Завтра начинается сегодня

Этим утром, когда Люписен затаскивает девяносто собственных раздраженных килограммов в кабину своего пятнадцатитонника, в желудке у него бултыхается только жгучий, кислый кофе — и желание кого-то прикончить. Накануне менеджер по персоналу сообщил ему о скором и резком завершении его профессиональной карьеры. Через три недолгих месяца его заменит автономный, дистанционно управляемый грузовик, поганый TrackTruck, выпущенный филиалом Гугля. Семейное предприятие, уважаемая родословная, енохиане^[1]… всё это разлетелось вдребезги. Водители столкнулись с косой пресловутого мрачного жнеца: у нее Ай-Кью искусственного интеллекта, и она не пьет кофе без кофеина.

Небо над причалом порта Эдуард-Эррио едва белеет, весна в этом году, похоже, вообще не намерена наступать, и Люписену холодно. Пять утра, козловой кран заканчивает погрузку единственного контейнера на его грузовик, Люписен бросает взгляд на весы, и что-то не так. Ему знакома тяжесть полного контейнера, ему знаком тот момент, когда шины принимают на себя вес, когда его колесный монстр прогибается и приседает — а здесь ему явно загрузили пустой контейнер.

Тогда он говорит себе, что его отстранение от работы уже началось. Уязвленный до глубины души, он спускается на причал, проклиная остолопа-крановщика, и забирается на свой трейлер. Он ищет в положенном месте регистрационный номер партии товара. Пусто. Вместо этого красуется трафаретная надпись чудным шрифтом, говорящая: «Завтра начинается сегодня».

— Что за чертовщина? — брюзжит Люписен.

Что ещё более странно, контейнер не заперт на замок. Тогда он, крутя запорные штанги, яростно распахивает двери, чтобы докопаться до сути дела. Двойные створки с ржавым скрипом разверзаются, в полости контейнера темень, он заходит внутрь, сам не понимая, зачем, — как двери вдруг захлопывает шквалом. Мгновенно наступает полная, абсолютная темнота. Объятый паникой Люписен лихорадочно ощупывает карманы своей потрёпанной куртки: его мобильный телефон остался в грузовике! Он с грехом пополам отступает, задыхаясь, его ботинок натыкается на какой-то предмет, который отлетает с металлическим дребезгом. Он замирает. Предмет, лежа на полу, бросает длинный овал белого света, освещая дверь в торце контейнера.

Люписен склоняется и поднимает предмет, безумно схожий с фонариком — если бы не его вес, необычно большой для такого маленького предмета, и рукоятка, которая словно сама термоусаживается под его ладонь и какому-нибудь айтишнику отдаленно бы напомнила световой меч. И самое главное, как только он берет его в руки, свет усиливается, становясь почти осязаемым, плотным, снежным-белым; у Люписена возникает ощущение, что он может до него дотронуться. Дверь контейнера перед ним внезапно поглощает стробоскопический луч. Свет снова смягчается, его конус вырисовывает аккуратный круг на металлической стене, и Люписен получает свой третий — менее чем за двадцать четыре часа — шок. И определенно самый немилосердный. Ибо в течение пятнадцати секунд наблюдает, как металл двери с поразительной скоростью ржавеет, а затем распадается в коричневые кружева и стружки.

Он выбирается, охваченный скорее изумлением, чем паникой, переступает через идеально вырезанный в листовом металле круг, спрыгивает с платформы и бежит за еще одним кофе. В помещении трое удрученных коллег — как и он сам, пятидесятипятилетних, — разглагольствуют о Гугле, выброшенном псу под хвост опыте, алгоритмах и всеобщей забастовке. Люписен рассеянно кивает и ускользает в туалет, чтобы осмотреть свою находку. На фонаре он обнаруживает тактильный ободок с цифрами, которые загораются при повороте — 1, 5, 8, 24 — вплоть до ста. Рукоять идеально ложится теперь в его ладонь, и, взяв вещицу двумя пальцами, он читает вдоль цилиндра: «Завтра… начинается… сегодня». Ничего себе!

Толком не разобравшись, что происходит, он идёт помыть руки и, установив ободок на 5, направляет луч фонарика на кран с надписью «Аквалис». Кран на мгновение исчезает, затем превращается в смеситель. «Аквалис» становится «Аквальянс», логотип преобразуется. Люписен дотрагивается до регулятора и устанавливает его на 20: раковина оплывает и удлиняется, мимолетно вспыхивает подсветка, на смесителе, который уже не из стали, появляется неприметная сеточка, словно утопленная в смоле. При установке на ободке значения 35 луч выхватывает вихрь тёплого тумана, кружащего меж двух изогнутых пластин — он опускает в него руку и вытаскивает её чистой и сухой!

Люписен теперь светит на унитаз. Им овладели буйные предчувствия; он полностью проснулся, он даже взбудоражен. Увидав на отметке 10 бадью с порошком, он не дожидается следующей метаморфозы и выбегает наружу, чтобы вернуться в свой грузовик. Там, кинув взгляд на приборную панель, при ободке всего лишь на отметке 1, он видит, как его лобовое стекло становится непрозрачным, руль и педали исчезают, пространство вокруг него сужается и заполняется серверной аппаратурой, светодиодами и датчиками. Он больше не уверен, что вокруг реально и что нет; он потерял чувство, что находится здесь, он где-то витает и вынужден выключить фонарик, чтобы снова обрести плотность собственного тела, сиденья и руля в мягкой оплетке.

Вернувшись в столовую, Люписен вместе с коллегами голосует за бессрочную забастовку и «черепашьи» темпы работ. И приходит домой, совершенно ошеломлённый лавиной ударов, обрушивающихся на его мозг. Он что, трогается умом? Полное выгорание. Виденья загробной жизни? Кто мог изготовить этот предмет? Кто поместил его в этот контейнер? Почему к нему? Почему именно этот? Валяясь ошеломленно на своей кровати, он прикрывает глаза и снова их распахивает, он сжимает предмет и выпускает его — с желанием, чтобы он исчез так же внезапно, как и появился; но тот всё ещё здесь, пригревшийся в его руке, пугающий. Он ещё не уверен насчёт ободка, но думает, что одна метка соответствует одному году. Году в будущем. Он встаёт, чтобы проверить шину своего автомобиля. 20 000 километров в год, примерно 6 миллиметров съеденного протектора. Сходится. На второй метке шина новехонькая…

В полдень, когда домой прибегает жена — стремительно пообедать, Люписен пребывает в совершеннейшем возбуждении, перемежающейся эйфории и смятении. Он пока не осмеливается ничего сказать и не останавливает уходящую Селию, а сам выцеливает в доме всё, что ни попадет на глаза, — словно волшебник, которому подарили новое заклинание.

На его холодильнике — спроецированном в будущее — появляется сенсорный экран, вырисовывается список покупок, мигают красным сроки годности… Телевизор в гостиной изгибается дугой, затем экран исчезает, обнажая белую стену. Его кресло становится моторизованным троном, пилотским сиденьем, из которого, похоже, управляют всем и вся. Под воздействием снежного конуса фонаря его эркерные окна тоже преображаются, на мгновение превращаясь в зеркала, а затем живописуя океан вместо скромного садика, где бьет невысокий фонтанчик перед качелями — в которые его шестнадцатилетняя дочь теперь садится только покурить марихуану.

Нацелившись на входную дверь, Люписен видит печальный глазок реверсной камеры внутрь/наружу, семизапорный замок, автоматические послания со словами признательности для отбывающих гостей. В гараже скутер прячется на задний план, уступая место скейтборду, велосипед превращается в ржавую аллегорию без колес, а машина, к сожалению, исчезает. Люписен чувствует укол грусти. Он надеялся увидеть гибридную Tesla, элегантный спортивный автомобиль. Но нет. Чертова пенсия, думает он, или эти треклятые защитники окружающей среды. Поганое будущее!

Когда Люписен возвращается в свою комнату и усаживается на кровать, лицом к зеркалу, к нему внезапно приходит безумная идея, грозящая расстройством его рассудку, да и для здоровья опасная, — он это понимает. И всё же он, бравируя, выводит ободок на цифру 30 и направляет луч фонарика себе в лицо, слегка под углом, чтобы увидеть результат в зеркале. Почти верится, что у его виска револьвер.

— 55 плюс 30, это 85 лет, братец… Поглядим сейчас, как ты будешь выглядеть старикашкой, — подбадривает он себя.

Он себя полагает волевым, но внезапно его охватывает ужас, и он в панике зажмуривает глаза. Когда он снова открывает их, в зеркале нет отражения. Он смотрит еще раз, меняет освещение, подходит ближе на всякий случай… Зеркало… его в нем нет. Он чувствует ком в горле и сглатывает. Внезапно его бросает в сильный жар, затем в сильный холод. Дрожа, он сбрасывает ободок до десяти лет, встает перед зеркалом с закрытыми веками, потом осмеливается посмотреть на себя. «Шестьдесят пять лет», — бормочет он. «Ну же, каких-то несколько морщин…»

Зеркало по-прежнему безнадежно пусто.

Боже ты мой, мне осталось жить меньше десяти лет…

Виной ли накопившаяся усталость, шок ли от известия, ощущение ли, что он вот-вот сойдет с ума, но Люписен, пошатываясь, рушится без сознания на кровать. Все еще горящий фонарик отскакивает от ковра и падает обратно к зеркалу, луч падает прямо на него, ободок сбился на цифру 40. Залитый — благодаря отражению — собственным светом фонарик быстро мутирует, уменьшаясь, миниатюризуясь, а затем снова разрастаясь год за годом, совершенствуя и оттачивая свои возможности.

Часом позже Люписена будит стук входной двери, настежь распахнутой его дочерью Аделью. Та, как обычно, вопит в свой смартфон на своего дружка. У Люписена путается в голове, его взгляд падает под ноги, и он обнаруживает какое-то сложное, довольно громоздкое устройство, походящее на фоторужье, которое наверняка весит добрых двадцать килограммов. Как только он поднимает его, андрогинный голос нашептывает ему:

— Выберите режим?

— Какие режимы… Кто вы?

— Желаете обычный просмотр будущего или с актуализацией?

— С… с актуализацией?

— Наверб или спектр?

— Не понял?

— Наиболее вероятное будущее или диапазон возможных будущих?

— Э-э… спектр…

— Как ограничить по годам?

— В смысле «детям до восемнадцати»?

— На сколько лет в будущее вы хотите совершить скачок?

— Двадцать… двадцать лет?

— Теперь прошу мысфоком выбрать будущую реальность, которую вы хотели бы футуризовать…

— Чем-чем?

— Сфокусированной мыслью. Подумайте о реальности, и я её для вас воплощу в будущем…

Люписен слышит шарканье дочери, поднимающейся по деревянной лестнице, с наушниками на голове, играющей в Candy-Crush и болтающей обо всякой ерунде, учителях и парнях. Ошеломленный, он на мгновение забывает об андрогинном голосе, на мгновение переносится далеко, в будущее, с беспрестанными тревогами, которые вызывает у него дочь — необузданная, и с тем замкнувшаяся, застрявшая в подростковом кризисе, напичканная гаджетами, хип-хопом и твитами, с прыщами и бунтарством, умышленной ленью, чтобы позлить отца, и интеллектом, загубленным миром, который ей предлагается и к которому у нее отвращение. Он думает о ней и задается вопросом — какой она станет через десять лет, через двадцать лет, в этой вселенной, пляшущей под дудку персонализированных ИИ и всемогущих алгоритмов — только он не думает всякими такими словами, он просто спрашивает себя: что, черт побери, с ней станется?

— Папа? Папа?! — вдруг слышит он ее вскрик, голос слабеет… — Папа, мне нехорошо… Ты здесь? Иди сюда, у меня кружится голова… Быстрее!

— Я здесь, Адель!

С лестничной площадки вдруг доносится голос его дочери — но это голос зрелой женщины. Он берется за дверную ручку своей спальни, все еще в недоумении, и к тому моменту, как он ее открывает, время гиперболически ширится: дверная панель исчезла, и долгий миг, словно растянувшийся в вечность, он наблюдает, как преображается его дочь в течение двадцати ослепительных лет — в череде берущих за душу сцен.

Сначала идут первые протесты против роботов, движение «Ночи завтрашнего дня», перегораживание автомагистралей. Затем появилась созданная ею в сельской местности лаборатория FabLab^[2], бивак, превратившийся в лагерь, а затем и в деревню с мастерскими, открытыми коворкингами, органической столовой, цифровым центром — и смехом. Он видит, как Адель проектирует мебель, лампы, планшеты, радиостанцию. Из-под ее рук выходят элегантные предметы; она лучится радостью, вокруг нее жизнерадостные хакеры, творящие супер-фоны, свободные от цепей фирменных брендов. Она улыбается перед киноэкраном под открытым небом, в «Зоне защиты»^[3], где показывает фильм о борьбе дальнобойщиков; на экране появляется ее отец. Сцена размывается, и Люписен видит деревянный дом с живой зеленой крышей, на которой играет ребенок, напоминающий его самого. В саду Адель кладет букет полевых цветов к надгробному камню с надписью «Люписен Кабо, 1960–2021». Еще одна вспышка, и мы видим резную табличку и открытие города — перерезание ленты, толпа, празднования. На табличке написано «Утополь, город всеобщего развития», а ниже — неизменная мантра «Завтра начинается сегодня».

Люписен наконец добирается до площадки. Перед ним стоит Адель: на какие-то секунды — ей тридцать шесть лет. На те самые секунды, которые ему требуются, чтобы осознать, что натворили его мысли, помешать Адели осознать свой возраст и в отчаянной надежде немедленно обнулить футуризатор, чтобы как можно быстрее вернуть её в девичьи годы. Чудесным образом это срабатывает… Ей снова шестнадцать.

— Жесть трава… Прям такие классные глюки были, вау…

— Ты сейчас же бросишь всё: траву, гашиш, грибы — всё. И вернёшься к скалолазанию.

— Скалолазанию? Ну ты жесткач, пап. Руки же отваливаются. Я вообще выжатая… давай завтра поговорим, ладно?

— Завтра начинается сегодня, Адель…

И тут Адель смотрит на отца, широко раскрыв глаза, она снимает наушники, которые выскальзывают из ее рук. Девушка словно замирает, захваченная смутным, внезапно промелькивающим воспоминанием — мучительным ощущением дежавю.

— Мне… нравятся эти слова. Ты мне их не говорил уже, а?

Люписен улыбается — обезоруживающе, светло. Он обнимает дочь так, словно завтра она может исчезнуть.

Теперь он знает, что ему осталось жить пять лет, и ни годом больше. Но он проживет их как никогда прежде — чтобы передать ей самое лучшее из того, что в нем есть, что он умеет.