Thursday, September 5th, 2013

Записи в Фейсбуке -июнь-сентябрь 2013


https://www.facebook.com/TatyanaTolstaya


В конце 80-х, - когда все казалось возможным и вообще цвело и обещало, - я дала какой-то газете интервью. Спрашивали про литературу или историю, и я сказала, что будь моя воля и имей я возможность, я издала бы такую книгу: ХХ век в письмах, причем один год - одно письмо.



Это было бы очень трудно, потому что были десятилетия, когда письма лгали; ничего нельзя было правдивого написать. И в дневниках-то лгали, боясь арестов и обысков, а уж в письмах врать сам бог велел. Но все же как-то, может быть, всенародно удалось бы собрать такую книгу, - сказала я. Есть же литературные архивы, есть чердаки с сундуками. И вообще, какое счастье и какой страх - читать чужие письма. Это как заглядывать в чужие окна - и стыдно, и любопытно, и как в кино. И там чужая, другая, единственная и неповторимая чья-то жизнь.



И вскоре после этого интервью меня разыскал какой-то человек (я до сих пор не знаю, кто он) и дал мне толстую пачку писем: почитать. Может, пригодится. Мне не пригодилось, письма я прочитала и вернула. Все они были написаны одной женщиной, жившей в Рязани: имени ее я не помню, так что пусть она будет Марьей Васильевной. Я так и не поняла, кто она и что, и откуда, и кому она писала, а таинственный посланник ничего мне не захотел объяснить. Работала Марья Васильевна водителем трамвая, но жизнь ее была преисполнена духовными и культурными запросами. Писала с орфографическими ошибками, но ее интересовало все - от каких-то напечатанных в газете стихов до похорон А.Ф.Лосева, на которые она отправилась в Москву как на торжественное событие, и стояла в культурной толпе, и благоговела.



Но одно письмо я выпросила себе. История, рассказанная в нем, чем-то ударила меня в сердце. Двадцать пять лет прошло, расскажу.



Перескажу.



У них там в Рязани, в одном из разваливающихся домов напротив автобусного вокзала, жил себе художник с женой и детьми. Долго копил он деньги на спальный гарнитур. Жена хотела, чтоб было всё - и тумбочки с двух сторон двуспальной кровати, и шкаф-гардероб с внутренним зеркалом, и резьба, и чтобы все было так богато, так художественно. И вот он накопил деньги и поехал в Москву, походить по антикварным магазинам.



Тогда вся Фрунзенская набережная была сплошным антикварным магазином. Всякая чудная рухлядь продавалась там задорого: и "пламя", и черное с золотом, и белое с золотом, и на кривых львиных лапах, и с крыльями грифона. Там были кровати, комоды, кресла, овальные и восьмиугольные столы, столики-сороконожки, столики-бобики, консоли, вазы, люстры, хрустальные нити, статуэтки, картины, часы, и все такое прекрасное, прекрасное.



И он бродил среди всего этого великолепия с толстой пачкой денег во внутреннем кармане пиджака, зашпиленном булавкой, чтобы не вытащили в метро, и цепким глазом художника выискивал самое лучшее. И там, в Рязани, жена, понятно беспокоясь об этой скопленной многолетним трудом пачке, волновалась и мечтала, представляя себе, как волшебно преобразится их супружеское ложе, как таинственно, по-новому ляжет полоса лунного света на тихо сияющий лак тумбочки, как обновится их любовь, как обзавидуются подруги.



И в одном из магазинов, у задней стенки, он увидел скульптуру. Белую, мраморную, в человеческий женский рост. Юдифь с мечом.



И пропал.



Уж наверно, наверно он слыхал про Пигмалиона, изваявшего и полюбившего Галатею; это даже в школе тогда рассказывали; был такой расхожий набор романтических мифов, безвредный и потому доступный для советского человека: для юношества - Орфей и Эвридика, для женщин бальзаковского возраста - верная Пенелопа, ждущая мужа из странствий, вот и Пигмалион тоже; Май Фэр Леди, кто же не знает.



Но одно дело быть в курсе, а другое - насмерть влюбиться в каменную женщину. И когда я говорю насмерть, я имею в виду: насмерть.



Художник спросил: сколько? - Столько-то. Поторговался, но все равно выходило дорого, так дорого, что денег не хватало; он послал жене телеграмму: вышли еще. Она забегала, занимая у соседей и друзей: наверно, красного дерева, наверно, с завитками, с бронзовыми накладками!



Он купил свою любовь на все огромные деньги; осталось только на билет в Рязань и на грузчиков. Юдифь замотали тряпками, но грузчики были советские, пьяные, неквалифицированные; когда ее волочили по платформе и запихивали в вагон, кончик меча отбился.



Он приволок ее домой, на свой второй, кажется, этаж. Да.



Вот вы - жена, вы ждете домой мужа с улучшенным, украшенным супружеским ложем с сопровождающими его тумбочками, - сакральными предметами, что говорить. Мысленно вы уже раскинулись, разметались на матрасе, снова юная такая и сладострастная. И тут он вваливается в дверь - с новой бабой.



Ну и что, что она мраморная? Тем хуже.



Жена, - рассказывает Марья Васильевна, если вы еще не забыли, кто она, - бежала вон, вместе с детьми. Больше ее в Рязани с тех пор не видели. А мы, - продолжает Марья Васильевна, - наконец договорились и попали к нему в гости. Взяли торт, с зелеными розами такой. Но оказался вкусный. Он поставил чайник. Он очень приятный человек, вежливый. Картины у него интересные. Живет один. ЕЕ, - в священном ужасе пишет Марья Васильевна, - мы тоже видели: ОНА стоит у стенки, белая, опустив глаза, волосы убраны на прямой пробор, и сзади узел. Кончик меча отбит. В квартире чистенько, - пишет далее Марья Васильевна, - но под шкафом я заметила какой-то странный серый коврик; я нагнулась рассмотреть, а это пыль; то есть он ее лет восемь не убирал, пыль эту. А так он совершенно нормальный.



...Вот такое было письмо, и все это осталось там, за барьером, и нет уже, наверно, ни Марьи Васильевны, ни художника, ни всего этого мира.



Только любовь есть, внезапно и необъяснимо, и всегда та же история: и постыдно, и бессмысленно, и на все деньги. И молчит.



Молчи, но только будь.



***

Каждый раз, как варю чечевицу, вспоминаю.



Начало 60-х годов. Мамина подруга, Вера Кракау, купила в магазине редкостную редкость: чечевицу. Обрадовалась! Последний раз перед войной ее видела! Позвала гостей: художника Боба Крейцера с женой. Съездила в Елисеевский, купила рыбки красной и белой, хорошего сыру, ананас. Хлеб "ленинградский", длинный, замена французскому багету. Масло вологодское. Паюсная икра.


И как вершина всего - чечевица.



Вежливый Боб Крейцер чечевицу ест, но видно, что ему не очень.


Вера Кракау, обеспокоенно: "Вам не нравится?"


Боб Крейцер, меланхолически: "Да нет, ничего, я привык. Десять лет, каждый день, в лагере-то".



Крейцер сидел, сначала в тюрьме, потом в лагере как английский шпион. Должны были расстрелять, и уже вывели на расстрел, но на последней перекличке что-то там не сошлось. Фамилия такая-то? - Такая-то. Год рождения такой-то? Такой-то. Все надо было повторить "полным ответом", как в школе. Место рождения такое-то? По документам он родился в Орле, а на самом деле в Берлине. Он и возразил. Немножко удивились: а чего это он в Берлине родился? - отвели в сторону, слово за слово, а потом как-то шестеренки расстрельной логики дали сбой, и убивать его не стали. Отправили в лагерь. Сидел с уголовниками. Эти его тоже не съели, потому что он хорошо "романы толкал". Пересказывал Жюль Верна, Гюго, Майн Рида, - что там читали мальчики из хороших семей? (Кстати, хозяйке на заметку. Учите детей читать книги, может пригодиться.)



В него влюбилась дочь начальника лагеря. Такая - с глазами в пол-лица. Тамарочка. Восемнадцать лет. А ему, наверно, лет сорок пять уже, коротконогий, доходяга, очки, веснушки, картавит. Родители Тамарочки били ее смертным боем, чтобы разлюбила его, но она не разлюбила. Они выгоняли ее на мороз, и она застудила себе женские органы, и у нее никогда потом не было детей.



Когда его срок вышел, его выпустили на свободу, и Тамарочка бежала вместе с ним. Они скитались по дальним, разрешенным к проживанию городам, ища работы и пропитания и опасаясь преследования, и оно было. Однажды ночью, зимой, принесли телеграмму. Боб читал ее и не мог понять ничего - чушь какая-то. Но одно слово было его детским именем, прозвищем, которое было известно только близким, и очень немногим. Это был тайный знак, не иначе. Кто был этот неизвестный друг? Что он знал? Как смог предупредить? Они так и не узнали этого, а просто наспех оделись и бежали из этого города. А утром пришли их арестовывать, но опоздали.



Так они перебегали несколько лет, чувствуя, что спасение в движении. Боб-то был покрепче - все же он читал Майн Рида, Жюль Верна, Гюго и другие укрепляющие дух и разум книжки, - а Тамарочка начала сходить с ума от страха. Она сидела на табуретке и раскачивалась часами: взад-вперед, взад-вперед. Боб боялся, что она правда обезумеет.



Но если подумать, то зачем бы ей был нужен ум, Тамарочке? Все ее существо было чистая безрассудная любовь.



Так они дотянули до 1956 года, и была амнистия, и Бобу разрешено было жить в Ленинграде, вы подумайте; и у него даже была своя отдельная однокомнатная квартира, и все вообще кончилось хорошо, так сказать. Вот только детей не могли завести, и чечевица казалась на вкус не очень.



Я теперь думаю: вот потому и не было ее до начала шестидесятых, чечевицы-то. Весь урожай шел в лагеря. А когда лагеря позакрывали - потоки чечевицы направили в магазины для гражданского населения. Ешьте. Теперь ваша очередь.



Временно.



***

Видела в магазине буженину "Имперскую" и свинину "По-царски".


Я не понимаю, почему монархические мечтания приписываются свинье, а баранина, например, никогда в претензиях на трон не была замечена.



Рыба при этом пошла по линии МПЦ: уха монастырская, уха архиерейская. рыбно-овощные котлеты монастырские, этсетера.



Это можно понять: пост и прочее. Но что делает свинья в порфире, я как-то не понимаю. Не чувствую, что ли.


***

Big Brother is watching you.



Пару дней назад упомянула стиральную машину? Упомянула. Теперь моя почта обвешана рекламой стиральных машинок, и даже выбежало целое окно сайта, предлагающего купить чего душенька захочет: и с фронтальной загрузкой, и с небывалым отжимом, и с космическими таймерами какими-то.



А то давеча обсуждала в чате (в чате! strictly private!) лечение зубов, - так теперь нет такой клиники, которая бы не предлагала мне, в маргиналиях фейсбука, быстро и качественно вырвать все мои прекрасные зубы и заменить их на еще более прекрасные, фарфоровые, керамические, белые-белые, вечные-вечные, и всего за миллион какой-то.



Как писал Тимур Кибиров:



А брокер с дилером и славный дистрибьютер


Мне силятся продать «Тойоту» и компьютер.


Вотще! Я не куплю.



Знайте, проклятые: я рекламостойка и меня вашим барахлом не соблазнить.


***

Есть целый жанр: говорение мимо слов. Поясню: говорящий хочет высказать какую-то мысль, и ему это, в общем, удается, но слова при этом он использует какие попало. И даже не совсем так: он думает, что у этих слов вот такой смысл.



А смысл совсем другой.



У моего свояка Саши, живущего в Нью-Йорке, корреспондент тамошней русской газеты пробовал взять интервью. Саша уклонялся. Журналист уговаривал его, умасливал:


- Да кто же вас не знает, Саша! Я всем говорю: Саша - персона нон грата!



А моя сестра Катя в далекой молодости ехала в поезде из Ленинграда в Москву с молодым человеком. Места у них были в разных купе, а им хотелось вместе. Тем более, что там было двухместное купе, и оно пустовало.



Вот они пошли к проводнику и просят: а можно мы перейдем в это купе вдвоем? Проводник лукаво посмотрел на пылкую разнополую молодежь и эдак игриво сказал, погрозив пальцем:



- Можно. Но - только до изрядных мотивов!


***

Вещи, как известно, пропадают, - часто при странных обстоятельствах - и больше не возвращаются. Ну, то, что происходит со стиральной машиной и носками, знают все. Это общемировая загадка, и по-американски стиральная машина вообще называется sock eater, носкоед.



Конечно, существуют рациональные объяснения такому странному выборочному исчезновению. Их три:


1. Машина всасывает носки через дырочки крутящегося барабана при отжиме.


Это объяснение невежественное и смехотворное.


2. Носки запутываются в другом белье, например, заваливаются в угол пододеяльника и там тихо лежат, как плоские мыши.


Это не объяснение, а попытка увильнуть от него, так как опытный стиральщик, в бешенстве от очередной пропажи, выворачивает и перетряхивает все белье, а пододеяльники так даже и гладит утюгом; не уйдешь.


3. Вам так кажется.


А вот не кажется. Я прожила около десяти лет в квартире на Полянке (это была лучшая квартира в моей жизни, и я когда-нибудь напишу про нее, а в рассказе "Легкие миры" я уже писала про то, как я воровала стройматериалы для ее ремонта).



Всякое счастье кончается, и из этой квартиры мне пришлось съезжать. Квартира оголилась до обоев, которые, впрочем, я тоже ободрала, чтобы досадить попу-комсомольцу, неправедным путем выгнавшему меня, как зайчика, из моего домишки. Обои содрала и двери вынесла. Так что все-все открылось моим взорам, и в углах, под призраками диванов и кроватей, нашлось некоторое количество исчезнувших носков. Штуки четыре, чтобы быть точной, непарные.



А я давно затаила тяжкую думу против своей стиральной машины и потому одиночные носки, доставаемые из нее, не выбрасывала, а аккуратно хранила в отдельной коробке. Хотя время было советское, и купить хорошие носки было проблемой, а у меня дома было трое мужчин, не фунт изюма, но хранила я носки не из бедности и бережливости, а из мстительности. Звали ее "Ока". Полуавтомат. Ненавижу!



Так вот, найдя четыре носка и подобрав к ним пары из коробки, я посчитала остальные, и носков-одиночек оказалось 47. Сорок семь! Вот что съела "Ока" за восемь лет! Так что не кажется, совсем не кажется!



Еще теряются разные дорогие сердцу предметы, они всегда лежали вон тут, и теперь пропали неизвестно куда, и никто не мог их взять, и объяснить это невозможно! Вот эта баночка. Была на этой полочке! Где она? Куда делась?



Но не бывает так, чтобы вы открыли шкаф - а там стоит невесть откуда взявшаяся баночка. Или к паре обуви добавляется третий сапог.



А это значит, что мир несимметричен! Я когда-нибудь напишу историю мироздания и опишу структуру мироустройства, какой она мне открывается. Но не сейчас! А пока я хочу сказать вот что: если вещи исчезают НЕИЗВЕСТНО КУДА, то где-то есть то место "НЕИЗВЕСТНО ГДЕ", и там они все лежат, сваленные грудой или разложенные по полочкам, мы не знаем. Может быть, тот мир совсем как наш, но миниатюрный, весь поместится в ореховой скорлупе, in a nutshell. Или там все вещи сильно вытянуты в длину. Или скручены в рулоны.



У меня в Питере есть квартира. Я редко туда приезжаю. Там все как во сне: вещи стоят на своих местах, и ничего не сдвигается и не меняется. Изредка там ночуют мои друзья и братья, но от деликатности и вежливости они не шуруют мебелью туда-сюда и не разбрасывают свое барахло, а проплывают по стоячему воздуху, поджав ноги и не касаясь паркета. Разве что в морозилку розовой рыбки пакетик забросят, чтобы мне был сюрприз, когда я войду.



Так вот, в этой квартире кто-то завелся. Он маленький. В этом году я, приехав, нашла крошечный - сантиметра три - кинжал, или кортик, не знаю. Такой черный с золотом, морской. Спросила всех, кто мог ко мне заходить: нет, не знают ничего. Сами дивятся.



Потом обнаружился хрустальный шарик с небольшой - тоже сантиметра три - цепочкой. Что за шарик?.. - думала я в ужасе от ощущения сквозняка, дующего из других измерений, Что это за шарик?! Граненый, размером с большую рябинину или недоразвитую вишню.



Тут что-то происходило, пока меня не было. Насельники иных пространств, - параллельных нашему, или же перпендикулярных; - Николай Иванович Лобачевский умер, и некому меня спокойно и дружелюбно просветить, - насельники этих пространств что-то делали на моей жилплощади. Выбрали ее для своих - чего? Ристалищ? Жертвоприношений? Романтических свиданий?..



Последнее больше всего импонирует моему воображению. Он и Она, маленькие, - сантиметров 25, наверно, - назначили друг другу тут свидание, встречу. Он был с мечом, она с сияющим шариком; не спрашивайте меня, какую роль он играет в той невидимой, потаенной стране, но ясно, это женский шарик, вы бы его видели. Они встретились, обрадовались, говорили, любили друг друг друга, это очевидно. Он отстегнул свой меч, она отбросила шарик. А потом кто-то спугнул их, и они бежали, обронив свои вещички, они перелезали через изгородь, через колючий заборчик, и он подавал ей руку, и она подбирала юбки, и их сердца колотились, а щеки горели. Они успели, ничего тут от них больше не осталось.



Я взяла их вещи, положила на голубое кружевное блюдечко; есть у меня такое, тоже из стародавнего, утонувшего сто лет назад мира. Я поставила блюдечко в спальню на комод к зеркалу; вещи удвоились в зеркале. Пусть приходят, пусть придут зазеркальные любовники, я все сохранила, можно в любой момент прийти и взять.



Я знаю, что однажды зайду в комнату, посмотрю, а блюдечко будет пустое. Разве что будет на нем извилистая царапина, сделанная неизвестным предметом.



***

Вот если сказать: "Вы правы как всегда" - это комплимент. Но слабый, вялый.


А если сказать: "Вы правы как никогда" - это немножко сильнее.


И хотя "всегда" - антоним к "никогда", но смысл-то тот же. Почти тот же. Означает примерно: "вы и всегда-то были правы, но уж на этот раз превзошли себя!" Прям зардеешься.


Как это объяснить иностранцу?


***

Я надеялась, что хоть в посте про Свядоща обойдется без Путина. Не обошлось.



Знаете, лучше Путин (он хоть обычно молчит), чем неспящие невротики, ни к селу ни к городу поминающие Путина по абсолютно любому поводу.



Знаете, мир роскошен и загадочен; в нем есть стихи, красивые мужчины, гибкие женщины, чудесная литература, цветы, моря, филе-миньон, малина и сливки, золото и серебро, жабы и попугаи, смех, и дождь, и долгие, очищающие слезы, и грибные дожди, и сточные ямы, и кошки-собаки-птицы-хамелеоны, и добрые бабушки, и наивные маленькие девочки, и вино, и растение хоста с лиловыми цветами, и браслеты, и египетский жасмин, и необъяснимая любовь к невозможным совершенно объектам, и белые пыльные дороги; и черные замшевые туфли на высоком каблуке; чего только в мире нет.



Так нет, блять: о чем ни напишешь - вылезает какой-то нелеченый невротик, который считает своим долгом обгадить любую мысль, любое движение души упоминанием никому не нужного и неинтересного путина какого-то; да обнимитесь вы с ним оба покрепче и сгиньте вместе; воспламенитесь огненным шаром и рассыпьтесь золой; уйдите с моей жизненной, короткой, единственной дороги.



Сколько еще жить-то осталось? - почему я должна это читать? почему выслушивать??? пошли вон!


***

Сегодня же вроде бы, очередной конец света должен был быть? Типа: адская жара сожгла все живое на земле?


Опять обманули.



***

Был такой сексопатолог Свядощ, Абрам Моисеевич. В Википедии про него написано, что он "предлагал метод «условнорефлекторной аверсивной терапии» с использованием апоморфина, с вызыванием у гомосексуальных пациентов тошноты и рвоты при предъявлении фотографий и других эротических стимулов гомосексуального характера. По откровенному признанию самого Свядоща, «эффект от такой терапии был временным и нестойким»."



Неудивительно; но я не о том. Этот Свядощ писал интересные книжки (в Википедии ссылки неполные) про сексуальные девиации у простых советских людей; помню, читала одну такую книжку в 70-е, только головой крутила; что твой Крафт-Эбинг. Насколько научными эти книжки были - уж не знаю. Но нас же не интересует реалистичность софт-порно, не для того читаем. А кроме разрешенного Свядоща ничего такого в советское время было не почитать. Потому что стыдоба, и вообще.



И вот в одной его статье описывался случай (кейс) супругов N. Этим супругам, писал Свядощ, было за 60. Они пришли на консультацию с жалобой на то, что у них за сорок с лишним лет супружеской жизни не было ни одного полового контакта. Ни одного. Типа, что мы делаем не так, доктор?..



"И достаточно было всего лишь одного получасового разговора, - сладко писал Свядощ, - чтобы устранить маленькое недоразумение, мешавшее этим любящим друг друга людям жить полноценной сексуальной жизнью".



Через неделю дряхлые Тристан и Изольда, на краю могилы просвещенные наконец Абрамом Моисеевичем, пришли разрумянившиеся и довольные, и очень, очень благодарили врача. Может, коньяк какой принесли, не знаю. Конфеты там шоколадные в наборе.



А в чем дело-то было, Абрам Моисеевич нам стыдливо не сообщил! И вот я уже 45 лет ломаю голову, извелась вся: что, что им мешало? Что за недоразумение?! Ааа! я с ума сойду!



И Абрам Моисеич умер, и никто уже мне не скажет: чего не знали любящие супруги?


***

Умер критик Виктор Топоров. Среди прочего удивительного в этом человеке было то, что он много и сильно хвалил писателя Максима Кантора (а так-то практически никого не хвалил, на всех красиво, изощренно, обидно лаял).



Писатель Максим Кантор тоже очень сильно хвалил критика Топорова и поливал ядом и поносом всех-всех остальных в человечестве. Жадные, продажные, бездарные, - ну, вы знаете, какое оно, человечество. Гнусное! Подлое.



И Топоров его в этом поддерживал. И вот - умер.



У Фланнери О'Коннор в одном рассказе есть женщина-философ на деревянной ноге. Злодей заманивает ее на чердак, чтобы вступить с ней в любовную связь, а сам отстегивает ее ногу и уносит. И вот она, ограбленная в лучших чувствах и без ноги, не может, совсем не может, никуда, никак.



Так теперь и Кантор без Топорова.


***


Любимый заголовок, давно, в Газете.ру:


"Найдена моль, питающаяся слезами спящих птиц".



Так странно, и как-то грустно. Птица в слезах. Спящая птица, рыдающая во сне. Как я ее понимаю иногда.



И тут же тихо пристроилась моль: что же добру пропадать? Горе одних - пища других.


***

Разговор толстых громких русских женщин в американском магазине:


- А почему ты джинсы не купишь?


- Джинсы на мне плохо смотрятся.


- Да, вот у Ксюши тоже жопа толстая.



Замечательно: не она в джинсах плохо смотрится, а джинсы на ней плохо смотрятся. А она-то в порядке!


Боевая такая, уверенная.



***

Интересное явление: огромное количество людей боится, БОИТСЯ уменьшительных суффиксов. Им кажется, что это пафосно, слюняво, сентиментально, глупо, по-детски, - что?



Я лично совершенно не боюсь уменьшительных суффиксов. Они - прекрасный инструмент, с помощью которого можно передать много оттенков смысла и настроения. Просто ими надо управлять, а не пугаться.



- Морковочки положить? Хлебца? Колбаску кушайте, - это вот все правильно. Так надо, так угощают, так говорят за столом, словами выстраивая защитный колпак, купол над людьми, севшими за трапезу и потому незащищенными, не готовыми к нападению, отстегнувшими оружие. Слова подают сигнал: тут мирно, тут спокойно, уютно, как в детстве; расслабьтесь.



Вы же не будете говорить: "Ешьте морковь". Она же колом в горле встанет.


"Вот колбаса".


"Жуй хлеб".


Даже на письме слышен грубый голос говорящего. "Рябчиков жуй".


"Картофель остыл".


"Я поел говядины".



Человек за столом раним. Типичное средневековое коварство: позвать на обед и внезапно напасть на доверившихся, мирно евших, а уж тем более пивших. Поэтому все уменьшительные, связанные с едой, отзвучивают не слюнявым сюсюканьем, а поиском безопасного укрытия, огонька избушки в лесу (да, огонька избушки, а не огня избы!), какой-то просьбой о перемирии, снисхождении, дружбе. Отсюда и новые (насколько я могу судить) "мяско" и "сырик".



Услышьте их в этом контексте. Вот жена мужу говорит в магазине: "Какой сырик купим?" Это она не к сырику любовь испытывает, это она воркует с мужем, с его непредсказуемым настроением ("То ему - то. А то раз! - и это", - как говорила героиня Мордюковой). А вдруг он будет туча тучей? А вдруг его мысли далеко, не с ней вот сейчас? Суффиксы задабривания, обещания, доверия - вот что такое эти "пищевые уменьшительные".



И наоборот, эти бессуфиксные, холодные приказы от тиранических жен за 50 своим мужьям - "возьмешь мяса, колбасы по 450", etc. - какое кладбище чувств. Глянешь краем глаза - а он такой весь в тоске, и бес из его ребра торчит, тщательно прикрытый ковбойкой. Замучила. Теперь домучивает и стережет.



Винцо и водочка. Селедочка под свеколкой. Картошечка. (С сольцой). И с лучком. Маслице, особенно маслице. Колбасынька. Яичечко. Сырик. На хлебушке. Потом чаёк.



И спатеньки.


***

Михаил Леонидович Лозинский трепетно относился к книгам, не любил одалживать книги из своей библиотеки. Но иногда приходилось.



Как-то раз он одолжил редкую книгу искусствоведу и историку, специалисту по итальянскому Возрождению Алексею Карповичу Дживелегову. А тот вернул ее с жирным пятном на странице! Что бы вы сделали?



Лозинский написал Дживелегову стихотворение:



А.К.ДЖИВЕЛЕГОВУ


при возвращении книги



E questo sia saggel ch’ogn’uomo sganni.


Inf. XIX.21.*



Как можно, мой ученый друг,


Так не радеть о книжном скарбе?


Что это за ужасный круг


На титуле Michele Barbi?



Проказы шаловливых фей?


Печальный оттиск бутербродный?


Или полуночный елей


Лампады Вашей благородной?



Солнцеподобное пятно


Таит загадочную повесть...


И как я счастлив, что оно


Не мне обременяет совесть!



________________


* И вот печать, в защиту от шептаний. Ад, XIX.21.


***

Вот еще из полинезийского:


Apapa - взять вещи, аккуратно сложенные в кучку в одном месте и зачем-нибудь переложить их в другую аккуратную кучку в другом место.


Po-ora - еда, съедаемая не вовремя, не в полагающееся время, например, ночью.


Как вот сейчас, например.


***

Мой муж всегда любил книжки, а году в 1970, когда книжек в магазинах особенно-то не было, приноровился рыться в букинистических развалах, так как языки знал, а на языках книжки найти было легче.



Вот как-то нашел он он интересную книжку в букинисте на Литейном, сидит на полу, читает, увлекся. Ну, ему 19 лет. А рядом вертится юноша, которому тоже на вид лет 19, беленький такой, нежненький, учененький, и так ему хочется свою ученость показать! так хочется дать знать человечеству, что тоже он не какой-нибудь там! не лыком шит!



Не выдерживает молодой человек и небрежно так спрашивает мужа:


- Это у вас - что?


- Шопенгауэр, - отвечает муж.


- Артур?..



Вот нет, блять, Ерофей Кузьмич! Пафнутий Семёныч Шопенгауэр. Игнатий Трофимыч. Мало ли Шопенгауэров, верно?



Но образованием блеснул.


Просто некоторым комментаторам на заметку.


***

Стою в магазине дорогой косметики, тупо гляжу на полки.


Девушка-продавец, оторвавшись от своих ногтей: - Вам что-то подсказать?


- Да я даже не знаю... - говорю я. - Нужен какой-нибудь подарок 18-летней девушке. На день рожденья.


- Возьмите это очищающее молочко, - советует продавщица. - Очень хорошо от прыщиков.


- У нее нет прыщиков.


- От черных точек?


- И точек нет.


- Тогда вот лосьон - для жирной кожи.


- Нет у нее и жирной кожи.


- Для сухой?


- И сухой нету.


- Вот этот крем разглаживает морщинки.


- Девушка! Какие морщинки? Ей восемнадцать!


- Тогда вот прекрасная маска для проблемных зон шеи и груди, - настаивает продавщица.


- Да нет у нее проблем с зонами!


- Мыло для улучшения цвета лица!


- Да некуда ей улучшать-то его! Она как роза!


- Консилер? тональный крем?


- Ну не будет же она глушить свое сияние всякой мертвечиной?


- Тогда, - с ненавистью говорит продавщица, - вам нечего делать в нашем магазине.


И я ушла как оплеванная.


***

Когда моя мама была маленькая, у нее был волчок (юла), толстенький такой, металлический, серебристого цвета. Он у меня и сейчас лежит на полочке.



Только он не вертится и не поет: мамины родители, внезапно осознав, что волчок напевает мелодию "Боже, царя храни", нарочно сломали его. От греха подальше. Год, наверно, был 1919? 1920? Стерженек выломали, а сам волчок, невероятно плотный, добротный, купленный в 1914 году для маминого старшего братика, а сработанный и того раньше, - сам волчок не сломаешь.



Так он и пролежал в ящике с игрушками, затаив свою внутреннюю сущность, свою крамолу; и два ареста деда моего Лозинского пережил, и полагающиеся обыски, и уплотнение квартиры, и высылки по кировскому делу, и большой террор, и блокаду, - все пережил. Ничего ему не сделалось, даже не потускнел.



И если его починить, - снова стерженек вставить - он опять запоет.


Я про что? Наверно, про то, что все эти нынешние запреты, затыкание ртов, законодательные попытки борьбы с матом, с боржоми и с разговорами о суициде, - вся эта советская власть плюс мизулинизация всей страны, - это все схлынет и пройдет.



Ничего нам не сделается.


***

ПРО ДРУЖБУ НАРОДОВ



Есть палочками меня научил Аркадий Ваксберг, писатель, в Канаде.


Казалось бы? - а вот же.


Иногда, чтобы научиться восточной премудрости, нужно поехать далеко на запад. Правда, после Канады, еще западнее, снова начинается как бы восток - Китай и Япония.



Эти темно-коричневые палочки, которые видны на фотографии, мне подарил японский славист Нумано. Раз в год все японские эксперты докладывают императору о состоянии дел в их области знаний. Нумано - главный по русской литературе, так что почетная обязанность доложить Его Императорскому Величеству, в частности, о моем романе "Кысь" досталась ему. А так как простой смертный, пусть даже и славист, не может просто так лицезреть священную особу Императора, Нумано делал доклад из-за ширмы, кланяясь там в нужном направлении.



Так и вижу эту картину: сидит задумчивый Император и из-за расписной, в птицах, ширмы журчит почтительный голос, пересказывающий сюжет "Кыси". "Какую же херню сочиняют эти западные варвары с коровьими глазами..." - думает Небесный хозяин.


***

Дорогой Сноуден!


Теперь, когда вы, как я понимаю, будете жить у нас (или вы опять передумали?) и, наверно, дружить с разными Прослушивающими Людьми (да?), вы, может быть, получите доступ и к моим телефонным разговорам.



Меня бы это очень устроило! Бывает, разговоришься с приятелем, столько друг другу интересных соображений понавыскажешь! экспромтом! и все - в отвалы. Я в таких случаях говорю Прослушивающим Людям: "товарищи! бойцы невидимого фронта! пожалуйста, пленочку-то для истории сохраните, не стирайте! ау!.. пойдете потом в искусствоведы, как вы любите, диссертацию защищать будете!.."



Там, конечно, запись автоматическая, - да, Эдвард? - и включается на ключевые слова. Я права? Так что для сохранения интересных соображений на скрижали приходится говорить: путин-путин! Тогда либо в трубке возникает как бы объемное такое пространство и слышимость резко улучшается. Либо связь прерывается совсем. "Перезвонишь, блять, не развалишься", - думает, наверно, автомат.



Эдвард! Это так? Или это иначе работает? Эдвард, ответьте, пока не улетели!


***

У лемура ай-ай в процессе эволюции возникли пальцы, пригодные для различных занятий. Средним пальцем, особо тонким и костяным, ай-ай постукивает по стволу дерева, определяя на слух, есть ли под корой жук. Четвертым пальцем, особо длинным, он этого жука выколупывает.


А мы этим лемурам родня.


Когда я набираю смс-ку на айфоне, я всегда думаю про ай-ая. Я думаю (и надеюсь), что и у нас скоро выработается ай-айфонный палец, тонкий и длинный, чтобы попадать по нужным буквам, а не печатать всякую херню и потом переделывать по два раза.


Приглядываюсь я к молодежи. Похоже, уже.


***

Какие люди слабые нынче. То-то и то-то "взорвало мне мозг", "снесло крышу"; от смеха они "икают", "ржут как кони", "катаются по полу".


Хочется тихо-тихо спросить: люди, вы что?


Оттенки различать умеете? шепоты слышите? на цыпочках давно ходили?


Или акварели все порваны и потоптаны, осталась только грубая размалевка театральных декораций?


Отдельные нумера в аду приготовлены, конечно, для тех, кто (одобрительно) пишет: "вкусный текст".


Помимо желудка, помимо пищеварительного тракта, помимо вашего жевания, чавканья и глотания есть же какие-то иные органы восприятия? есть же другие метафоры, не такие, чтобы сразу иго-го?


***




Books of the day

The Boy from Reactor 4 (by Orest Stelmach)


A top-notch, fast-moving thriller with gripping authenticity from Stelmach's knowledge of politics, history, and crime in Eastern Europe and America.

The Husband's Secret (by Liane Moriarty)


"The Husband's Secret is so good, you won't be able to keep it to yourself." — USA Today

City of Ashes (The Mortal Instruments) (by Cassandra Clare)


Clary Fray just wishes that her life would go back to normal. But what's normal when you're a demon-slaying Shadowhunter, your mother is in a magically induced coma, and you can suddenly see Downworlders like werewolves, vampires, and faeries? If Clary left the world of the Shadowhunters behind, it would mean more time with her best friend, Simon, who's becoming more than a friend. But the Shadowhunting world isn't ready to let her go -- especially her handsome, infuriating, newfound brother, Jace. And Clary's only chance to help her mother is to track down rogue Shadowhunter Valentine, who is probably insane, certainly evil -- and also her father.


Fri, Sep 6th, 2013, via SendToReader

Загрузка...