут не вспомнить наши ухабистые дороги, на которых то и дело попадаются останки раздавленных собак, кошек и голубей?! Неужели нельзя хоть чуть-чуть снизить скорость, объехать растерявшееся живое препятствие или в крайнем случае притормозить? Печально, но почти никто этого не делает, предпочитая оставить на выщербленном, грязном асфальте густое кровавое пятно…

А скольких собак и кошек хозяева выбрасывают из теплых квартир, обрекая недавних питомцев на голод, прозябание и в конечном итоге неминуемую гибель?

В фильме Киры Муратовой «Астенический синдром» есть эпизод, бьющий прямо в душу. Женщина медленно идет вдоль шеренги приземистых клеток, с ужасом высматривая среди затравленных, полузадохнувшихся от скученности и жары, изнывающих от голода и жажды, схваченных на улицах Москвы псов свою собачку. Впихнутые в набитый до отказа решетчатый контейнер, стиснутые так, что кости трещат, в три пласта лежат они друг на дружке, терпеливо и безропотно ожидая конца.

Чьи-то любимцы и баловни, начесанные и ухоженные, с кокетливыми цветными ошейниками, которые потом сдерут с остывающих трупов и отдадут на толкучке за стакан дрянного вина, соседствуют с кудлатыми, грязными, бездомными бродягами. Разом выдернутые из привычной обстановки, внезапно оказавшиеся в смрадной духоте узилища, за толстыми прутьями ржавой решетки, они покорно ждут своей гибели, понимая, что она вот-вот грядет, что она неотвратима!

Их глаза!

Жалкие, слезящиеся, они оставляют безучастными лишь осипших от водки ловцов с проволочными удавками, подвешенными к потертым ремням гирьками, которыми «охотники» с маху глушат «дичь», да шипастыми клещами-ухватами — орудиями лова. Невозможно без содрогания встречать полные боли и мольбы взгляды обреченных животных, многие из них пребывают в каком-то трансе, похоже, что они уже там, в запредельном… Жертвам не дано говорить, но это и не нужно жалкими, лишними будут слова…

Тусклые, заплаканные глаза взывают к нам из-за решетки.

Что же мы делаем, люди! На что и за что обрекаем беспомощных? Кто же у нас в конце концов вершит судьбы домашних животных? Вправе ли называться человеком бездушная тварь, не внемлющая несущемуся из клеток воплю? Способно ли это двуногое сочувствовать существу столь же ранимому, как мы, могущему подобно нам любить и страдать, не устающему на протяжении всей истории рода человеческого восхищать нас беспредельностью своей дружбы, беззащитной преданностью и постоянной готовностью к подвигу, к самопожертвованию ради нашего блага?

Губим несчастных, не способных себя защитить, убиваем бескорыстных и преданных друзей, которым мы стольким обязаны. Благодарное человечество собакам памятники ставит, а мы в их умные головы гвозди заколачиваем! «Животные, — писал Генри Бестон, — иные народы, вместе с нами угодившие в сеть жизни… Такие же, как и мы, пленники земного великолепия и земных страданий».

У многих людей отношение к животным (прежде всего к домашним) исключительно потребительское, собаки и кошки для них никакой ценности не представляют: шашлычок из такой животины не приготовишь, опять же она, стерва, не доится и на колбасу ее не пустишь, а ежели животные в пищу не употребляются, они просто не нужны, ибо являются паразитирующими дармоедами и посему подлежат поголовному уничтожению. Именно подобными воззрениями некоторых представителей властей предержащих и оправдывается систематическое преследование и истребление домашних животных во многих градах и весях.

«Трудно живется в России и другим домашним животным. „Государство, где жестоко относятся к своей скотине, обречено быть вечно нищим“, — говорил Лев Толстой. А мы давно забыли, что коровы, овцы — наши кормильцы, уничтожили само это доброе понятие…

В грязных, с провалившимися потолками и разрушенными, открытыми всем ветрам стенами сотнями стоят некормленые и непоеные стада животных. Или просто кормить нечем, или „работяги“ — пьяницы. И стоят по грудь в навозной жиже, подвешенные на многокилограммовой железной цепи — страдающие в нечеловеческих мучениях живые существа, былая слава России.

Не раз сообщала наша печать о печальной участи коров, предназначенных на убой. По пути на мясокомбинаты — а крупный рогатый скот зачастую отправляют туда своим ходом, и перегон занимает несколько суток — животных не кормят. Голодными остаются они и на мясокомбинате, где, находясь в „камере предварительного заключения“ энное количество времени, покорно ожидают своей очереди к забойщику. В результате слабые погибают, так и не добравшись до пункта назначения, а остальные теряют в весе едва ли не половину.

Бойня! Свою кончину животные чувствуют загодя. Когда их выводят из коровника, на глазах слезы. Убитое страхом животное думает только о своей предстоящей смерти. В этот момент в его организме происходят мощные химические процессы. Вырабатывается так называемый гормон страха, ужаса. Все это остается в будущем мясе и попадает на стол к человеку.

Ну, что нам животное, ведь не нас же режут и убивают, выращивая на грандиозных „фабриках смерти“! Мы не хотим лишний раз подумать, позаботиться о том, чтобы избавить животных от мучительной пытки смертью. Наша страна единственная в Европе, не подписавшая Страсбургскую конвенцию 1959 года о безболезненном забое домашних животных.

Идите на бойню. Там вы физически ощутите ужас и боль, и вам станет страшно. Ведь недаром человек работает на бойне два, ну от силы три года. Больше не выдерживает — невозможно смотреть в глаза животным»^[8].

А что творится в науке, какие, с позволения сказать, опыты проводят некоторые ученые? Куда там инквизиции с ее примитивным средневековым арсеналом! Страшны и наши виварии, где 90 % опытов над животными делается не ради науки, а ради диссертации, диплома, звания. Иные «опыты» длятся годами, пока смерть не избавит страдальцев от мучений.

Собак, кошек, кроликов, морских свинок садисты в белых халатах не обезболивают, никакой анестезии не производится: их распинают на операционных столах, прибивают гвоздями к доскам, ошпаривают кипятком, обливают различными кислотами, травят ядами, а затем приводят в чувство и продолжают «исследования».

Собаки от сумасшедшей боли съедают себе лапы, кошки в конвульсиях когтями вскрывают себе животы, обезьяны изгрызают собственное тело, убивают друг друга.

«Бессловесное существо способно страдать так же, как и мы, — говорил выдающийся гуманист Альберт Швейцер. — Истинная глубокая человечность не позволяет нам равнодушно относиться к их страданиям».

Прекрасные слова!

Сегодня наши военные базы, сверхсекретные оборонные заводы и космодромы, куда еще вчера иностранцам, равно как и большинству наших соотечественников, вход категорически воспрещался, открыты для средств массовой информации. Однако попробуйте посетить наши виварии в институтах, лабораториях, академиях — ничего не выйдет: не пустят. Спрашивается — почему?

Да потому, что пилим, дробим, раскалываем молотком живую кость, проламываем черепа с живыми глазами, копошимся в мозгу, костях, мышцах, во внутренних органах, рвем, удаляем, ломаем, обжигаем огнем, холодом, поражаем током, а чтобы несчастные мученики не дергались и не мешали своим палачам, вместо анестезии животным вводится нервно-парализующий яд, надолго сохраняющий ощущение боли. А чтобы вопли терзаемых животных не мешали «ученым» работать, перерезаем несчастным голосовые связки.

Жестокость уличная, жестокость «научная»… Стоит ли сетовать на жестокость уголовников, на многократно возросшую и продолжающую возрастать преступность в стране? А между прочим, 90 % преступников, осужденных за убийство — самое страшное преступление против человека, начинали свои ужасные деяния с истязаний и убийств животных.

Вносят свой «вклад», подливают масла в огонь и телевидение и кино. 8 ноября 1981 года Центральное телевидение в рубрике «Впервые на телеэкране» побаловало нас художественным кинофильмом «Псы». Авторы сценария Аркадий Красильщиков, Дмитрий Светозаров, режиссер Д. Светозаров, студия «Панорама», Ленинградское отделение кинофонда СССР. Жестокость, презрение к чужой жизни, к живому продемонстрировал этот кинофильм, сделанный умелыми руками профессионалов, явил зрителям не только хорошую игру актеров, но и смакование изощренного изуверства, апофеоза жестокости.

Один за другим сменяются мерзкие натуралистические эпизоды. Выясняя сложные отношения между собой, герои фильма на протяжении длительного времени уничтожают собак. Гремят дружные залпы, свистят пули, вспарывает горячий воздух пустыни крупная картечь, палит многозарядный карабин, строчит и строчит автомат, обливаясь кровью, кричат, визжат, скулят и корчатся в предсмертных судорогах наши четвероногие друзья — отвратительный парад смерти, гимн уничтожению, варварскому истреблению живых существ, повинных лишь в том, что хозяева бросили их в мертвом городе на произвол судьбы.

Я прошел всю Великую Отечественную, воевал, как говорится, от звонка до звонка и сам выполнял постылую солдатскую работу, однако и мне, повидавшему более чем предостаточно, тяжко было смотреть на творившееся на экране. Создатели фильма с каким-то дьявольским наслаждением смаковали кровавые сцены, вакханалия истребления животных подавалась не единожды, на это палачество и изуверство было затрачено немало пленки и — соответственно — экранного времени. Авторы то и дело возвращались к любимым своим сюжетам, демонстрируя крупным планом мечущихся в предсмертных судорогах, истекающих кровью лучших друзей человека, показывали вороха содранных с них окровавленных шкур, видимо совершенно не понимая, что их фильм нацелен прежде всего против человека, причем угрожает не столько его человеческому достоинству, сколько непосредственно самой его жизни.

Сознавая, что понравится их уродливое детище, безусловно, не всем, авторы фильма, рассчитывая на полный кретинизм зрителей, беззастенчиво снабдили фильм «разъяснительными» титрами, утверждавшими, что во время съемок «ни одно животное не пострадало». Даже если поверить этой небылице, то как оправдать разнузданную пропаганду насилия, обрушенную на нас с телеэкрана? И где гарантия, что миллионы детей, увидевших этот фильм, не вырастут живодерами, бандитами и убийцами?

Кризисная ситуация в стране, бешеный разгул преступности, война в Чечне, всплески терроризма — неплохой фон для человеконенавистнической картины, показанной нам Центральным телевидением. Удручающее состояние экономики, падение нравственных устоев, величайший моральный кризис, переживаемый народами России, — все это непосредственным образом отразилось на судьбах ВСЕХ без исключения животных, обитающих на нашей территории, — домашних и диких.

Что мы с ними только не выделываем, а они любят и продолжают нас любить… Они верят нам беспредельно, тянутся к нам в трудную минуту, причем не только домашние животные, но и дикие. Немало известно фактов, свидетельствующих об этом, — подбитые, израненные птицы и звери идут к человеку за помощью, это общеизвестно: сам я был свидетелем того, как получивший несколько ранений дельфин подплыл к пляжу, где его нашли и оказали ему помощь отдыхающие, после чего дельфин приплывал к этому пляжу регулярно, и местные медики смазывали ему раны зеленкой и даже наложили несколько швов, причем без всякой анестезии, а дельфин терпеливо вынес эти болезненные процедуры. Когда раны затянулись и дельфин поправился, он все лето подплывал к знакомому пляжу, радостно провожал и встречал яхты и прогулочные шлюпки, выражая благодарность спасшим его людям.

А вот еще одна история, происшедшая с животным, обитающим на суше.

В пригородной электричке чего только не услышишь! Но такое…

Читать не хотелось, и я бездумно провожал взглядом проплывающие за немытым окном перелески, голубые блюдца озер, потемневшие от дождя и снега дачи, узкие станционные платформы, а сидящий напротив меня пожилой крестьянин с изрытым глубокими морщинами лицом и короткой седой бородкой неспешно разматывал нить рассказа, постоянно прерываемого его спутником, плечистым лохматым парнем в яркой футболке и потертых залатанных джинсах.

— Весной к моему соседу племянник приехал погостить, врач. Наши деревенские, конечно, обрадовались и потянулись к нему — каждый со своей хворью. Приезжий, мужик хороший, никому не отказывал и чем мог помогал. Однажды утром и я к нему заскочил, фронтовая рана заныла.

Захожу, поздоровался, а доктор в избе один, хозяева накануне в город укатили. Начал я было выкладывать, зачем явился, да вижу — приезжий вроде бы не в себе, волнуется. Потом малость успокоился, поглядел мою ногу, кое-что присоветовал и говорит: «Я вас слушал, теперь вы меня послушайте…»

На рассвете поскреблись в дверь — громко так, настырно.

Приезжий пошел отворять, думал, кошка. Коты по весне, известно, дуреют, ночами концерты закатывают, а притомившись, домой бегут. Откинул доктор щеколду, а у крылечка собака большущая — соседская или приблудилась откуда-то. Доктор двери распахнул — заходи, коли пришла, а та не идет, уставилась на него, смотрит… «Ну, не хочешь — как хочешь». Доктор притворил дверку и пошел досыпать. Только лег, а собака в дверь обратно скребется.

Снова доктор встал, вышел в сенцы, собака на другом месте стоит, отбежала, значит, когда он дверь открывал. Отбежала она еще метров на пять, остановилась и оглядывается. И так до трех разов. Похоже, зовет куда-то, решил приезжий, вернулся в избу, оделся, снова вышел — псина ждет. Потом потрусила к лесу, то и дело останавливалась, глядела — идет человек за ней или нет. Кличет, подумал доктор, похоже, беда стряслась, кто-то ногу подвернул или с сердцем плохо. Слыхать ему приходилось, что собаки людей выручали — раненых солдат на войне, в лесу заплутавшихся.

Шел доктор за четвероногим провожатым, шел, попетлял изрядно по чащобе, умаялся, а собака все оборачивалась, поджидала. Возле поваленной грозой ели пес остановился, сел, задрал лобастую башку к небу и завыл. Приезжий подошел поближе и видит — лежит под деревом другая овчарка, а кругом кутятки попискивают, мокрехонькие, только, видать, народились. Доктор пошарил в карманах, подосадовал — курево на столе осталось — и вдруг понял: неладное творится, что-то не так…

Сел на пенек, вгляделся, а бедная животина никак не опростается, один дитенок — последыш — ненормально идет, впоперек. Помочь надо скорее, но как? Раскинул доктор мозгами, сообразил, что делать, стал на коленки и на провожатого своего глянул: боязно все-таки, не хватанул бы — зубищи… Но тот сидел смирнехонько, только дышал тяжело. А самка пластом лежала, глаза закатила, с вываленного языка слюна бежит — совсем доходит, болезная.

В общем, сделал доктор что положено, последыша завязшего вытащил, положил к набухшим сосцам, палой листвой руки обтер, повременил малость — может, еще кутенок объявится — и потопал к дому. Серый сопровождающий впереди бежал, дорогу указывал. На опушке остановился: дальше, мол, сам дойдешь, вон она, деревня.

«Ну, прощай, знакомый». Хотел было доктор провожатого своего по загривку потрепать, да тот оскалился, назад прянул. «Вот она, благодарность собачья, — вздохнул доктор. — Все как у нас…»

Перед отъездом рассказал доктор хозяину о случившемся, тот подергал сивые, прокуренные усы, удивился шибко:

«Повезло тебе, племяш, крепко повезло. Овчарок в наших краях не сыщешь, бандюгам ты помощь оказал».

«Волк?! Быть того не может!»

Электричка подходила к станции, попутчики мои направились к выходу, а я долго думал об услышанном и, в отличие от парня в футболке, посмеивавшегося всю дорогу, в реальности этой истории не сомневался — в трудной ситуации животные нередко идут к нам, ищут у нас спасения. Не гоните же их, не отказывайте им в помощи.

Никогда!

И всегда, везде и повсюду защищайте соседствующие с нами на планете живые существа — эти бесценные ценности. Защищайте любой ценой…

ЮРИЙ БОРИСОВИЧ ИЛЬИНСКИЙ вырос в маленьком подмосковном поселке, проводя свободное время в густых лесах, на берегах спокойных рек и синих озер. В доме, помимо собак и кошек, постоянно жили различные звери и птицы, общение с которыми доставляло мальчику немало радостей, а порой и волнений.

В первый день войны, прямо из 9-го класса Юрий ушел добровольцем на фронт, воевал под Москвой, на Украине, штурмовал Берлин, освобождал Прагу. Прошел путь от солдата до майора, получив девять ранений и контузий и более сорока боевых наград.

После демобилизации жил в Сибири, на Севере, Дальнем Востоке, на протяжении многих лет путешествовал по Кавказу и республикам Средней Азии. Занимаясь журналистикой и писательским трудом, написал три десятка художественных и документальных книг. Некоторые из них — повести «Опаленная юность» и «9-й класс сражается» — широко известны в нашей стране и за рубежом, по ним сняты кино- и телефильмы, поставлены спектакли.

Всю жизнь Юрий Ильинский хотел написать о животных, и вот мечта сбылась, книга вышла в свет. Какой она получилась — судить читателю. Это произведение — не повествование специалиста-биолога, а всего лишь записки человека, любящего животных. Всем сердцем. Всей душой…