Значение Л. Н. Толстого в истории народной школы

Пятидесятые годы были эпохою зарождения русской народной школы, по крайней мере, в той ее форме, которая в настоящее время является и наиболее распространенной и передовой.

Удар, нанесенный Севастопольским погромом всему государственному организму России, заставил очнуться не только правительство, но и русское общество. Общество впервые почувствовало свою ответственность за все, что от его имени или при его молчаливом бездействии совершалось в стране, и поняло, Что и оно может и должно принять деятельное участие в решении судеб родины. И перед обществом встал целый ряд новых вопросов и новых задач, которые властно требовали разрешения и практической работы. Самым важным, самым громадным, разумеется, был вопрос крестьянский, но к его решению общество было до известной степени подготовлено художественной литературой предыдущего десятилетия и проповедью Белинского и его ближайших приемников. Но рядом с этим важнейшим вопросом возник целый ряд других, требовавших также скорого разрешения, но таких, к решению которых общество еще вовсе не было готово. Среди этих вопросов одним из первых был и вопрос о народном образовании. В этой области до 50-х годов не только почти ничего не было сделано, но не было даже людей, которые знали бы, что надо было сделать. Выяснить ближайшие практические задачи народного образования — вот что нужно было сделать прежде всего, а для этого требовалась хоть какая-нибудь теоретическая подготовка, хотя бы самое поверхностное знакомство с тем, что и как делается у других народов. И общество прежде всего принялось за теоретическую разработку вопросов народного образования. В журналах и даже газетах появляется ряд статей педагогического содержания, возникает и несколько специальных педагогических органов печати. И не только общие вопросы находили интересующихся ими читателей: методы преподавания, разные более или менее остроумные приемы скорейшего обучения грамоте живо обсуждались и в обществе, и на страницах периодической печати. Имена Столпянского, Золотова, Паульсона, Первлесского и других педагогов скоро стали почти так же популярны, как имена известных писателей и общественных деятелей. Рядом с теоретическим изучением вопросов воспитания и обучения, явилась и потребность немедленно применить новые знания и открытия в этой области к делу. Приступить и приступить немедленно к просвещению темных масс народа — вот что казалось тогда многим первым и чуть ли не самым важным делом, непосредственно связанным с ожидаемой всеми реформою освобождения крестьян. Возникновение воскресных школ, не только в городах, но даже кое-где в деревнях, было первым результатом этого стремления. Естественное желание, по возможности, немедленно увидеть плоды своих трудов заставило интеллигенцию обратиться прежде всего к образованию взрослых. Но и дети не были вовсе забыты: кое где стали появляться новые школы, открывавшиеся помещиками в своих усадьбах.

Как исключение, такие частные школы возникали и раньше — еще в 40-х годах, и среди них одной из первых, но не единственной, была школа, открытая в 1848 г. молодым помещиком Тульской губернии Крапивенского уезда, гр. Л. Н. Толстым, в его имении Ясная Поляна. Он тогда только что поселился в своей деревне и среди целого ряда хозяйственных улучшений и филантропических учреждений, задуманных им для своих крестьян, была и школа. Подобные школы около того же времени открывались и другими молодыми помещиками, например, в той же Тульской губ. в 1847 г. была открыта школа, в Епифанском уезде, местным помещиком Ивановым, состоявшим тогда директором Тульской гимназии, и несколько школ было устроено графом Бобринским в его обширных имениях Богородицкого уезда. И эти школы даже продолжали свое существование в то время, как Ясно-Полянская закрылась с отъездом гр. Л. Н. Толстого на Кавказ. Впрочем, тогда она также мало удовлетворила и своего учредителя.

Прошло почти 10 лет. Молодой помещик стал уже известным писателем, занявшим видное место в интеллигентных кругах того времени. Во многом расходясь в своих воззрениях с этими кругами, Лев Николаевич, тем не менее, жил с ними одною умственною жизнью, одними и теми же интересами. Не удивительно, что и вопросы народного образования заинтересовали его, и скоро он увлекся ими на столько, что для них изменил всю свою жизнь. Он сам называет эти года своей жизни эпохою увлечения школою и вопросами образования. Теперь эти вопросы стояли уже перед ним не только в виде частной задачи — дать грамоту и начальное образование крестьянским ребятам Ясной Поляны и других соседних деревень. Его горизонт расширился, его пытливый ум требовал ответов, — чему, как и для чего должен он учить этих детей. Теперь он сам принялся за учительство в своей Ясно-Полянской школе и, может быть, первый из педагогов того времени усумнился в правильности общепринятых решений этих вопросов. И он прервал временно свою педагогическую деятельность для того, чтобы подойти к их решению со всей той основательностью и добросовестностью, с которыми подходил он к каждому интересовавшему его вопросу. В 1859 году он предпринял продолжительную поездку за границу с специальною целью ознакомиться не по книгам, отчетам и статистическим данным, а на практике, в самих школах, с методами и приемами обучения в различных странах Западной Европы, с результатами этого обучения. Он объехал Германию, Францию, Англию, Швейцарию, всюду побывал в школах на уроках, вникал в строй школьной жизни, беседовал с простыми учителями и выдающимися педагогами и, что для него было еще важнее, беседовал с детьми в школе и вне ее стен и приглядывался к взрослому населению; в трактирах, садах, музеях, театрах и в домашнем быту вступал он в продолжительные разговоры с людьми различного состояния и старался уяснить себе их умственные запросы и духовные интересы, степень их развития и образования. Познакомился он, и очень обстоятельно, и с тогдашней педагогической литературою. Все это его не удовлетворило. И он вынес из этого путешествия твердое убеждение, что ни один из существующих типов школ и не один из методов преподавания целиком не пригоден ни для его Ясно-Полянской школы, в частности, ни для русской школы вообще. Но отсюда отнюдь нельзя заключать, что такое широкое знакомство с этими методами осталось бесследным для Л. Н. Толстого. Влияние этого знакомства сильно сказалось в последующей его преподавательской деятельности. До поездки за границу он вел это преподавание, можно сказать, бессознательно; привычка относиться критически к чужим приемам преподавания вызвала в нем такое же критическое отношение к своим занятиям и помогла ему выработать, в конце концов, свои приемы и свою систему школьного обучения.

Взгляды Л. Н. Толстого на задачи народной школы и на воспитание и обучение вообще сложились постепенно, и в деле их образования огромную роль сыграли непосредственные наблюдения его над умственными запросами народа и, главным образом, крестьянских детей. Из педагогов и писателей 50-х и начала 60-х годов решительно никто не обращался к этому источнику для определения того, чему и как надо учить народ и его детей. Вопросы эти для интеллигенции того времени или были уже решены, или решались исключительно на основании теоретических настроений и примеров западной школы. Толстой первый обратил внимание на то, что русская народная школа к этому времени уже существовала, росла и развивалась, созданная самим народом. Он имел в виду не казенную школу, созданную чиновниками во исполнение тех или других видов правительства, не филантропические школы, устраиваемые кое-где помещиками (и в том числе и им самим в 40-х годах), а настоящую народную вольную школу, которую открывали сами крестьяне, по собственной инициативе и на свои средства; открывали не только без разрешения (вопреки существовавшему тогда закону, воспрещавшему обучать лицам, не имевшим на то права), но и без ведома начальства. Писатели и педагоги 50-х годов не столько проглядели эту школу, сколько отнеслись к ней с полным презрением, и игнорировали ее существование.

А между тем, школа эта имела свою историю, считавшую уже вторую сотню лет. Гораздо раньше первых попыток в области народного просвещения правительства и правящей части общества, в самом народе проявилось стремление к просвещению — сначала, разумеется, в виде простого стремления к грамоте. Это стремление проявилось еще в конце ХVII века в двух противоположных концах русской земли и было вызвано не одинаковыми, но сходными причинами. На юго-западе, в Малороссии, еще в конце XVI века распространение католической и униатской пропаганды среди православных вызвало отпор со стороны этих последних: духовенство, горожане и часть служилого сословия, не успевшего еще ополячиться, создали по образцу западных школ первые южно-русские братские школы. Почти столетнее существование этих школ и особенно просветительная деятельность Киево-Могилянской академии создали в Малороссии целую литературную эпоху и довольно многочисленный класс не только грамотных, но, по своему, образованных людей. Демократический строй малороссийского казачества не дал этому образованию сделаться достоянием одного какого-нибудь класса — грамотные и образованные выходили из всех сословий. Естественным результатом этого было пробуждение в широких массах населения стремления к грамоте и появление, с конца XVII века, во всей Малороссии сотен школ и целого сословия бродячих учителей-дьяков. Об этом свидетельствуют путешественники, посещавшие Украйну в конце XVII века, и бесчисленное количество документов, дошедших до нас от XVIII века. Конец XVIII века был временем правительственного гонения на эти школы, но уничтожены они были не правительством, а введенным в Малороссию к этому времени крепостным правом.

Та же религиозная потребность вызвала появление первых народных школ на нашем севере и северо-востоке, среди раскольничьего населения. Надо было отстаивать свою веру в спорах с православным духовенством и распространять и поддерживать ее среди мирян, и вот среди раскольников появились начетчики, уставщики, наставники и, наконец, мастера и мастерицы, т. е. учителя и учительницы. Гораздо слабее была потребность в грамоте у той части русского народа, которая «осталась» в православии, т е. безмолвно пошла туда, куда ее вели правительство и православное духовенство. У нас нет данных, свидетельствующих о существовании в течение XVIII в. школ у православного населения Великороссии, но домашнее обучение у него существовало уже тогда, и грамотность среди православных крестьян была уже не такою большою редкостью.

Но то же крепостное право, в своей окончательно сложившейся в XVIII веке форме, стало не преодолимою преградою на пути народа к просвещению. Однако, обучение грамоте никогда не прекращалось вовсе, а сознание ее необходимости всегда продолжало жить в народе.

«В крепостное время, — писал мне в 90-х годах один грамотный старик, крестьянин Тульской губ., — крестьяне хотя и сознавали пользу грамоты, не могли ее приобрести, потому что не было у них для этого свободного времени». Заинтересовавшись этим сообщением, я стал расспрашивать других стариков, еще помнивших крепостное время, и узнал, что в той же Тульской губ. детей боялись выпускать на улицу, не то что учиться: «увидит барин, сейчас пошлет гусей пасти или во двор возьмет для услуг». — Если взрослый крестьянин или даже дворовый просился учиться грамоте, это ему прямо воспрещалось: «нечего тебе знаться с кутейниками», говорил ему барин. Через 25 и 30 лет после освобождения крестьян попадались помещики, которые с предубеждением смотрели на грамотных крестьян... «Когда я нанимаю прислугу, — говорила одна помещица той же губернии в 90-х годах, — то прежде всего спрашиваю, грамотная или нет. Грамотную я никогда не возьму в дом». В том же смысле высказывался уже в 900-х годах, в заседаниях Чернского комитета о нуждах сельско-хозяйственной промышленности, местный предводитель дворянства, А. Сухотин (см. Труды этих комитетов и книгу «Нужды Деревни»). Тем удивительнее та жажда грамоты и просвещения, которые сохранились в крестьянском населения при столь неблагоприятных условиях.

Л. Н. Толстой познакомился с этим явлением в качестве мирового посредника, должность которого он занял немедленно по возвращении из своего заграничного путешествия, и положение которого дало ему возможность хорошо узнать нужды и духовные запросы не одной Ясной-Поляны, до и всего своего участка.

Вот что писал он об этом через несколько лет. «Народ после манифеста 19-го февраля везде выражал убеждение, что ему необходима теперь большая степень образования, что для приобретения этого образования он готов делать известные пожертвования. Он выразил это убеждение фактом: везде в огромном количестве возникают и возникли свободные школы».

Близкое знакомство с этими школами, в пределах его мирового участка, привело Л. Н. Толстого к определенным выводам — как относительно стремления народа к просвещению, так и относительно неудовлетворительности и неподготовленности учительского персонала этих школ и негодности употреблявшихся в них методов преподавания. В этих школах учили частью грамотные крестьяне, дворовые, солдаты, учили теми способами, которые были унаследованы ими от своих наставников и оставались почти неизменными с конца XVII века; частью учителями были недоучившиеся воспитанники духовных училищ, семинарий и других учебных заведений. Эти последние применяли методы, существовавшие тогда в казенных школах, в сущности, мало чем отличавшиеся от приемов старой крестьянской школы.

И Л. Н. Толстой пришел к определенному выводу относительно того, что нужно было сделать для улучшения этих школ, а именно 1) улучшить подготовку учителей и 2) заменить старые методы преподавания новыми.

В Ясно-Полянской школе он сам стал учителем и затем пригласил к себе сотрудников, число которых дошло затем до 4-х, которые и стали работать там по его указаниям. В качестве мирового посредника он получил возможность влиять на выбор учителей в школах своего участка и через несколько лет он писал, что методы и приемы, применяемые им в Ясно-Полянской школе, применяются в 17 соседних школах. Учителями в этих школах состояли лица, частью разделявшие его воззрения, частью работавшие раньше под его руководством в Ясно-Полянской школе.

Если мы познакомимся с последовавшею затем практическою деятельностью русской интеллигенции 60-х годов в области народного образования и, в частности, с первыми шагами земств, начавших свою деятельность с 1866 г., то мы увидим, что Л. Н. Толстой является пионером нового направления в этой области, что он указал тот путь, которым затем и пошла наша интеллигенция.

Вслед за Л. Н. Толстым обращает внимание на вольные крестьянские школы и литература, и устами лучшего педагога 60-х годов, К. Д. Ушинского, признает их естественными, желательными и правильными началами зарождающейся у нас народной школы. Первые земские деятели, приступая к своей работе, прежде всего объезжают существующие школы, знакомятся с их нуждами и сообщают земским собраниям почти всегда одно и то же: что школ существует в уезде довольно много (некоторые даже пишут в своих докладах «достаточно»), но что школы эти бедны, что они не имеют ни помещений, ни книг, и, что главное, учителя их крайне плохи и ведут дело преподавания по устарелым методам.

И целый ряд земств принялись за обсуждение мер к повышению общеобразовательной и педагогической подготовки учащих и ознакомления их с новыми методами преподавания. Но ранее, чем земства успели сделать в этом отношении какие-нибудь шаги, за это дело принялись отдельные лица из тех же первых земских деятелей.

История нашей народной школы еще не написана. Даже материалы этой истории еще не собираются, и потому мы лишены возможности выяснить, насколько это явление было широким. Но что деятельность Л. Н. Толстого была не единичная, и что он имел, если не прямых последователей, то лиц, шедших после него совершенно тем же путем, примеры этого мы можем привести.

Укажем три — в разных концах России. В 1866 году в Богородицком уезде Тульской губ. земское собрание решило поделить уезд для надзора за существующими школами между образованными гласными и другими частными лицами. Несколько смежных участков было поручено одному лицу, местному помещику, Н. Р. Ринку, только что оставившему тогда училище Правоведения и поселившемуся в деревне. Познакомившись с училищами вверенного ему участка, Н. Р. Ринк повторил буквально то же самое что сделал гр. Л. Н. Толстой: он открыл у себя в деревне Олень, в усадьбе, школу и сам стал в ней учителем; сюда приглашал он учителей — знакомиться с его методом преподавания. Лучших учеников своих он стал готовить в учителя и определять затем в соседние школы. Эти учителя из местных крестьян стали скоро пользоваться особенною популярностью у населения, у них явились подражатели и ученики: в 90-х годах в уезде было свыше 80 учителей из крестьян, которые все были или учениками Н. Р. Ринка, или учениками его учеников.

Около того-же времени в Старицком уезде Тверской губ. некто Измаилов не только открыл у себя в имении школу, но и устроил при ней нечто в роде вольной учительской семинарии. Он собрал 10 или 12 молодых людей, вел с ними теоретические занятия и готовил их к учительской деятельности. Эта семинария, неизвестная начальству, разумеется, не давала никаких прав, но у нее всегда было довольно учеников; оканчивающие в ней курс без труда находили себе учительские места1, и многие из них посвятили затем всю свою жизнь педагогической деятельности. (Нам пришлось познакомиться с одним воспитанником этой семинарии на учительских курсах в Ржеве в 1903 году).

Наконец, такой-же характер имела и первоначальная деятельность барона Корфа, сыгравшего столь видную роль в истории нашей народной школы. Получив в свое заведование школы целого уезда, в качестве председателя училищного совета, барон Корф, ознакомившись с ними, решил принять меры к повышению общеобразовательной и специальной подготовки учительского персонала и заменить устаревшие методы преподавания новыми. Для ознакомления с этими новыми методами он точно так же, как Л. Н. Толстой, предпринял специальное путешествие за границу, а вернувшись, открыл у себя в имении ряд курсов-съездов, на которых лично знакомил учителей с звуковым методом и другими улучшенными приемами школьного обучения.

Корф вынес из своего заграничного путешествия выводы, прямо противоположные тем, которые сделал Л. Н. Толстой. В этом отношении Корф гораздо более подходил ко всей педагогической литературе того времени, развивавшейся всецело под влиянием немецкой литературы.

Опыт барона Корфа был первым опытом широкой организации земских школ, и его школе суждено было стать родоначальницей нашей земской школы.

Практическая деятельность гр. Л. Н. Толстого не могла сыграть такой роли: она встречала слишком много критиков, да к тому-же и прекратилась за несколько лет до возникновения земских школ. Но из этого вовсе не следует, что Ясно-Полянская школа и деятельность в ней графа Л. Н. Толстого прошли бесследно для нашей школы 60-х годов.

Прежде всего его деятельность возбудила большее внимание общества к педагогическим вопросам и, главным образом, к вопросам внутренней организации школы. Умным и образованным людям того времени казалось, что задача начального обучения до-нельзя проста, что обучать ребят грамоте может всякий дьячок или отставной солдат, что никаких особых приемов, никакой подготовки для учителя не нужно. Вопрос, чему учить в начальной школе, решался словами «читать, писать и считать» или даже короче «грамоте». И нужен был весь талант и вся сила убеждения Л. Н. Толстого для того, чтобы показать обществу, что этот вопрос бесконечно сложнее и труднее. Нужно было, чтобы он, гениальный писатель и высокообразованный человек, признал себя неподготовленным к этой деятельности, для того, чтобы общество поняло ту простую истину, что для успешного ведения дела учителю нужна специальная подготовка. Толстой-же поставил перед широкими кругами общества и вопрос о том, чему учить и как учить в начальной школе. Над решением этого вопроса как раз в это время работал, хотя и несколько в иной области — в городской школе, другой гениальный педагог того времени, К. Д. Ушинский. Его решения этого вопроса отличались от тех, к которым приходил Л. Н. Толстой. Но теперь, через сорок слишком лет, оглядываясь на то богатое наследство, которое оставил нашей школе Ушинский, и рассматривая те поправки и дополнения, которые наука-практика внесла в систему Ушинского, мы видим, что самые важные и общепринятые поправки в значительной своей части взяты из книг или из системы Л. Н. Толстого. Разница между этими двумя системами была-бы гораздо меньше, если-бы и Ушинский имел возможность лично в сельской школе проверить свои выводы и приемы. Они шли собственно по одной дороге и молились одному Богу. Выше всего как для того, так и для другого, драгоценнее всего была личность, индивидуальное развитие человека-ребенка. Это было именно то, что последователи и поклонники Ушинского слишком часто пропускали в его системе, на что меньше всего обращали они внимания, пользуясь его книгами и его методом.

Ясно-Полянская школа и непосредственно связанный с нею журнал того-же названия имели еще и другое значение, но не столько для 60-х годов, сколько для гораздо более отдаленного времени. Школа эта была для Л. Н. Толстого лабораториею для проверки его педагогических воззрений и теорий, журнал был местом, где эти теории находили свое выражение, подвергались окончательной разработке, и где выводы подтверждались примерами и наблюдениями, взятыми из жизни школы. Приближается время, когда эти давно, казалось, забытые страницы начинают играть новую роль, когда каждое слово их находит и новое освещение, и новые примеры, и опыты подтверждают справедливость этих выводов или вносят в них новые поправки. Никто, впрочем, до сих пор не внес в эти выводы большого числа поправок, чем сам их автор, на страницах того-же журнала, но все поправки нисколько не поколебали основной мысли Л. Н. Толстого, а, напротив, только углубляли и расширяли ее.

Педагогическая деятельность Л. Н. Толстого не окончилась, однако, с прекращением его личных занятий в школе и прекращением собственного педагогическо журнала. Он продолжает от времени до времени помещать в других журналах статьи по педагогическим вопросам и по временам вел оживленную полемику с своими противниками. Но главным делом и едва ли не главною заслугою его перед русскою школою было составление учебников для начальной школы, которым он и занялся в это время. Выработанный им метод обучения грамоте требовал и особой для него приспособленной книги.

Книгою этою явилась его Новая Азбука, к которой было приложено краткое руководство. И самая Азбука, и метод Л. Н. Толстого вызвали ожесточенные нападки в педагогической прессе. Несмотря на энергичную защиту Л. Н. Толстого и даже на состязание, предложенное им Московскому комитету грамотности, из которого он вышел, если не победителем, то и не побежденным, метод его распространения не получил и скоро совсем вышел из употребления2. Это, однако, не помешало самой книге «Новая Азбука» получить широкое распространение и сохранить видное место в нашей учебной литературе и до сих пор. Это объясняется, во-первых, в высшей степени удачных подбором материала для чтения, во-вторых, удивительно, простым и в то же время живым и картинным языком ее. Считая вредным давать в учебной книги слова, которые обозначают незнакомые детям понятия, Л. Н. Толстой удачно обошел их все и написать книгу, всю от первого до последнего слова, понятную каждому крестьянскому мальчику без всяких объяснений учителя.

Земская Школа, школа Корфа и Ушинского, ставила, между прочим, своею задачею расширение кругозора учащихся с первых шагов обучения, и потому для этой школы Азбука Толстого была непригодна, но не эту школу имел он в виду, да он и не знал ее. Распространение школ, организованных по типу школы Корфа, даже в земской России шло очень медленно и не без задержек и отступлений; рядом с ними еще более 20 лет существовали школы, представлявшие из себя непосредственное продолжение и дальнейшее развитие тех школ, которые знал Л. Н. Толстой в округе, и которые застали уже существующими первые земские деятели почти во всей России. В частности, в Тульской губ. возникновение первых земских школ в настоящем смысле этого слова относится к концу 70-х и началу 80-х годов, а в некоторых уездах рядом с ними существовали до 900-х годов и школы старого типа. Отличительною их особенностью были учителя, не получившие никакой педагогической подготовки, самоучки в деле преподавания. Они не имели понятия ни о развивающих упражнениях Ушинского, ни о вещественном и логическом разборе слов и предложений, ни о, так называемом, объяснительном чтении. Вот для таких то учителей и составлял Л. Н. Толстой свою Азбуку и особенно свои Книги для Чтения в начальной школе. Все в них было просто и ясно, язык — был языком самих ребят: часть рассказов была взята из работ учеников Ясно-Полянской школы, содержание было понятно самому обыкновенному по развитию крестьянскому ребенку. И вместе с тем, начиная от азбуки и до 4-ой книги, и содержание, и язык постепенно, хотя и незаметно, осложняются, содержание становится все серьезнее и серьезнее, язык все более и более приближается к литературному.

Ко всему этому надо прибавить, что в то же время книги эти были произведением гениального писателя, остававшегося и в них тем же великим художником и великим мастером слова. Не удивительно, что, предназначенные для мало подготовленных учителей и их школ, книги эти скоро обратили на себя внимание не столько педагогов-теоретиков, которых они не удовлетворяли во многих отношениях, сколько самих народных учителей, и стали их любимою книгою. Книги эти продолжают употребляться во многих и очень многих школах до сих пор.

Но их влияние на русскую школу не ограничивается теми школами, в которых они приняты, в качестве основной или дополнительной книги для чтения. Они оставили глубокий след во всей нашей учебной литературе. Среди составителей книги для нашей народной школы только двое, Ушинский и Л. Н. Толстой, обладали крупным художественным талантом, только двое умели говорить с детьми понятным для них языком, не подделываясь в то же время под их речь и не отступая от чистого литературного языка. И если мы обратимся к последующим книгам для чтения, то мы увидим, что огромное большинство из них часто более, чем на половину, состоят из заимствований у Ушинского и Толстого. Если автор стремится дать ученикам материал преимущественно делового характера, он берет статьи из книг Ушинского; если он придает большее значение чтению художественных статей — он пользуется преимущественно книгами Толстого. Разверните оглавление книг Вахтерова, Тулупова и Шестакова или каких угодно других, и вы увидите постоянно повторяющиеся имена Толстого и Ушинского (иногда «по Толстому», «по Ушинскому»).

Большая часть рассказов, вошедших в книги для чтения Л. Н. Толстого, этим путем теперь знакома почти всем прошедшим народную школу, и его язык, его мысли и художественные образы играли ту или другую роль в образовании миросозерцания уже не одного подрастающего поколения.

Гораздо меньшим влиянием и распространением пользовались в 60-х и 70-х годах теоретические воззрения Толстого в области педагогики. Профессиональные педагоги не только отвергли его теорию свободного воспитания, но и самую мысль эту и опыты практического ее осуществления в Ясно-Полянской школе предали настоящему посмеянию, и более 20 лет почти все смотрели на эту теорию, как на опровергнутую и уже забытую неудачную затею гениального писателя в несвойственной ему области.

Но отдельные мысли Толстого все-таки продолжали жить и распространяться, находили сторонников и проникали в жизнь. Они являлись часто полезным противовесом тому педантическому подражанию немецким приемам обучения, которые многие теоретики склонны были целиком переносить на русскую почву; в этом перенесении они часто видели единственный путь для дальнейшего развития нашей школы.

Общее направление нашей школы за период с 70-х и до конца 90-х годов шло в другую сторону, чем то, которое намечал школе Л. Н. Толстой. Руководители школ стремились включить в школьную программу определенную сумму знаний, по возможности, из всех наук, понемногу из каждой, и стремились дать учащим точные указания того, как они должны сообщать эти знания. И к этому шли не только официальные педагоги, в роде Баранова или Анастасьева, которым было важно, чтобы учителя не сообщали, Боже упаси, на уроках чего-нибудь лишнего, но и такие передовые люди, как Бунаков и Тихомиров, которые приходили в школу с той же регламентацией, исходя из воззрений на учителей, как на инертную массу, неспособную к созданию собственного курса.

Но более сознательная часть учительства знала уже, что эта регламентация, и даже стремление к ней, отвергалась, и отвергалась не голословно, целым педагогическим направлением, которого представителем был Л. Н. Толстой. Толстой провозгласил еще в начале 60-х годов, что самый лучший метод тот, которым лучше владеет учитель, и который он сам признает более всего отвечающим своему назначению, что обучать детей надо тому, что не только доступно, но и интересно для них, и учителя поверили ему и с легким сердцем и сознанием своей правоты отступали от указаний, равно стеснительных, исходили ли они от Баранова и Анастасьева, или Бунакова и Тихомирова.

Личная деятельность Л. Н. Толстого в области народного просвещения не окончилась, с прекращением его учительства и составлением Новой Азбуки и 4-х книг для чтения3.

В конце 80-х годов он выступил в новой области, как инициатор издания книг для народа и как один из лучших авторов таких книг.

Еще в своем журнале Ясная Поляна в начале 60-х годов Л. Н. Толстой жаловался на полное отсутствие литературы, при помощи которой можно было бы перевести учеников от понимания народного языка, языка народных сказок и песен, к пониманию языка литературного. Тогдашнюю литературу, предназначенную для школ и народа, он называет «мнимо народной». Вот как характеризует он такие сочинения: «Одни — просто плохие сочинения, написанные плохим литературным языком и не находящие читателя в обыкновенной публике, а потому посвященные народу; другие — еще более плохие сочинения, написанные каким-то нерусским языком, а вновь изобретенным, будто народным языком; третьи — переделки с иностранных, назначенных для народа, но не народных книг». Еще тогда же Л. Н. Толстой принялся восполнять этот пробел, путем издания книжек для народа при журнале «Ясная Поляна». Некоторые из этих книжек были составлены им самим, но большинство — его сотрудниками по школе и журналу и преимущественно нелишенным таланта известным писателем для народа Эрленвейном. Под редакцией этого последнего учителями школ, входивших в район деятельности Л. Н. Толстого, был предпринят и исполнен один коллективный труд, предназначенный делу школы; составлен сборник местных народных сказок. В 60-х годах и эта отрасль деятельности Л. Н. Толстого также не имела ни последователей, ни подражателей, и народная литература, которую тогда смешивали с детской литературой, ошибочно считая, что дети и взрослые крестьяне находятся на одном и том же уровне развития, чуть не 20 лет оставалась в таком же печальном положении. Число книг несколько увеличилось, но, действительно, пригодных и соответствующих своему назначению было также мало.

В 80-х годах увлеченный жизнью, казалось бы, совершенно в другую сторону, в область религиозно-философских проблем, Л. Н. Толстой тем не менее возвращается к мысли о необходимости составления и издания книг для народа. Мысль эта явилась прямым результатом его отрицательного отношения ко всему строю жизни культурного, так называемого, интеллигентного общества — и предпочтения, которое стал он отдавать более правильной, с его точки зрения, трудовой жизни крестьянства.

Мысль, что в крестьянскую среду проникают ложные воззрения из среды интеллигентной и вызывают нежелательное, с его точки зрения, стремление у крестьян выйти из своей среды, отказаться от своей трудовой жизни для жизни барской или похожей на барскую, настолько волновала Толстого, что ему захотелось сделать свою проповедь доступною самым широким массам. Это соответствовало и изменившемуся к этому времени у него взгляду на цель и назначение литературной и, в частности, художественной деятельности. Осудив все свои прежние художественные писания, он захотел писать для народа и только для него.

По его инициативе из числа последователей его, тогда нового философского учения, возникает кружок лиц, задавшийся целью издавать для народа дешевые и доступные по языку и форме книги, которые проводили бы в народ здравые, по их мнению, идеи и понятия. Сам Толстой пишет для этого издательства целый ряд новых рассказов, религиозно-философского характера.

Знание народной жизни и тех способов и путей, которыми народ привык удовлетворять умственные запросы, побудило Толстого и его сотрудников по издательству отказаться от всех тех путей, которыми шла до тех пор интеллигенция, в деле распространения в народе своей книги. Издательство «Посредника» с самого начала вошло в соглашение с одним из наиболее крупных лубочных издателей торговцев, И. Д. Сытиным, и передало дело печатания и распространения книг в его руки. Путь оказался правильным. Успех дела превзошел ожидания.

До тех пор каждая народная книжка печаталась в 2-х, 3-х, много 5 тысячах экземпляров, и проходили года прежде, чем это издание расходилось и требовало повторения. Книжки «Посредника» стали печататься в 12 и 24 тысячах экземплярах, и многие из них расходились по два издания в год. Через несколько лет фирма рискнула издать появившуюся тогда драму «Власть тьмы» в неслыханном ранее количестве экземпляров — что-то около 300 или 400 тысяч. А еще через несколько лет первое отдельное издание рассказа «Хозяин и работник», напечатанное в 60.000 экз., разошлось у издателя в один день!

Подводя итоги своей деятельности за первое десятилетие, издательство «Посредника» могло сказать, что оно распространило в народе гораздо большее число экземпляров, чем все работавшие раньше до него интеллигентные издатели и авторы книги для народа, вместе взятые. В коробах торговцев лубочными книжками, несмотря на гонения, воздвигнутые полициею против изданий фирмы «Посредника», эти издания стали попадаться чуть ли не чаще старых излюбленных авторов и издателей.

Изменился под их влиянием самый вкус народного читателя, и чуткие к народному спросу издатели Никольского рынка стали подражать не только по внешней форме, но и по содержанию изданиям «Посредника».

Влияние этих изданий на нашу лубочную литературу продолжается и до сих пор, а оно всегда шло в направлении улучшения не только внешнего вида, но идейного содержания книги.

Не меньшее влияние оказали эти книги и особенно сочинения Л. Н. Толстого для народа и на деятельность в этой области нашей интеллигенции. Писатели, даже не согласные с идеями и взглядами Толстого, не могли не признать достоинств его формы и языка и, имея перед собой, как образец, его сочинения, стали пользоваться тою же формою для проведения своих идей.

Наконец, удешевление книги для народа, которое было возможно только при условии широкой организации сбыта, дало возможность составлять маленькие библиотечки очень интересного содержания при самых незначительных затратах. Это, в свою очередь, дало громадный толчок развитию школьно-библиотечного дела и привлекло внимание общества к этому новому пути народного просвещения. В связи с издательскою деятельностью «Посредника» и отчасти под влиянием ее, возникает с конца 80-х год целый ряд интеллигентных кружков, ставивших своею задачею изучение и распространение литературы для народа. В 90-х годах эта деятельность сосредоточивается с Спб. и Московском комитетах грамотности и обществах содействия народному образованию, Харьковском и других.

Мы не станем останавливаться на рассмотрении тех книг, которые были написаны для народа самим Л. Н. Толстым, хотя они и теперь играют видную роль в каждой школьной библиотеке. Главное значение их не столько в их содержании, сколько в том влиянии, которое они оказали на последующих писателей для народа, для которых они до сих пор остаются непревзойденными образцами.

80-ые и 90-ые годы в истории нашей народной школы были временем не качественного, а количественного ее роста. Качественно она за этот период даже как будто пошла назад: явился новый низший тип школы — церковно приходская школа, земские школы принуждены были сокращать свои программы и заменить книги Ушинского, несомненно, худшими книгами Баранова. Строй церковно-приходской школы, благодаря требованиям многих представителей учебного ведомства, стал влиять и на земскую школу. Только в одном отношении школы 90-х годов стали лучше школ предыдущего периода: они обзавелись необходимым для всякой школы вспомогательным учреждением — школьною библиотекою. Рядом с этой библиотекою, с середины 90-х годов, появляется и народная библиотека-читальня, представляющая как бы дополнительное после школы просветительное учреждение. Появление и тех и других библиотек было прямым результатом развития литературы для народа и того интереса к ней, инициатором которых был Л. Н. Толстой и издательство «Посредник».

Этою эпохою заканчивается непосредственное и личное участие Л. Н. Толстого в деле народного образования, но сочинения его и идеи, им когда-то провозглашенные, продолжали жить и не только жить, но приносить плоды. Только, подобно семенам некоторых растений, одни из них пустили ростки немедленно, другие должны были пролежать без движения несколько десятков деть, прежде чем к ним, когда-то осмеянным и забытым, снова вернулась педагогическая мысль. Педагогические идеи Л. Н. Толстого сами зародились на почве почти забытых или, по крайней мере, отвергнутых за утопичность идей такого же чудака-философа ХVIII века, Жан Жака Руссо.

В 60-х годах педагогические идеи Толстого почти не встречали теоретических защитников и не имели сторонников среди профессиональных педагогов-писателей. 70-ые и 80-ые годы были временем, когда интересы воспитания уступили место интересам обучения. Официальная педагогика вся строилась и развивалась на основах, прямо противоположных идеям свободного воспитания. Частных школ почти не существовало. А когда они начали возникать, то первое, что выгодно отличало их от казенной школы, было стремление уйти от ее приемов и способов воспитания в сторону предоставления большей свободы и ученику, и учителю, т.-е. — к Л. Н. Толстому и его теории.

Наконец, поддалась и твердыня казенной школы, и первыми шагами ее навстречу требованиям общества было расширение свободы учащихся, уничтожение переводных экзаменов, на которые так жестоко нападал Л. Н. Толстой еще в 60-х годах, и другие меры, свидетельствовавшие о повороте школы в сторону более свободного воспитания.

Интерес к вопросам воспитания несколько повысился в 80-ых и 90-х годах, но ничего выдающегося в этой области сделано у нас за это время не было. На практике, в школах в эти годы можно отметить уже гораздо большее число попыток если не всецело, то хотя частями осуществить педагогическую систему Л. Н. Толстого. Среди многих практических педагогов этого направления, укажем на известного В. Я. Аврамова. К теории Л. Н. Толстого приходилось обращаться и в истории педагогики, из которой вычеркнуть ее было уже невозможно. От времени до времени появлялись статьи, читались в педагогических обществах рефераты, ораторы возвращались к этой теории, очевидно, чувствуя необходимость пересмотра того приговора, который был произнесен над этой теориею педагогами 60-х годов.

Начало девятисотых годов принесло нам попытки создания на русской почве новой школы. Формы и идеи этой школы были заимствованы первоначально на Западе, но скоро они стали подвергаться переработке применительно к условиям русской жизни, и к общественно-этическим воззрениям и идеалам русского общества. Старая школа, в ее застывших формах, даже с теми заплатами, которые были в ней приняты полуреформами Ванновского, уже никого не удовлетворяла — ни общество, ни педагогов, ни родителей, ни детей. Перестало удовлетворяться ею и само правительство.

Необходимость реформы ощущалась все сильнее и сильнее, но если всем ясно было, что в старой школе было плохо и потому требовали ее уничтожения, то не было и признаков ясного сознания того, чем это старое должно быть заменено. В лучшем случае, все проекты реформы представляли из себя нечто иное, как новые заплаты к старой одежде. У новой школы не было впереди определенного идеала, не было системы нового воспитания, которое, проникая всю школу, могло бы дать ей действительное право на наименование «Новой Школы».

Первая попытка создать такую теорию, выработать идеал такой новой системы воспитания принадлежит сторонникам теории «свободного воспитания», которые открыто признают себя последователями педагогических идей Л. Н. Толстого. Они являются последователями его не только в этой области — деятельность их непосредственно примыкает к деятельности того-же издательства «Посредник», которое за все 25 лет своего существования оставалось верною идеям, провозглашенным Л. Н. Толстым, и распространяло их как среди народа, так и среди интеллигентных читателей.

После изданий целого ряда книг и брошюр по вопросам воспитания и обучения, в которых выяснялись основные положения свободного воспитания, издательство «Посредник» приступило к изданию собственного журнала, «Свободное воспитание», а ближайшие сотрудники этого органа сделали коллективную попытку создания для своих детей такого учреждения, в котором на практике осуществлялись бы принципы свободного воспитания.

Можно как угодно относиться и к теории сторонников свободного воспитания, и к их, правда, не совсем удавшейся, попытке осуществить эту теорию на деле, но нельзя отрицать одного, — что эта теория является в настоящее время единственною у вас попыткою создать теорию нового воспитания, изменить не только форму, но и дух тех учебных заведений, негодность которых уже всеми признана. Сторонники свободного воспитания имеют определенный идеал воспитания, чего нельзя сказать про их противников. Игнорировать это учение теперь уже нельзя. А если мы присмотримся к тому, куда идут и к чему стремятся те сотни и тысячи ежегодно возникающих частных учебных заведений различных типов, которые, несомненно, знаменуют собою искание русской педагогической мысли новых форм и новых идеалов, то мы увидим общую их склонность в сторону расширения свободы обучения и воспитания, т.-е. в сторону той теории, которая выросла и расцвела теперь на почве педагогических идей Л. Н. Толстого.

Это искание как в области теории, так и в практике, несомненно, должно привести к созданию новой русской школы ближайшего будущего, а что это должно сложиться под сильным влиянием педагогических идей Толстого и с ним сродных воззрений, порукою этому служит тот огромный интерес, который проявляется в настоящее время к этой теории в широких кругах учительства, то есть в той среде, в руках которой — будущее нашей школы. Форма этой школы будет выработана, и идеалы ее будут провозглашены не Г. Думою, не официальными органами и представителями народного просвещения, а русским народным учителем, который, совершив это великое дело, провозгласит славу своему наставнику в этой области, великому русскому народному учителю Льву Николаевичу Толстому.