Значит, до ночи?

Под одной крышей мы прожили четыре года, знакомство наше протянуло чуть больше пяти лет, потом, как и должно было случиться, ведь смерть имеет разные формы и живет всюду, затухло. Все эти года наши марширующие во времени фигуры оставляли постепенно растворяющийся любовный шлейф. Пару месяцев назад мне перевалило за двадцать шесть. Вечная занятость, появления новых людей и исчезновения старых; редкие выходные заменялись творчеством – еще одной работой, только душевной, а не приносящей деньги, – а в часы бездарности – желанием скорее ринуться в погоню за заработком. Все это и еще многое не перечисленное крутилось в бешенном танце, не оставляя следов на паркете. Жизнь ступала равномерными маленькими шажками, которыми привыкла идти, это только мне, пылинке в мировом понимании, казалось, что скука настигает, когда ход ее замедляется, или, что я еле-еле поспеваю за ней на этой волшебной беговой дорожке, когда она мчится на всех парах под ударами хлыста амбиций и мотиваций, но, на самом деле, шаги жизни были всегда размеренны, это только я, поддаваясь эмоциям, вдалбливал в собственную голову существование колебаний: замедлений и ускорений.

Конечно же, первую любовь сменили другие, с другой страстью… Все то, что характерно для молодых людей, имелось вдоволь. Однако, изредка, планирующим самолетом, тянущим за собой старые облака, всплывали колючие воспоминания первых отношений, отчего мозг, растягивая черепную коробку, забивали черви-мысли, бормочущие о том, что только те события и имеют реальную ценность, что только то ушедшее и было тем недостающим пазлом ныне разбитого сердца.

Ее звали Дарьей. Невысокая, худенькая, с зеленоватыми глазами и темно-каштановыми волосами, отливающими рыжим на солнце. Она была первой девушкой, которая перегородил мой путь с затаившимися в глазницах от природы зелеными глазами. Затем, после расставания, мне часто попадались зеленоглазые девушки, но ни у одной из них я не находил ту оригинальность цвета, узоров, оттенков… По началу знакомства с Дашей мне казалось, будто в волосах ее, совсем слегка завивающихся, спадающих до плеч, время от времени под лучами весеннего яркого солнца мелькают красные тени. Может, тогда это мерещилось только из-за влюбленности, от которой постоянно в груди присутствовало чувство ненасытности человеком, отчего хотелось видеть больше чудес?

Карина еще спала, хотя круглые часы на стене, окруженные белым нимбом, показывали больше одиннадцати. Она только притворяется будто спит – за ней то водилось. Сейчас специально, по весомой причине: вчера вечером потрепали друг другу нервы, не сойдясь во мнении по какой-то ерунде.

Я аккуратно, чтобы не тормошить кровать, поднялся, за чашкой горячего чая, пока весь вкус не успел остыть, не думал ни о чем, просто уставился в окно, куда-то в облака, кучевые, молочного цвета. Мириться я не терпел, выяснять отношения, что-то доказывать, повышая голос, – все это я не считал необходимым. Мне всегда было по душе тихое примирение, без слов, без подарков, без всякой показухи. Отпустить грызущее и сделать вид, будто ничего и не было, – вот, что практиковали мы вместе. Потому и не складывались у меня отношения с большинством девушек, для которых необходимостью являлись перепады настроения, стрессы, порывы ярости, громкие слова, всплески адреналина и прочих комбинаций гормонов… Буйство чувств утратило необходимость выкрикивать скандальную наигранность.

С Кариной я живу почти что год. Конечно же, иногда ей сносит крышу, как вчера, например, и тогда в квартире воцаряется напряженность, стрекочущая электрическим током, и завтраки и обеды тогда кажутся какими-то менее аппетитными, отталкивающими, да и в принципе все, что стоит в квартире начинает заливать кровью ноздри и глотку кровью старых ран, что вскрываются от надавливания острейшего скальпеля. «Ну давай говорить о любви только потому, что нам так нравится…» – всплывают строки собственного сочинения в голове в разгар ссоры. Хоть наши взгляды во многом и совпадают, но человеческая природа эмоций все равно требует свободы, а порой даже очень усиленно.

Босые ноги тихо зашлепали по голому паркету. В ванной зажурчала вода, потом Карина зашла на кухню, подбитая усталостью, но не сдавшаяся. Я часто наблюдал ее такой, но так и не понял принцип ее спасательного жилета: каждый раз ей помогало разное. Сегодня это мог быть кофе или…

– Я хочу уехать к родителям. Так давно не гостила… – Месяца три она, правда, не навещала родителей. Карина замолчала, потом с оправданием добавила. – Вы ведь до сих пор не познакомились, а они все хотят, все ждут и ждут, все спрашивают и спрашивают.

– Ты ведь знаешь… Может, – тут как некстати вспомнилось давнишнее обещание, – летом возьму отпуск на две недели, и тогда мы вместе навестим их.

Проблема с ее родителями заключалась только в том, что жили они в Ленинградской области, до куда ехать более двух часов. Тут одним вечером не ограничишься. Если и ехать за город, то на несколько дней, как минимум, иначе толку никакого.

– Мне стоило предупредить тебя неделю назад. Может, так бы хоть сумел как-нибудь освободиться.

– Очень много дел…

– Хотя… Я и сама тогда ведь не думала, что захочу умчаться подальше от города туда, где свежий воздух, где нет обыденной суеты, – ради чего мы ломали эту дешевую мелодраму, будто скорый отъезд не связан с ссорой, будто я могу поехать, но не еду, потому что никак не могу отложить работу, не знаю. А проблема заключалось в том, что однажды мы оба застряли в спектакле, а потом настолько отчаялись, что прижились на его нескончаемой сцене. – И раз подарили такие выходные, то почему бы не воспользоваться случаем, ведь так?

– Конечно, нечего и думать.

Я улыбнулся, видимо, слишком искренне. Неконтролируемо. Карина заразилась точно такой же улыбкой, подсела ко мне, обняла. Щека заполыхала жаром, разожженным горячими сухими женскими губами. Мы держались за руки и, казалось, могли так просидеть целую вечность под покровом заботливой близости, генерируемой нами самими же, которая от переизбытка в небольшой квартире выискивала все возможные щели, чтобы просочиться на улицу. Напряженность стояла в дверях нежеланным гостем, с которым никто не собирался прощаться и который никак не решался просто взять и молча уйти.

– Проводишь до вокзала? – Вместо слов я медленно и аккуратно коснулся губами ее губ – она все поняла. – Тогда я собираться. Заваришь кофе?

Я кивнул – она, не прилагая сил, попыталась встать. Я не отпускал ее, держал за талию: руки сами приклеились к тонкой пижаме. Вопросительный взгляд Карины, в котором виднелось какое-то расплывчатое отдаление надежд, заставил незамедлительно и глупо заговорить:

– Все хорошо?

– Почему должно быть иначе? – Она хрупко улыбнулась. Эта улыбка подвергалась оказаться разбитой на тысячу мельчайших осколков каждое мгновение секунды. Я знал, что она врет, что она просто устала, что она хочет отдохнуть пару дней от этой городской обстановки, что ей из головы нужно выпустить на простор ветра всю скопившуюся нервозность… Такое случалось и раньше, после родителей она возвращалась ужасно заскучавшей женщиной.

– Овсяное печенье достать?

Прямо под сводом дверного проема она оглянулась, хитро улыбнулась, сверкнув соколиными глазами, и затем бросилась в комнату, чтобы скорее покончить с утренними делами и быстрее взяться за лакомство.

Я понимал ее без слов, будто читая мысли, – кто-то называет подобное любовью, но сам я в периоды упадка так не считал. Любовь же для меня – это вдохновение, подбрасывающее к седьмому небу счастья, это стремление действовать, созерцать, это… До невозможности сложнейшее понятие, которому я так и не смог подобрать точное объяснение, а вот размытое…

Несмотря на то, что выходные ее должны были продлиться не более трех дней, я катил небольшой чемодан ярко-желтого цвета, забитый одеждой и всяким, без чего девушка не может обойтись даже и дня.

На вокзале, как и ожидалось, от маленьких окошек касс вытянулись длинные очереди. В детстве я ненавидел вокзалы и электрички. Первые потому, что там было слишком много людей, злых, нервных людей, все время суетящихся, крутящихся, как волчки, в ожидании поезда и расталкивающих каждого на пути, чтобы скорее пробраться к электричке, когда ту подадут, а вторые потому, что ассоциировались они у меня с чем-то душным, грязным, где пахнет потом, где каждый незнакомый невольно прилегает друг к другу, потому что движутся они по бесконечным путям, которые никогда не заканчиваются… И сейчас, торча в длинной очереди с Кариной за билетом, я вдруг ни с того ни с сего осознал, что для детей пять минут – утомительно долго, а для взрослых… Мимолетные пустяки. Но ведь и их страшно даром терять…

Мы купили билет и отошли в сторону – нам предстояло около двадцати минут ожидания. Карина вдруг тихо призналась:

– Что-то гложет меня предчувствие, плохое такое, хоть все бросай и оставайся. Этот ливень… Не нравится он мне, а если в пути грозу застанем? Всю дорого же страшно будет.

Я ощущал над ней небольшое превосходство, какое чувствует отец над дочерью, когда та принимается со всей скромностью излагать необъяснимые страхи. У нас же все дело было лишь ссоре, которую мы упоминали метафорами, стараясь абсолютно игнорировать случившееся.

– Дело в одной погоде?

– Нет-нет… – Быстро пролепетала та и вдруг умолкла. Мой прямой вопрос совершенно случайно сорвался с губ. Теперь и надо мной нависло ощущение, будто что-то дурное подло затаилось в затемненном углу.

– Грозу не обещали.

– А ливень? Как же ливень?

– Скоро утихнет.

– И после перейдет в морось.

– Ее поторопиться сменить солнце.

– Чем займешься дома? – С наивностью спросила она, будто действительно пребывала в неведении.

– Текстами, я должен поторапливаться, если хочу успеть к зиме.

– И тебе некогда будет пялиться в окно на ливень, – в надежде заметила она.

– О нем и мне думать будет некогда, – решительно отрезал я.

По черному плащу ее стекали дождевые капли. Отчего-то она не позаботилась вытереть лицо, которое покрывали осколки плаксивого неба – большими пальцами я аккуратно стер с ее щек прилипшие капли, вложив в касания всю доступную нежность. К коже моей тянулось тепло покрасневших щек. Я не любил, когда она плакала, потому что так мне казалось, будто я слабое существо, приносящее своей избраннице одну лишь боль, но сегодня, под ливнем, пока мы бежали от метро к вокзалу, она не плакала – в этом я был твердо уверен, как никто другой. Интуиция подсказывала, что в груди ее светится теплый фонарик души: она всегда размягчалась, когда я ее встречал или провожал… А мне самому до безумства нравилась эта игра.

– А если выглянешь в окно – ну, правда, невозможно ведь совсем не смотреть в окно, – то что ты там увидишь? – Вдруг спохватилась она, как будто от моих слов зависело ее настроение на ближайшие три дня. Вообще-то, зависело, и ложь она очень даже чувствовала. Уезжать ей с мыслями о том, что я останусь в городе прокручивать наши разногласия, отравляя квартиру воздухом с примесью ядовитых конфликтов, для нее было невыносимой мукой.

– Огромное греющее солнце, небо с разбросанными маленькими облаками, зеленый луг, усеянный самыми красивыми цветами, шеренгу деревьев вдали, одним словом, лето, а в центре – тебя в тонком платье. Белом с узорами из красных и желтых цветов с темно-зелеными стеблями, подчеркнутыми черным зелеными листьями. В том самом платье, в каком ты встретилась мне в день нашего знакомства.

И медленно она обняла меня так крепко, как обнимают в предвкушении длительной разлуки. Мы стояли трагичным монументом под стендами с объявлениями. Людей до жути много, с небольшими паузами крутили объявления о посадке на электрички, но поезда, который должен был увезти Карину, еще не подали, и сердце мое билось как-то неправильно, с замираниями оттого, что я боялся вот-вот услышать то объявление разлуки. Я не хотел ее отпускать. А за временем мы наивно не следили…

– Я привезу пироги, мама обязательно напечет что-нибудь. И еще я захвачу с собой пару банок с вареньем, хочешь? – Я кивнул, и затем уткнулся носом в ее волосы, которые звенели приятно-сладким ароматом медового шампуня. Хотелось по-человечески молчать, не говорить в пустую. – Какое взять? – Я аккуратно пожал плечами, чтобы ни в коем случае случайно не задеть ее хрупкое тело. – Тогда возьму несколько разных. Ну, чего ты молчишь?

– Думаю, – медлил я, – думаю о том, что ты вот-вот уедешь, выскользнешь из рук, как бы сильно я тебя не держал.

– Лучше бы не думал. Ни о чем, – она сильнее вжалась в мою грудь, я чувствовал, как подступали женские слезы. – Как мне теперь уезжать?

– Я буду сильно скучать и ждать. Твой приезд свалит на меня небесное счастье.

– Эти выходные пролетят быстро, по щелчку пальца, поездка больше времени займет… А знаешь, я уже никуда не хочу уезжать… Ладно, – выдохнула она, – расскажи лучше о своем мире. О том, над которым усердно работаешь.

– Он ведь не до конца достроен. Я не могу так, иначе рискую разрушить всю хлипкую конструкцию, – мое творчество она жутко любила, во всяком случае, так признавалась, и читала все, что выходило из-под моего пера. Конечно же, ей хотелось узнавать все наперед, и в этом заключалась наша вечная битва.

– Тебя ничто не беспокоит? Ты так долго бьешься над одним и тем же, – на самом деле, в работе своей я впал в нерешительность, а все из-за того, что написанное вдруг перестало соответствовать моим собственным, недавно измененным представлениями, из-за чего я окончательно запутался в тексте и нередко в отчаяние подумывал о том, чтобы отказаться от него ради следующей работы, которая соблазняла грезами об успехе.

– Я и не знаю, как описать весь мир парой фраз.

– Это невозможно…

– И все равно требуешь, – почти что шепотом оборвал ее я. В этом массовом потоке держалось желание говорить как можно тише, чтобы не слышали лишние уши.

– Если ставишь невозможные цели, то приложишь все силы, чтобы, как минимум, максимально подобраться к ним, а если крупно повезет, то добьешься невозможного, – она знала, что теперь отступать мне некуда, что теперь я чуть ли не обязан хотя бы начать.

Передо мной мальчик, лет двенадцати, с синими мешками под глазами одной рукой держал за поводок овчарку, что послушно сидела рядом и чья лохматая голова держалась на уровне плеч мальчика, второй – телефон. Паренек время от времени отрывался от экрана, вскидывая требующий помощи и полный надежды взгляд, видно, он, понимая собственную немощность анорексичного тела, отчетливо осознавал, что пес запросто утащит его куда-угодно, если вздумает вдруг рвануть. Я равнодушно наблюдал за ним, проектируя в голове макет будущего отрывка: что-то было в нем, что обращало к жалости, от чего душу начинали царапать кошки острыми когтями…

– Он схож с нашим. Во всем идентичен… – Подумав, добавил. – Это роман о мире, где бьют в спину зазевавшихся мечтателей, романтиков, засмотревшихся на луну, где люди, как им кажется, стремятся самосовершенствоваться только для из-за того, что боятся стоять на месте…

– Я поняла, – тихо попросила закончить Карина. – Это роман о несчастных душах. Скажи, в нем есть наши образы?

Я долго молчал, стойко выдерживая направленный снизу взгляд полный надежды, которому только предстояло разбиться. Впрочем, разбиваться нечему: так блефуют разве что в театре, чтобы хоть как-нибудь завладеть вниманием и эмоциями зрителей.

– Знаешь, что мне сейчас вдруг показалось? Если мы сейчас отпустим друг друга, то один шаг, разделяющий нас, обратится в настоящую пропасть…

– Я так и думала, – обречено, явно переигрывая, объявила она, крепче прижимая меня к себе.

И вот объявление застигло врасплох и нас: ожидающие ломанулись, осаждая турникеты, мы же продолжали стоять – в нашем распоряжении числилось минут десять.

– Не хочу уходить, – говорила она. Мысль, что мы можем выглядеть странно, никак не смущала нас. – Давай заведем кошку? И назовем его Ниточкой? Она будет красивым метисом с длинной шерстью.

– Ну и бред же лезет в голову, – улыбаясь, поощрял ее желания я.

– Перед самым отъездом всегда так. Эти желания быстро исчезают, если их не удерживать…

– Знаю, но почему-то мое желание вдруг уезжает.

Мы простояли несколько минут в молчании. Разговоры лишние, когда чувствуешь, будто вот-вот завершится глава, отчего сердце сжимается и давит жалостью на руки, которые могут схватить, ноги, которые могут догнать… Вся беда в том, что любые попытки остановить смешны и бессмысленны.

Уже в третий раз прокрутили объявление о посадке на поезд.

– Пора идти, – неохотно проговорила Карина и отцепилась от меня. Как я и предполагал, земля тут же раскололась под ногами, образовав пропасть, я знал, что она чувствует то же самое, во всяком случае, невеселое лицо ее на то указывало. – Я буду звонить по вечерам. И писать в свободные минуты, а свободы у меня будет вдоволь, – обещала она, перенимая ручку чемодана.

– Нет уж, набирать буду я.

– Как пойдет, – скромно хихикнула она, все еще стоя напротив, уставив карие глаза, с которых в любой момент грозилась сорваться слезинка. Она словно ожидала чего-то, словно какое-то мое решение перевернет сегодняшний день, направит его течение вспять, или… Мы оба знали, что ожидание это слишком глупо, хоть и вместе тянули его за лямки.

Имеют ли звонки хоть какое-нибудь значение, если не в силах заделать реальные пропасти? Имеют! Это только сейчас хочется большего: не отпускать ее, пока не ушел поезд, а потом, когда она уедет, я с замиранием сердца буду верно ждать заветный гудок или щелчок уведомления… Или, не выдержав, сорвусь, наберу сам, чтобы только услышать ее голос, улыбаться и говорить обо всем, как дети…

– Ну, я пошла, – скромно выдала та, еще не решившись точно.

– Я буду ждать.

Сунув руки в карманы, я провожал взглядом ее тонкую фигуру, ноги чьи, казалось, вот-вот запнутся друг о друга и повалят тело на белую плитку. Пройдя через турникет, Карина оглянулась, по-детски помахала маленькой ручкой и затем поспешно вышла на перрон, словно разыгравшуюся мелодраму она более не в силах выносить.

Конечно же, прощаться сложно, даже на столь короткий срок, но, может, мы преувеличивали? Не знаю, да и знать не шибко-то хотелось: этот вопрос не занимал.

Медленно, как бывает, когда от души вдруг отходят питающие силой воды, когда из-за отсутствия идей или из-за того, что прошлые идеи начинают казаться не такими уж уникальными и значимыми, когда не знаешь, чем заняться дома, и потому растягиваешь время протяжной прогулкой, покинув вокзал, я поднял голову к небу: темная завеса, кажется, только больше почернела. В центре площади Ленина весело плескались светлые фонтаны. Потоки людей и машин все куда-то спешили, четко визуализируя преследуемые цели.

Я спустился в метро. Поезд уже, наверное, отчалил, с огорчением, предвещающим уныние, подумал я… На эскалаторе, где-то ближе к середине, резко и болезненно пронзил навылет знакомый аромат: всеоткрывающий ключ проник в самую глубинку подсознания, вскрыл самый надежный замок, удерживающий самое сотрясающее, что только случалось в жизни. Духи. Их аромат – то ли приторно-сладкий, то ли терпкий… я никогда не мог описать его, – тянулся протяжным шлейфом. Она стояла где-то ниже, может, нас разделяла всего лишь пара ступенек… Я всматривался, пытаясь отыскать ее, но женская голова незнакомки передо мной с длинными, объемными, кудрявыми волосами отсекала любую попытку. Но она точно стояла ниже! В чем я не смел сомневаться. И все же извернулся, разглядел какие-то каштановые волосы, признал в них те самые волосы, слепо поверил…

Девушка, сойдя с эскалатора, поспешила вперед, клонясь к платформе, где останавливаются поезда, направляющиеся к «проспекту Ветеранов», мне же ехать в другую сторону, однако я твердо решил незамедлительно подойди, если это она… Я опередил ее на несколько шагов – сердце невыносимо громко отзывалось эхом в ушах – дернул головой в сторону, как душевнобольной, чтобы взглянуть… Почти незаметно всплеснул руками. Та девушка оказалась лишь случайной незнакомкой, нанесший на кожу схожий аромат.

Все, что теперь оставалось, – это, поджав хвост, тянуться к краю платформы, где тормозит голова поезда.

Бывало, я бросался на поиски Даши в толпе: вглядывался в каждое лицо, ошибочно признавал ее волосы в чужих, схожих по цвету.…