Пелам Гренвилл ВудхаусЗолотце ты наше. Джим с Пиккадилли. Даровые деньги

Золотце ты наше

Часть первая,

в которой читатель знакомится с Золотцем, несколько заинтересованных сторон строят планы его будущего, а также затрагивают будущее Питера Бернса[1]. Завершается телефонным звонком крайней важности.

1

Если бы управители отеля «Гвельф», этой примечательности Лондона, могли присутствовать январским днем в гостиной миссис Элмер Форд, приехавшей из Нью-Йорка, то, пожалуй, они бы слегка огорчились. Случись между ними философ, он погрузился бы в размышления о тщете человеческих усилий. Уж как они старались для миссис Форд! Поместили ее в прекраснейший номер. Отменно накормили. Дали строгий наказ расторопным слугам предвосхищать любое ее желание. Однако, имея все эти блага, она беспокойно и нетерпеливо мечется по комнате, ну тебе тигрица, запертая в клетке, а то и узник Бастилии. Вот она меряет шагами комнату. Вот присела и, едва взяв роман, тут же уронила из рук. Вскочила снова и снова заметалась. Пробили часы, она сверилась с наручными, хотя и смотрела на них всего две минуты назад. Открыв медальон на золотой цепочке, впилась взглядом в то, что увидела, и судорожно вздохнула. Наконец, быстро пройдя в спальню, она вынула из чемодана картину в рамке и, вернувшись в гостиную, водрузила ее на стул. Отступила на шаг-другой, стала жадно ее рассматривать. Большие карие глаза, обычно твердые и властные, странно смягчились. Губы задрожали.

– Огден! – прошептала она.

Картина, вызвавшая такие чувства, стороннего зрителя, возможно, и не потрясла бы. Он увидел бы плохой любительский портрет на редкость отталкивающего мальчишки лет одиннадцати, флегматично и капризно смотревшего с полотна. Пухлый, перекормленный мальчишка, выглядевший таким, каким он и был: избалованный, испорченный отпрыск родителей, у которых денег в избытке.

Пока миссис Форд неотрывно любовалась портретом, а портрет отвечал ей столь же пристальным взглядом, зазвонил телефон. Она стремглав жадно бросилась к нему. Звонили от портье с известием, что к ней посетитель.

– Да? Да? Кто? – Голос у нее сник, будто надеялась она услышать совсем другое имя. – Да, – тускло повторила она. – Да, пожалуйста, попросите лорда Маунтри подняться.

И вернулась к портрету. На лице у нее возникло нетерпение, исчезнувшее было при звонке. Усилием воли она согнала его, когда вошел ее гость, лорд Маунтри, розоволицый блондин лет двадцати восьми, со светлыми усами, довольно плотный и очень, очень серьезный. Заметив портрет, пронзивший его холодным взглядом, он вздрогнул и поспешно отвел глаза.

– Ну, миссис Форд, все улажено. – Он был из тех, кто не теряет времени на ненужные приветствия. – Я заполучил его.

– Заполучили! – Голос ее дрогнул.

– Да. Стэнборо.

– А-а! Я… я подумала… про другого. Присаживайтесь, пожалуйста.

Лорд Маунтри сел.

– Того художника. Помните, вы недавно упомянули, что хотите заказать портрет вашего мальчика. У вас есть только один, в одиннадцатилетнем возрасте…

– Вот он. Это Огден, лорд Маунтри. Я написала его сама.

Пэр Англии, который специально выбрал стул так, чтобы оказаться спиной к портрету, и сидел со слегка упрямым выражением лица, словно бы преисполнясь решимости ни за что не оборачиваться на страшного беса, мчащегося за ним по пятам, вынудил себя обернуться. И встретил взгляд с портрета со всей возможной беспечностью.

– Э… э… н-да… Отличный мальчик. – Он запнулся. – Смелый такой…

– Нет, правда?

Лорд поспешно отвернулся.

– Я рекомендовал вам этого Стэнборо, если помните. Он мой большой приятель, и я всегда рад оказать ему при случае услугу. Говорят, художник он – высший класс. Сам я в этом не разбираюсь. Вы просили меня привести его. Он ждет внизу.

– Ах да, конечно! Я не забыла. Большое спасибо, лорд Маунтри.

– Мне пришла в голову недурная идейка, если вы еще не передумали поплавать на моей яхте. Боюсь, там вам будет скучновато. Вы не передумали?

Миссис Форд кинула быстрый взгляд на часы.

– С нетерпением предвкушаю.

– Тогда отчего бы нам не убить одним выстрелом двух зайцев? Давайте соединим плавание и портрет. А? Вы возьмете с собой своего мальчика, а я – Стэнборо. Ну как?

Предложение это не было плодом внезапного порыва добросердечия. Лорд всесторонне обдумал вопрос и пришел к выводу, что план превосходен, хотя и не без изъянов. На яхте, остро осознавал он, свободно можно обойтись и без мальчишки, а увидев портрет, еще яснее понял все изъяны свого замысла. Но ему очень хотелось заполучить в компанию Стэнборо. Каким бы ни оказался Огден, Билли Стэнборо – парень веселый, идеальный спутник в путешествии. Если он будет на борту, то и плавание пойдет совсем по-другому. Проблема была в том, что Стэнборо наотрез отказывался долго бездельничать. И его светлость, которого редко осеняли блестящие идеи, породил, к собственному изумлению, план, только что изложенный миссис Форд.

Теперь он, выжидающе глядя на нее, с удивлением заметил мимолетное облачко страдания на ее лице. Он быстренько пробежался по своей последней речи. Нет, ничего огорчительного в ней не было; и он совсем растерялся.

Миссис Форд смотрела мимо него на портрет. В глазах у нее стыла боль.

– Боюсь, вы не совсем понимаете положение дел, – хрипло и напряженно проговорила она.

– А?

– Видите ли… у меня нет… – Она умолкла. – Мой мальчик не… Огден живет не со мной.

– В школе… э?

– Нет, не в школе. Позвольте обрисовать вам ситуацию. Мы с мистером Фордом не очень ладили и год назад развелись в Вашингтоне. Несовместимость, знаете ли… и… и…

Она поперхнулась словами. Его светлость, всегда испытывающий панический ужас перед глубокими эмоциями, выказывал ли их мужчина или женщина, молча терзался. Вот что самое плохое в этих американцах! Вечно они разводятся, ставя людей в неловкое положение. Ну откуда человеку знать? И почему тот, кто познакомил их – кто же это был? – не рассказал ему про это? Он-то считал, что она обыкновенная американка, путешествующая по Европе на денежки щедрого муженька, таящегося где-то на заднем плане.

– Э… – промямлил он. Больше сказать ему ничего не удалось.

– И… и суд, – процедила сквозь зубы миссис Форд, – присудил ему опеку над Огденом.

Лорд Маунтри, зарозовевшись от смущения, сочувственно побулькал.

– С тех пор я не видела Огдена. Вот почему я так заинтересовалась, когда вы упомянули своего друга, мистера Стэнборо. Мне пришло в голову, что Форд вряд ли сумеет возразить против того, чтобы у меня был портрет моего сына, написанный на мои деньги. Да, не сумеет, когда я изложу ему дело. Теперь вы понимаете, сейчас несколько преждевременно строить какие-то конкретные планы насчет того, чтобы портрет писался на вашей яхте.

– Боюсь, это сокрушительный удар по моему замыслу, – печально согласился лорд Маунтри.

– Нет.

– А?

– Определенно обещать я пока не могу, но, возможно, Огден все-таки сумеет поплыть с нами. Кое-что можно будет организовать.

– Так вы думаете, что все-таки сумеете взять его с собой?

– Очень и очень надеюсь.

Лорд Маунтри, хотя он сочувственно булькал, был слишком честен и прямолинеен и не мог не указать на преднамеренную слепоту.

– Не совсем понимаю, как вы сумеете противостоять решению суда. Оно ведь и в Англии действительно?

– Я все равно надеюсь. Что-то можно устроить.

– О, я тоже, я тоже! – Исполнив свой долг – не игнорировать очевидных фактов, его светлость опять был готов сочувствовать. – Кстати, а где Огден сейчас?

– Он в деревне, у мистера Форда. Но…

Ее перебило треньканье звонка. Вскочив с кресла, миссис Форд метнулась через комнату к телефону, одним, как показалось пораженному лорду, прыжком.

Когда она поднесла трубку к уху, волна радости омыла ее лицо. Она издала короткий вскрик восторга и волнения.

– Немедленно присылайте их наверх! – распорядилась она и, преображенная, повернулась к гостю.

– Лорд Маунтри, – быстро начала она, – пожалуйста, не сочтите меня крайне грубой, но я попрошу вас уйти. Ко мне идет… Я должна…

Его светлость торопливо поднялся.

– Конечно, конечно, разумеется! Куда это я положил свою… ах, вот она! – Он схватил шляпу и, сэкономив усилия, тем же движением уронил на пол трость. С растущим нетерпением миссис Форд наблюдала, как он наклоняется за ней. Наконец он выпрямился, слегка раскрасневшись, но с тростью и со шляпой, целыми и невредимыми. – Итак, до свидания, миссис Форд. Дайте мне знать, если ваш мальчик войдет в нашу компанию. Хорошо?

– Да-да! Спасибо вам. До свидания!

– До свидания.

Подойдя к двери, лорд открыл ее.

– Ох ты, Господи! – Он круто обернулся. – А Стэнборо-то! Как же со Стэнборо? Попросить, чтобы подождал еще? Он ведь внизу сидит!

– Да-да. Мне очень неприятно, что заставляю его ждать. Попросите подождать еще несколько минут в Пальмовом зале.

– Я закажу виски, – осенило лорда Маунтри.

– Да-да, как желаете! Лорд Маунтри, вам действительно пора. Я веду себя грубо… Господи, сама не понимаю, что говорю! Но мой мальчик возвращается ко мне!

Накопленное веками рыцарство встрепенулось, пришпорив его светлость. Он понял, хотя и несколько смутно, что вот-вот разыграется сцена, в которую он явно не вписывается. Встреча матери с давно потерянным сыном. Это – святое. А потому, развернувшись, молнией бросился в дверь, но так как в этот миг в нее входили, то ему пришлось, привычно нагнувшись за шляпой, бормотать извинения.

Новой гостьей оказалась сказочной красоты девушка с выражением лица довольно твердым и даже несколько циничным. За руку она вела толстого мальчишку лет четырнадцати, чье сходство с портретом на стуле вопило, кто он есть. Мальчишка столкновения избежал, но все равно разозлился. И, оглядев с холодным отвращением наклонившегося пэра, он выразил свое мнение о нем одним хлестким словом:

– Недотепа!

Лорд Маунтри разогнулся.

– Прошу прощения, – выговорил он уже раз в седьмой. Он совсем потерялся. И всегда-то крайне стеснительный, сейчас он смутился донельзя в силу разных причин. Казалось, весь мир состоял из глядящих на него глаз: глаза миссис Форд взывали: «Уходите!», глаза Огдена ясно кричали: «Вот дурак!», портрет вторил им «Идиот!» И, наконец, глаза сказочно красивой девушки – огромные, серые, прохладно насмешливые, презрительно вопрошали: «Кто этот странный розоволицый субъект, который путается у меня под ногами?»

– Прошу… прошу прощения, – снова пробормотал он.

– Гляди, куда идешь, – сурово указал Огден.

– Все в порядке, – произнесла девушка. – Ты познакомишь нас, Неста?

– Лорд Маунтри – мисс Дрэссилис, – представила их миссис Форд.

– Боюсь, это из-за нас лорд Маунтри вынужден уйти, – заметила девушка. Глаза ее показались его светлости еще громаднее, серее, прохладнее, насмешливее и презрительнее. Он барахтался в них, словно в глубоких водах.

– Нет, что вы… нет… – заикался он. – Честное слово. Я ухожу. До свидания. Значит, миссис Форд, вы дадите мне знать насчет яхты? Да? Славная соберется компания. До свидания. До свидания, мисс Дрэссилис.

Он бегло оглянулся на Огдена, будто бы в нерешимости – допустима ли вольность попрощаться и с ним? Но духу ему не хватило, и он, повернувшись, стремглав выскочил в дверь. Из коридора донесся стук упавшей трости.

Синтия Дрэссилис, закрыв дверь, улыбнулась:

– Какой нервный молодой человек. Что он такое говорил насчет яхты, Неста?

Миссис Форд оторвалась от зачарованного созерцания Огдена.

– Ах, ничего! Мы собираемся на юг Франции. На следующей неделе небольшой компанией.

– Какая чудесная идея!

В голосе Синтии послышалась задумчивая нотка.

– А что, блестящая мысль, – пробормотала она.

Миссис Форд устремилась к Огдену, вихрем обрушилась на него, шурша дорогой юбкой, и сжала в объятиях:

– Мой мальчик!

Не каждому дано грациозно перейти к сцене накаленных эмоций. Огдену не удалось. Он грубо выдрался из материнских объятий.

– Сигаретка есть?

Мальчишкой он был на редкость неприятным. Портрет явно льстил ему. Написанный любящей рукой, он здорово приукрашивал оригинал. На портрете он был плотненьким, на самом деле – попросту толстым. Там он был задумчив, на самом деле – угрюм. Но и у искусства есть границы, тем более у любительского, и на портрете даже намеком не проскальзывало, насколько у него отталкивающие манеры. Развит он был не по летам. У него был вид пресыщенного жизнью человека, постоянно мающегося от скуки. И речь, и поведение тоже напоминали человека скорее взрослого и весьма непривлекательного.

Даже миссис Форд на миг опешила и дрожаще рассмеялась:

– Какой ты прозаичный, дорогой!..

Синтия окинула наследника миллионов твердым полупрезрительным взглядом.

– Он весь день такой. Можешь себе представить, как мне это помогало.

Миссис Форд обернулась на нее, полная благодарности.

– Синтия, милая, я еще тебя и не поблагодарила.

– Верно, – сухо бросила девушка.

– Ты – чудо, дорогая. Настоящее чудо! Я повторяю это с той минуты, как получила твою телеграмму. – И перебила себя: – Огден, иди ко мне, сыночек.

Тот угрюмо наклонился к матери.

– Только больше не тискай, – выдвинул он условие, прежде чем позволить заключить себя в объятия.

– Скажи, Синтия, – начала снова миссис Форд, – как это тебе удалось? Я говорила лорду Маунтри, что надеюсь скоро увидеть своего Огдена, но на самом деле не надеялась. Казалось совершенно невероятным, что ты добьешься успеха.

– Этот твой лорд Маунтри… – протянула Синтия. – Как ты с ним познакомилась? Почему я не видела его прежде?

– Познакомилась я с ним в Париже, осенью. Его долго не было в Лондоне. Ухаживал за больным отцом.

– Понятно.

– Он такой любезный. Договорился, чтобы писали портрет Огдена. Но при чем тут лорд Маунтри? Как мы вообще свернули на него? Расскажи мне лучше, как тебе удалось увезти Огдена?

– Получилось все, – зевнула Синтия, – очень легко. Проще простого.

– Огден, милый, – отвлеклась миссис Форд, – куда же ты? Я хочу, чтобы ты был близко.

– Ой, да ладно!

– Оставайся тут, ангел мой.

– Фу, слюнтяйство какое, – тихо пробормотал ангел. – Слушай, мне зверски есть охота, – добавил он.

Миссис Форд будто током ударило. Она вскочила на ноги.

– Мое бедное дитя! Конечно же, тебе необходимо поесть. Позвони, Синтия. Я попрошу принести ленч сюда.

– И я поем, – сказала Синтия.

– О, ты ведь тоже не ела. Я и позабыла.

– Кто бы сомневался.

– Вы оба пообедаете тут.

– Вообще-то, – возразила Синтия, – лучше пусть Огден поест внизу, в ресторане.

– Посплетничать хочешь?

– Огден, ну что ты, милый, – укорила его миссис Форд. – Хорошо, Синтия. Ступай, Огден. Закажи себе что-нибудь посущественнее.

– А то, – немногословно отозвался ее сынок и наследник.

Когда за ним закрылась дверь, наступила короткая пауза. Синтия с непонятным выражением смотрела на подругу.

– Ну что ж, дорогая, я это сделала.

– Да. Ты – чудо, моя душенька!

Они снова помолчали.

– Кстати, – сказала наконец миссис Форд, – ты упоминала, будто есть какая-то мелочь, маленький счет, который беспокоит тебя?

– А я упоминала? И правда, есть. Платеж неотложный. Он, можно сказать, затемняет мне весь горизонт. Вот он.

– Большая сумма? – Миссис Форд взяла у нее чек и охнула. Потом, подойдя к бюро, вынула чековую книжку.

– Ты очень добра, Неста, – сказала Синтия. – А то они уже начали зубы показывать.

И, спокойно сложив чек, сунула его в сумочку.

– Ну, а теперь расскажи мне, как тебе это удалось, – попросила миссис Форд.

Упав в кресло, она откинулась на спинку, сцепив руки за головой. В первый раз обрела она спокойствие души и полузакрыла глаза, будто бы приготовившись слушать любимую музыку.

– Расскажи все с самого начала.

Синтия подавила зевок.

– Ладно, дорогая. Итак, в Истнор я отправилась поездом в 10.20. Соберешься ехать туда, учти, поезд неплохой. Приехала в четверть первого и пошла прямо в дом – ты ведь этого дома никогда не видела? Совершенно очаровательный. Я сказала дворецкому, что хочу видеть мистера Форда по делу, заранее разузнав, что того нет дома. Он уехал в Дройтвич.

– Ревматизм, – вставила миссис Форд. – У него иногда разыгрывается.

– Дворецкий ответил мне, что мистера Форда нет, и как будто ждал, что я сейчас развернусь и уйду. Но я прилипла, точно моллюск, и послала его позвать учителя. Его зовут Бростер, Реджи Бростер. Премилый молодой человек. Большой, широкие плечи, и лицо такое добродушное.

– Ну, дорогая, ну?

– Я объяснила ему, что делаю серию рисунков для журнала. Интерьеры известных деревенских особняков.

– Неужели поверил?

– Он верит всему. Он из таких. Поверил даже, что мой редактор особенно просил зарисовать внутреннюю лестницу. Про лестницу мне рассказали в гостинице. Забыла уж, в чем там суть, но что-то в ней есть особенное.

– Итак, ты вошла…

– Итак, я вошла.

– И увидела Огдена?

– Только на минутку. А потом Реджи…

– Кто?

– Ну, Бростер. Теперь он для меня Реджи. Он по природе своей Реджи. С таким добрым, наивным лицом. Итак, Реджи увидел, что настало время уроков, и отослал Огдена наверх.

– Одного?

– Одного! А мы с Реджи поболтали немножко.

Карие, яркие, твердые глаза миссис Форд расширились.

– Бростер – никуда не годный учитель для моего мальчика, – холодно заявила она.

– Да, наверное, поступать так нельзя, – согласилась Синтия. – Но на мне была эта шляпка и…

– Продолжай.

– Спустя какое-то время я заявила, что мне пора начинать работу. Он хотел, чтобы я сначала зарисовала ту комнату, где мы сидели. Я возразила – нет, я лучше спущусь вниз и набросаю вид дома с востока. Восток я выбрала, потому что оттуда ближе всего к вокзалу. И добавила, что он, конечно, водит иногда Огдена в сад. Он согласился – да, водит, и сейчас как раз подоспело время прогулки. Наверное, пойдут они в мою сторону, Огдену ведь интересно посмотреть мой эскиз. Он, похоже, поощряет интерес Огдена к искусству.

– Бростер – неподходящий учитель для моего мальчика.

– Ну, сейчас-то, дорогая, он ему больше не учитель. Правильно?

– Что же случилось потом?

– Я ушла со своими рисовальными принадлежностями. Вскоре подошли и Реджи с Огденом. Я объяснила, что ничего не успела нарисовать, потому что меня напугал бык.

– Неужели он и этому поверил?

– Целиком и полностью. Он такой добрый и чуткий. Мы мило поболтали. Он рассказал мне про себя все. Раньше, оказывается, он очень хорошо играл в футбол. Сейчас больше не играет, но часто вспоминает прошлое.

– Он мог заметить, что рисовать ты не умеешь. Что тогда стало бы с твоей историей?

– Ну про рисунки как-то все забылось. Мне даже не пришлось начинать. Видишь ли, мы увлеклись разговором. Реджи рассказывал мне про футбол, про матчи в Оксфорде. Он хотел, чтобы я прочитала газетную вырезку об университетском матче, в котором он играл. Я ответила: «С удовольствием». Он сказал, что она у него в чемодане. Я пообещала присмотреть за Огденом, пока он за ней сбегает. Естественно, я отослала его как раз вовремя, чтобы нам успеть на поезд. Он ушел, а мы – тут. Ну, а теперь можешь заказать ленч, про который говорила. Умираю с голоду.

Миссис Форд поднялась. На полдороге к телефону она вдруг остановилась.

– Мое дорогое дитя! Мне только что пришло в голову, что нам немедленно нужно отсюда уехать. Учитель, наверное, последовал за вами. Догадался, что Огдена похитили.

– Уж поверь мне, – улыбнулась Синтия, – Реджи потребуется много времени, чтобы хоть о чем-то догадаться. Кроме того, поездов долго не будет. Мы в полной безопасности.

– Ты уверена?

– Абсолютно. Я убедилась прежде, чем уезжать.

Миссис Форд жарко расцеловала ее.

– О, Синтия, ты – чудо!

Вскрикнув, она отшатнулась – в дверь пронзительно позвонили.

– Ради Бога, Неста, – раздраженно бросила Синтия, – держи себя в руках. Бояться нечего. Говорю же тебе, Бростеру никак не успеть, даже если б он знал, куда ехать. А откуда ему узнать? Скорее всего это Огден.

Краски вернулись на лицо миссис Форд.

– Да, правда.

Синтия открыла дверь.

– Входи, милый, – ласково позвала миссис Форд. Вошел жилистый коротышка с седыми волосами, в очках.

– Добрый день, миссис Форд, – поздоровался он. – Я приехал забрать Огдена.

2

Порой возникают ситуации, настолько неожиданные, настолько мучительные, что мы решили не принимать их в расчет.

Мы отказываемся учитывать поведение жертвы, попавшей в подобную ситуацию. Мы считаем, что великий генерал, столкнувшийся с бешеным быком, вправе развернуться и убежать, это ничуть не роняет его репутации. Епископ, поскользнувшийся зимой на льду и потешивший прохожих несколькими па регтайма, ничуть не утрачивает своего достоинства. Таким же образом мы обязаны извинить Синтию Дрэссилис, когда, открыв дверь гостиной, она впустила совсем не Огдена, а незнакомца, сопроводившего свой приход примечательными словами, записанными в конце предыдущей главы.

Синтия гордилась умудренным и надменным отношением к жизни, но такая грубая подмена оказалась чрезмерной даже для нее. Отпустив ручку двери, она попятилась и, издав невнятный писк изумления, приросла к полу, тараща глаза и широко открыв рот.

На миссис Форд это внезапное появление произвело другой эффект. Ласковую, довольно глупую улыбку будто стерли с ее лица. Остекленевшие глаза, испуганные, словно у пойманного в капкан зверька, уставились на незваного гостя. Задыхаясь, она сделала шаг вперед.

– Что вы себе позволяете?! – закричала она. – Как смеете вламываться в мою комнату?

Гость и не подумал уступать позиций, он стоял твердо. В нем любопытно переплетались робость и агрессивность. Настроен он был решительно, но одновременно полон сожалений. Такое поведение отличало, наверное, наемного убийцу Средних веков, твердо вознамерившегося выполнить работу добросовестно, но одновременно ясно осознающего, что причинит жертве определенные неудобства.

– Сожалею, – пробормотал он, – но я должен попросить вас, миссис Форд, отдать мне мальчика.

Синтия уже пришла в себя. Она смерила незваного гостя холодным взглядом, каким обескуражила лорда Маунтри.

– Кто этот джентльмен? – утомленно обронила она.

Но гость был покрепче, чем его светлость. Взгляд ее он встретил со спокойной твердостью.

– Меня зовут Мэнник. Я личный секретарь Элмера Форда.

– Что вам нужно? – спросила миссис Форд.

– Я уже объяснил, миссис Форд. Мне нужен Огден.

– О чем это он, Неста? – вскинула брови Синтия. – Огдена тут нет.

Мистер Мэнник, вынув из нагрудного кармана телеграфный бланк, спокойно, деловито начал разворачивать его.

– Ту т у меня телеграмма от мистера Бростера. Одно из условий его работы – если он не уверен, где находится Огден, он должен срочно телеграфировать мне. Он и телеграфировал. Он сообщил, что сегодня днем оставил Огдена в компании незнакомой молодой леди, – очки мистера Мэнника сверкнули на Синтию, – а когда вернулся, оба они исчезли. Порасспросив, он выяснил, что молодая леди села в экспресс 13.20 на Лондон, а вместе с ней и Огден. Получив эту информацию, я незамедлительно телеграфировал мистеру Форду, прося инструкций. И получил ответ. – Он выудил вторую телеграмму. – Вот он.

– Мне все-таки непонятно, что привело вас сюда, – перебила миссис Форд. – По непростительной небрежности служащих его отца мой сын похищен. Но это не причина…

– Позвольте, я прочитаю телеграмму мистера Форда, – продолжил, по-прежнему непреклонно, мистер Мэнник. – Она довольно длинная. Думаю, мистер Форд несколько раздосадован. «Мальчика украла наемница его матери…» Я читаю подлинные слова мистера Форда, – перебил он сам себя, адресуясь к Синтии и как бы прося прощения.

– Не извиняйтесь, – с коротким смешком сказала Синтия. – Вы не в ответе за грубость мистера Форда.

Мистер Мэнник поклонился.

– Он продолжает: «Заберите Огдена. Ее опека незаконна. Необходимости вызовите полицию, примените силу».

– Очаровательно! – бросила миссис Форд.

– Практично, – возразил мистер Мэнник. – Это еще не все. «Прежде всего увольте этого болвана, потом зайдите в агентство, справьтесь хорошей частной школе. Ни под каким видом не нанимайте нового учителя. Хватит. Организуйте все сегодня. Отошлите Огдена в Истнор с миссис Шеридан. Пусть остается ним дальнейших распоряжений». Таково послание мистера Форда.

Аккуратно сложив бланк, мистер Мэнник снова убрал его в карман.

Миссис Форд взглянула на часы.

– А теперь уходите, пожалуйста!

– Простите мою невежливость, миссис Форд, но без Огдена я уйти не могу.

– Я позвоню в офис. Пусть пришлют портье и выведут вас.

– А я воспользуюсь его присутствием и попрошу его привести полисмена.

В пылу битвы налет сожаления потихоньку слетал с мистера Мэнника. Он говорил раздраженно. Синтия воззвала к его разуму с утомленным видом принцессы, снисходящей до спора с конюхом.

– Вы сами не видите, что его тут нет? – спросила она. – Вы что, думаете, мы его прячем?

– Не желаете ли обыскать мою спальню? – Миссис Форд распахнула дверь.

Мистер Мэнник стоял непоколебимо.

– Это, миссис Форд, совершенно излишне. Судя по тому, что его нет в номере, мальчик в ресторане.

– Я позвоню…

– И попросите прислать его сюда. Поверьте мне, миссис Форд, это для вас единственный выход. Я глубоко вам сочувствую, но я служащий мистера Форда и должен действовать в его интересах. Закон на моей стороне. Я здесь, чтобы увезти Огдена обратно, и я его увезу.

– Нет, не увезете!

– Должен добавить, что когда я поднялся сюда, то оставил миссис Шеридан – она тоже секретарша, если помните, мистер Форд упомянул ее в телеграмме, – так вот, я оставил ее поискать в ресторане и привести Огдена, если найдет, ко мне, в эту комнату.

В дверь позвонили. Он открыл ее.

– А вот и миссис Шеридан. Входите.

В комнату вошла девушка в простом аккуратном синем платье – невысокая, грациозная, хорошенькая, но явно привыкшая сама заботиться о себе в этом жестоком мире. Глаза у нее смотрели ясно, взгляд твердый, губы красивые, но четкого рисунка, подбородок человека, который храбро встречает трудности и умеет расправляться с ними. Маленький стойкий солдатик.

Перед собой она подталкивала Огдена, уже наевшегося, но по-прежнему угрюмого. Увидев мистера Мэнника, мальчик остановился.

– Приветик! – буркнул он. – А вас-то чего сюда принесло?

– Застала его за ленчем, – сообщила девушка. – Подумала, вы не станете возражать, если я позволю ему закончить.

– Послушайте-ка, что тут творится? – грубо проворчал Огден. – Куска спокойно съесть не дают! Прям задергали.

– Твой отец, Огден, – объяснил мистер Мэнник, – желает, чтобы ты вернулся в Истнор.

– Ну и ладно. Тогда мне лучше поехать, ма.

У миссис Форд перехватило дыхание.

– Поцелуй меня на прощание, Огден!

В угрюмом молчании Огден подчинился ее объятиям. Остальные вели себя каждый на свой манер. Мистер Мэнник беспокойно теребил подбородок. Синтия повернулась к столу и взяла иллюстрированную газету. Глаза миссис Шеридан наполнились слезами. Она шагнула было к миссис Форд, словно желая заговорить, но тут же и отступила.

– Пойдем, Огден, – хрипло позвал мистер Мэнник. Необходима эта работенка наемного убийцы, но как мучительно ее выполнять! Он испустил вздох облегчения, очутившись в коридоре со своим трофеем.

Миссис Шеридан, нерешительно приостановившись у двери, обернулась.

– Простите! – выдохнула она.

Молча отвернувшись, миссис Форд скрылась в спальне. Синтия отложила газету.

– Минутку, миссис Шеридан!

Девушка, уже повернувшаяся идти, остановилась.

– Вы мне можете уделить минутку? Войдите и закройте дверь. Присядьте, пожалуйста. Очень хорошо. Вам как будто жаль миссис Форд?

– Мне действительно ее жалко. Очень. Невыносимо видеть, как она страдает. Я жалею, что мистер Мэнник впутал в это меня.

– Неста обожает своего сынка, – сказала Синтия. – Почему, только небесам ведомо. Лично я в жизни не видела такого мерзкого мальчишки. Однако что есть, то есть. И мне жаль вас. Как я поняла со слов мистера Мэнника, вам придется в ближайшее время находиться в обществе Огдена. Как вам это?

– Мне пора. – Миссис Шеридан направилась к двери. – Мистер Мэнник ждет меня.

– Минутку! Скажите, разве вы не думаете, что миссис Форд – самый подходящий опекун для Огдена? Вы же видели, как она любит его.

– Могу я быть с вами откровенной?

– Пожалуйста.

– Так вот, я считаю, что влияние миссис Форд для Огдена губительнее всего. Мне жаль ее, но это не пошатнет моего мнения. Только из-за миссис Форд Огден такой, каков есть. Она испортила мальчика, потакая всем его капризам, вот он и стал, как вы сами сказали, мерзким.

– Да ладно! – расхохоталась Синтия. – Я завела разговор о материнской любви только потому, что у вас такой вид, будто вас он трогает. Давайте бросим эту тему и перейдем к делу.

– Я вас не понимаю.

– Сейчас поймете. Может, вы думаете, я похитила Огдена только из любви к миссис Форд? Да, мне нравится Неста, но не настолько. Мой лозунг – «По-ско-рей раз-бо-га-тей». Приходится заботиться о себе самой, больше-то некому. У меня дома кошмар. Отец умер, мать – сварливая ехидна, так что…

– Пожалуйста, остановитесь, – перебила миссис Шеридан. – Я не понимаю, зачем вы мне все это рассказываете.

– Да все вы распрекрасно понимаете. Не знаю, сколько вам платит Форд, но вряд ли очень уж щедро. Почему бы вам не перейти на нашу сторону? Миссис Форд целый мир подарит, если вы опять украдете Огдена.

– Видимо, вы пытаетесь подкупить меня.

– Видимость вас не обманывает. Да, пытаюсь.

– До свидания.

– Не будьте дурочкой.

Дверь захлопнулась.

– Вернитесь! – закричала Синтия и шагнула было к двери, словно намереваясь догнать ушедшую, но тут же со смешком отказалась от этой мысли. Она села и снова принялась за иллюстрированную газету. Вскоре открылась дверь спальни. Появилась миссис Форд, прикладывая на ходу к глазам носовой платочек. Синтия вскинула на нее взгляд.

– Мне ужасно жаль, Неста.

Миссис Форд подошла к окну.

– Я все равно не сдамся, – отозвалась она. – И все-таки это доказывает, что похищение возможно!

Синтия перевернула страницу.

– Я только что попыталась ее подкупить.

– О чем ты?

– Наобещала много чего от твоего имени этой секретарше. Но – не получилось. Я просила ее вернуть нам Огдена поскорее, с уплатой по доставке, но она пронзила меня взглядом и удалилась.

– Да пусть ее, – нетерпеливо пожала плечами миссис Форд. – Меня уже тошнит от дилетантов.

– Спасибо тебе, дорогая.

– О, я знаю, ты старалась, как могла. Для любителя ты справилась прекрасно. Но все-таки настоящего успеха любителям не добиться. Мы упустили десятки мелких предосторожностей. Нам требуется профессионал. Человек, для которого похищение – обыденность. Кто-то вроде Ловкача Фишера.

– Неста, дорогая, кто это? Что-то имя незнакомое.

– Он пытался похитить Огдена в 1906 году, когда мы жили в Нью-Йорке. Во всяком случае, полиция приписала похищение ему, хотя доказать ничего не смогла. Потом был еще один кошмарный субъект, по имени, как сказала полиция, Бак Макгиннис. Этот сделал попытку в 1907 году. В Чикаго.

– Господи Боже! Оказывается, похищение Огдена – популярнее футбола! А я-то считала, что была первой.

– Вряд ли какого другого ребенка в Америке, – в голосе миссис Форд прозвучал оттенок гордости, – приходилось охранять так бдительно. Мало того, у похитителей даже и прозвище для него есть – они зовут его «Золотце ты наше». Долгие годы мы выпускали сына из дома только под охраной детектива.

– Значит, сейчас Форд все поменял. Никаких детективов я не видела. Наверное, он считает, что в Англии они ни к чему. А может, полагался на Бростера. Бедняжечка Реджи!

– Форд, разумеется, проявил преступную небрежность, но это послужит ему хорошим уроком. Будет впредь поосторожнее и не станет оставлять Огдена на милость любого, кому заблагорассудится заглянуть в дом.

– Что, кстати, сокращает шансы для тебя. Теперь похитить мальчика будет непросто.

– О, я бросила всякие надежды, – смиренно вздохнула миссис Форд.

– А я – нет!

В голосе у нее прозвучало нечто, заставившее ее подругу резко обернуться. Миссис Форд напустила на себя смиренность, но женщиной она была целеустремленной. Недавнее поражение оставило ее в синяках, но никоим образом не сломило.

– Синтия! О чем ты? На что ты намекаешь?

– Ты, Неста, презираешь любителей, но ведь и твои профессионалы не добились успеха. Потерпела я неудачу не из-за недостатка опыта, а из-за своего пола. Это мужская работа. Будь я мужчиной, у меня хотя бы хватило грубой силы, чтобы побороться, когда явился Мэнник.

Миссис Форд покивала:

– Да, но…

– Так как все эти твои Ловкачи, – продолжала Синтия, – провалились тоже, то, очевидно, единственный способ похитить Огдена – действовать изнутри. У нас должен быть свой человек во вражеском лагере.

– Что невозможно… – удрученно вздохнула миссис Форд.

– А вот и нет!

– Ты знаешь кого-то?

– Знаю.

– Синтия! О ком ты?

– Его зовут Питер Бернс.

– Никогда не слышала. – Миссис Форд покачала головой.

– Я тебя познакомлю. Он тебе понравится.

– А ты уверена, что он захочет помогать нам?

– Захочет ради меня. – Синтия запнулась. – Видишь ли, мы с ним помолвлены.

– Моя дорогая! Отчего же ты не сказала мне? Когда это случилось?

– Вчера вечером, на танцах у Флетчера.

Глаза миссис Форд округлились.

– Вчера? Так ты была на танцах? А сегодня два раза съездила по железной дороге? Ты, наверное, до смерти устала!

– Нет, ничего. Со мной все в порядке, спасибо. Вчера я думала, что буду назавтра никуда не годной развалюхой. Но сейчас у меня такое чувство, будто я не устану никогда. Возможно, так действует помолвка.

– Расскажи мне про него.

– Ну, он богатый. Очень милый. – Синтия загибала пальцы, перечисляя достоинства жениха. – Я думаю, храбрый. И уж конечно, не такой болван, как Реджи Бростер.

– Ты сильно в него влюблена?

– Он мне нравится. Безвредный такой…

– Н-да, любовью ты не пылаешь.

– О, мы прекрасно поладим. Перед тобой, Неста, мне, слава Богу, притворяться ни к чему. За это я тебя и ценю. Тебе известно, какие у меня обстоятельства. Мне нужно выйти замуж за богатого, а Питер – самый приятный богач из всех моих знакомых. Он совсем не думает о себе. Я даже удивляюсь. С его-то деньгами он мог превратиться в настоящий кошмар.

У миссис Форд мелькнуло некое соображение.

– Но если он так богат… – начала она. – Фу, забыла, что хотела сказать!

– Дорогая Неста, я поняла. Если он так богат, зачем ему жениться на мне? Он может выбирать из половины Лондона. Что ж, объясняю. Женится он, во-первых, потому, что ему меня жалко. А во-вторых, потому, что у меня достало ума. Он вообще ни на ком жениться не собирался. Несколько лет назад его бросила девушка. Дуреха какая-то. И он намеревался всю оставшуюся жизнь жить с разбитым сердцем. Не могла же я такого допустить. Потребовалось много времени, больше двух лет, но я выиграла. Питер очень сентиментален. Я давила на сочувствие. И вчера вечером вынудила его сделать мне предложение.

Нельзя сказать, чтобы миссис Форд слушала эти откровения равнодушно. Несколько раз она порывалась перебить рассказчицу, но та только отмахивалась. Наконец она решительно вмешалась:

– Знаешь, не собиралась я ничего этого говорить. Но тебе не следовало бы рассуждать так цинично, так ужасно о… о…

И, вспыхнув, умолкла. Иногда она ненавидела Синтию. Такое случалось, когда та вынуждала ее выставлять напоказ искренние чувства. Миссис Форд целых двадцать лет усиленно старалась забыть, что вышла замуж, когда трудилась продавщицей в иллинойском городишке, и от всплесков нецивилизованной искренности, характерных для ее девических лет, ей становилось не по себе.

– Да, ничего подобного высказывать я не собиралась, – повторила она.

Синтия расплылась в добродушной улыбке.

– Знаю. Я просто поддразнивала тебя. «Подкалывала» – так выражаются там, у вас?

Миссис Форд тут же смягчилась.

– Извини, Синтия, не хотела набрасываться на тебя. Но все-таки… – Она заколебалась. То, что она хотела спросить, ужасно отдавало Механиксвиллем, но она все-таки решилась. Почему-то ее очень разволновала судьба неведомого мистера Бернса. – Неужели ты совсем его не любишь?

– Конечно, люблю! – просияла Синтия. – Он такой душечка. Что ты, я его никогда не брошу, я буду верна старому Питеру. Просто я хотела объяснить, какой он добрый. Он сделает для меня все. Ну, так как? Прозондировать почву насчет Огдена?

Магическое имя отвлекло мысли миссис Форд от матримониальных дел мистера Бернса. Теперь он превратился в странствующего рыцаря. Она счастливо рассмеялась. Перспектива иметь защитника смягчила саднящую боль поражения. Бой с мистером Мэнником стал представляться ей легкой стычкой.

– Ты меня удивляешь! – сказала она. – Как же Бернс сможет помочь нам?

– Да очень просто. Ты слышала, как Мэнник читал телеграмму. Огдена отошлют в частную школу. И Питер поедет туда же.

– Не понимаю. Мы даже не знаем, какую школу выберет Мэнник.

– Но легко сумеем разведать.

– А как же Бернс проникнет туда?

– Да проще простого. Притворится, будто планирует открыть собственную школу. Навестит директора с предложением заплатить за то, чтобы поработать у него учителем. За такое предложение директор ухватится с радостью. Еще бы! Такая выгодная сделка. Питер мало чему научился в Оксфорде, но в разные игры, по-моему, играет просто замечательно. Для частной школы он – настоящее сокровище.

– А он пойдет на такое?

– Я его уговорю.

Миссис Форд поцеловала подругу с жаром, какой до сих пор приберегала только для Огдена.

– Моя дорогая! – воскликнула она. – Если б ты знала, как я счастлива!

– Я знаю, – уверенно отозвалась Синтия. – А теперь ты можешь оказать услугу и мне.

– Все, что угодно! Все, что угодно! Купи себе еще одну шляпку.

– Шляпка мне не нужна. Я хочу поехать с тобой на яхте лорда Маунтри.

– Видишь ли, – после легкой заминки ответила миссис Форд, – яхта ведь не моя…

– Да, конечно. Но ты можешь привезти меня с собой.

– Компания там соберется очень маленькая. И тихая.

– Толпа меня утомляет. И я обожаю тишину.

Миссис Форд сдалась.

– Ты мне, безусловно, оказываешь огромную услугу. Ладно, я возьму тебя на яхту.

– Я скажу Питеру, пусть сейчас же идет сюда, – просто отозвалась Синтия и направилась к телефону.

Часть вторая

Рассказ Питера Бернса, где другие заинтересованные стороны, среди них – Бак Макгиннис и его соперник Ловкач Фишер, строят другие планы для Золотца. А также о хитростях, грабежах и тревогах одного вечера в частной школе и о поездке, заканчивающейся встречей влюбленных. Рассказ ведет Питер Бернс, праздный джентльмен, прерывающий свою праздность ради благой цели.

Глава I

1

Я придерживаюсь твердого мнения, что после двадцати одного года мужчине не следует просыпаться и вылезать из кровати в четыре часа утра. В двадцать лет, когда все еще впереди, жизнью можно безнаказанно крутить так и сяк, но в тридцать, когда жизнь уже сбивается в гремучий коктейль из прошлого и будущего, задумываться о ней лучше всего лишь тогда, когда солнце высоко поднимается и мир играет теплом, светом и весельем.

Такие мысли посетили меня, когда я вернулся после бала у Флетчеров. Только-только занималась заря, и в воздухе витала особая, присущая только Лондону пустынность зимнего утра. Дома казались мертвыми и необитаемыми. Мимо прогрохотала тележка, крался по тротуару бродячий черный кот, усиливая ощущение уныния и заброшенности.

Меня пробила дрожь. Я устал, мне хотелось есть, и после бурных эмоций ночи меня одолела тоска.

Итак, я помолвлен. Час назад я сделал предложение Синтии Дрэссилис. Чему, сказать честно, я и сам удивился.

С чего вдруг я так поступил? Люблю я ее? Анализировать любовь трудно. А может, если я пытаюсь анализировать, это и есть ответ на вопрос? Пять лет назад, когда я любил Одри Блейк, ни в какие анализы я не пускался. Жил себе и жил в некоем трансе, совершенно счастливый. Не раскладывал свое счастье на составные элементы. Но тогда я был на пять лет моложе, а Одри – это Одри.

Про Одри нужно объяснить, потому что она, в свою очередь, объясняет Синтию.

Никаких иллюзий насчет своего характера я тогда не питал. Природа одарила меня душой свиньи, а обстоятельства словно сговорились довершить работу. Я любил комфорт и мог себе позволить жить комфортно. Как только я достиг совершеннолетия и освободил опекунов от забот о моих деньгах, я закутался в комфорт, как в теплый халат. Если между 21 и 25 годами у меня и промелькнула хоть одна неэгоистичная мысль или я совершил хоть один неэгоистичный поступок, в памяти он не сохранился.

И вот в самый пик этой поры я обручился с Одри Блейк. Теперь, когда я понимаю ее лучше и сужу о себе беспристрастно, я могу понять, как оскорбительно я тогда себя вел. Любовь моя была настоящей, но нестерпимо обидной для Одри из-за моего снисходительного самодовольства. Я был как король Кофетуа. Да, вслух я не произносил: «Моей королевой станет нищенка», но всем своим поведением показывал это часто и ясно. Одри была дочерью беспутного и сварливого художника, с которым я познакомился в богемном клубе. Он зарабатывал на жизнь то случайными иллюстрациями к журнальным рассказам, то писанием картин, а в основном рисовал рекламу. Владельцы «Детского питания», не удовлетворившись простым сообщением, что «Младенец хочет есть», сочли необходимым втолковать это публике средствами искусства. Многочисленные творения Блейка частенько украшали последние страницы журналов.

На жизнь можно зарабатывать и так, но тогда поневоле вцепишься в богатого зятя. Мистер Блейк вцепился в меня, что оказалось одним из последних его поступков в этом мире. Через неделю после того, как он, судя по всему, вынудил Одри принять мое предложение, он умер от воспаления легких.

Смерть эта вызвала важные последствия. Из-за нее отложили свадьбу, а я стал вести себя совсем уж снисходительно, так как с исчезновением кормильца исчез и единственный изъян в роли короля Кофетуа. Для Одри расширились возможности выбрать мужа по своей воле.

И очень скоро мне пришлось узнать об этом аспекте. Однажды вечером, когда я смаковал в клубе кофе и размышлял над тем, как замечательна жизнь в этом лучшем из миров, мне передали письмо. Оно оказалось совсем коротеньким, только суть: Одри вышла замуж за другого.

Сказав, что минута эта стала поворотным пунктом в моей жизни, я бы вас обманул. Она взорвала мою жизнь, в некотором смысле убила меня. Человек, которым я был прежде, умер в тот вечер, и оплакивали его немногие. Каким бы я ни стал сегодня, я уж точно не тот самодовольный созерцатель жизни, каким был до того вечера.

Скомкав в руке письмо, я сидел посреди своего разрушенного свинарника, впервые столкнувшись с тем, что даже в лучшем из миров не все можно купить за деньги.

Припоминаю, что, пока я сидел в отупении, ко мне подошел один мой клубный знакомец, от которого я не раз спасался бегством, и, пристроившись рядом, завел разговор. Человек он был невысокий, но с пронзительным голосом; такой не захочешь, да услышишь. Он тараторил и тараторил, а я тихо ненавидел его, пытаясь думать под поток его слов. Теперь я понимаю, что он спас меня, отвлек от себя. Свежая рана кровоточила. Я силился осмыслить немыслимое. Я без раздумий принимал, что Одри ко мне привязана. Девушка служила естественным дополнением моего комфорта. Я нуждался в ней, я сам ее выбрал и был вполне доволен, а следовательно, все было распрекрасно. И теперь мне приходилось принять невероятный факт, что я ее потерял.

Письмо Одри стало зеркалом, в котором я увидел себя. Написала она мало, но я понял. Мое самоупоение разлетелось в клочья – и что-то еще, более глубокое. Теперь до меня дошло, что я любил ее, хотя и сам не знал, что способен на любовь.

А приятель все говорил и говорил.

По-видимому, напористая, безостановочная речь более эффективна во время беды, чем молчаливое сочувствие. До определенного момента разговоры бесят, но как только этот момент минует, начинает действовать успокаивающе. По крайней мере так случилось со мной. Постепенно я обнаружил, что ненавижу приятеля меньше, вскоре стал прислушиваться, а там и откликаться. До ухода из клуба первая бешеная ярость поулеглась, и я побрел, слабый, беспомощный, но спокойный, начинать новую жизнь.


Прошло три года, прежде чем я встретил Синтию. Эти годы я провел, скитаясь по разным странам. Наконец я снова прибился к Лондону и снова стал вести жизнь, внешне похожую на ту, что вел до встречи с Одри. Мой прежний круг знакомств был широк, и я легко связал оборванные нити. Завел я и новых друзей, и среди них – Синтию Дрэссилис.

Мне нравилась Синтия, и я сочувствовал ей. Приблизительно в то время, когда я встретил ее, я испытывал жалость почти ко всем. Кто на собраниях общины возгорается верой сильнее всех? Негр-грешник, конечно. В моем случае я целиком посвятил себя борьбе с себялюбием. Я никогда не умел делать что-то наполовину или, скажем, с чувством меры. Эгоистом я был до мозга костей. А теперь, когда судьба вышибла из меня этот порок, я обнаружил, что проникся глубоким, почти болезненным сочувствием к чужим несчастьям.

Синтию мне было жаль чрезвычайно. Я часто встречал ее мать и уже потому жалел ее. Миссис Дрэссилис – из тех, кто мне активно не нравится. Вдова, оставшаяся с кое-какими средствами, успешно соединяла в характере алчность, ворчливость и жеманство. В Кенсингтоне полно таких женщин. Подобно Старому Мореходу, они причитают: «Вода, вода, везде вода, а жажду не утолишь», только воду в их случае заменяют деньги. Деньги окружали миссис Дрэссилис со всех сторон, но получала она их редко и в мизерных количествах. Любой из ее родственников по мужу мог бы, пожелай он, утроить ее ежегодный доход без малейшего для себя ущерба, однако ни один не пожелал. Они ее не одобряли. По их мнению, высокородный Хьюго Дрэссилис женился на женщине ниже себя – не настолько, чтобы о браке неприлично было упоминать, но все-таки ниже. Родственники относились к жене с холодной вежливостью, а к вдове – с почти ледяной.

Старший брат Хьюго граф Уэстберн никогда не любил красивую, но явно второсортную дочь провинциального адвоката, которую Хьюго одним памятным летом представил семье. Удвоив доход от страховки и приглашая Синтию раз в год в семейное гнездо, когда та была маленькой, граф сделал все, что от него требовалось. По крайней мере так он считал.

Он, но не миссис Дрэссилис. Она рассчитывала на гораздо большее. И крах надежд разрушил ее характер, внешность, а заодно спокойствие всех, кто хоть как-то соприкасался с ней.

Меня раздражало, когда я случайно слышал, как люди называют Синтию жесткой. Сам я жесткости в ней не замечал, хотя, видит Бог, на ее долю пришлось достаточно испытаний. Мне она всегда казалась милой и приветливой.

Дружба наша была безопасной. Наши умонастроения настолько совпадали, что у меня и порыва не возникало влюбиться. Я слишком хорошо ее знал, впереди не маячило никаких открытий. Я всегда легко читал в ее честной и простой душе. Не осталось ни капельки ощущения, что есть нечто скрытое, а ведь именно это обычно провоцирует любовь. Мы достигли границ дружбы, переходить которые никто из нас не рвался.

И вдруг на балу у Флетчеров я предложил Синтии выйти за меня замуж, а она взяла и согласилась.


Оглядываясь назад, я вижу, что, хотя непосредственный толчок дал Тэнкервилл Гиффорд, вся ответственность лежит на Одри. Она сделала меня человечным, способным на сочувствие, а именно сочувствие и заставило меня выговорить те слова.

Но прямой причиной явился, конечно, молодой Гиффорд.

На Марлоу-сквер, где жили Синтия с матерью, я чуть опоздал и нашел ярко разодетую миссис Дрэссилис в гостиной с бледным молодым человеком. Звался он Тэнкервилл Гиффорд, а для его близких друзей, в число которых я не входил, – Тэнки. Так же его именовали и в личных колонках глянцевых спортивных еженедельников.

Я частенько натыкался на него в ресторанах. Однажды в «Эмпайре» кто-то нас познакомил. Но он был нетрезв и упустил интеллектуальное удовольствие, какое могло ему доставить знакомство со мной. Как всякий, кто вращается в лондонских кругах, я знал про парня все. Краткая его характеристика – грубиян и хам, и, встреть я его в любой другой гостиной, не в гостиной миссис Дрэссилис, я бы удивился.

Хозяйка представила нас друг другу.

– Мне кажется, мы знакомы, – заметил я.

Он посмотрел на меня стеклянным взором:

– Не припоминаю.

Я ничуть не удивился.

В эту минуту вошла Синтия. Уголком глаза я отметил, что на лице Тэнки отразилось смутное неудовольствие, поскольку она явно мне обрадовалась.

Выглядела она потрясающе: высокая, эффектная, с прекрасными манерами. Простое платье смотрелось еще благороднее в сравнении с кричащим нарядом матери. Черный цвет красиво оттенял чистую белизну ее лица и светло-золотистые волосы.

– Вы опоздали, Питер, – взглянула она на часы.

– Знаю. Виноват.

– Ну, пора и двигаться, – вступил Тэнки. – Мое такси ждет.

– Позвоните, пожалуйста, мистер Гиффорд, – попросила миссис Дрэссилис. – Я прикажу Паркеру вызвать еще одно.

– Подвезите меня в своем, – услышал я шепот в самое ухо.

Я оглянулся на Синтию. Выражение ее лица не переменилось. Переведя взгляд на Тэнки, я понял все. Я уже замечал такое же выражение дохлой рыбы на его лице, когда меня знакомили с ним в «Эмпайре».

– Вы с мистером Гиффордом можете ехать в моем такси, – предложил я миссис Дрэссилис, – а мы поедем следом.

Миссис Дрэссилис отвергла предложение. Мне показалось, что резкую нотку в ее голосе Тэнки пропустил, но для меня она прозвучала пронзительным пением горна.

– Я не тороплюсь! – заявила она. – Мистер Гиффорд, вы отвезете Синтию? А мы с мистером Бернсом подъедем позже. Встретите Паркера на лестнице, прикажите ему вызвать другое такси.

Едва дверь за ними закрылась, как она накинулась на меня, точно разноцветная змея.

– Как вы можете, Питер, вести себя так на редкость бестактно?! – закричала она. – Вы тупица! У вас что, глаз нет?

– Простите…

– Он ведь обожает ее!

– Очень жаль.

– Почему это?

– Мне Синтию жалко.

Миссис Дрэссилис точно съежилась внутри платья. Глаза у нее сверкали. Во рту у меня пересохло и бурно заколотилось сердце. Оба мы разозлились не на шутку. Такая минута зрела уже давно, и мы оба знали это. Лично я был рад, что кризис разразился. Когда человека глубоко затрагивает что-то, великое облегчение высказаться напрямую.

– О-о! – выдохнула она наконец, и голос ее дрожал. Миссис Дрэссилис из последних сил старалась удержать контроль над собой. – Ах, мистер Бернс, что вам до моей дочери!

– Она мой большой друг.

– Очень по-дружески погубить ее единственный шанс.

– Если шанс – мистер Гиффорд, то да.

– Что вы имеете в виду? – едва не задохнулась она. – Я все вижу, все понимаю и намерена положить этому конец. Слышите? Если я впустила вас в дом, если вам позволено приходить и уходить, когда вам вздумается, как домашнему коту, то вы возомнили…

– Я возомнил… – подсказал я.

– Что можете встать на пути Синтии. Пользуетесь тем, что давно знакомы, и монополизируете ее внимание. Вы рушите ее шансы. Вы…

Тут в дверях возник бесценный Паркер и сообщил, что такси ждет.

До дома Флетчеров мы доехали в молчании. Ни один из нас не сумел воскресить тот первый бесшабашный восторг, который нес нас через начальные стадии конфликта, а продолжать ссору в менее вдохновенном состоянии было невозможно. Мы наслаждались блаженным периодом отдыха между раундами.

Когда я вошел в бальный зал, как раз заканчивался вальс. Синтия, статуя в черном, кружилась с Тэнки. Когда музыка смолкла, они оказались как раз напротив меня. Оглянувшись через плечо, девушка заметила меня и, высвободившись, быстро двинулась в моем направлении.

– Уведите меня, – тихонько попросила она. – Куда угодно! Быстрее!

Было не до того, чтобы соблюдать этикет бального зала. Тэнки, ошарашенный внезапным одиночеством, тщился, судя по выражению его лица, разрешить загадку. Пара, направлявшаяся к двери, загородила нас от него, и мы вслед за ней выскользнули из зала.

Оба мы молчали, пока не дошли до маленькой комнатки, где я размышлял тогда.

Синтия присела, бледная и несчастная.

– О Боже! – вздохнула она.

Я понял. Мне ярко представилась ее поездка в такси, эти танцы, кошмарные перерывы между ними… Дальнейшее произошло внезапно.

Я взял Синтию за руку. С измученной улыбкой она повернулась ко мне. В глазах у нее блестели слезы… Я услышал свои слова…


Теперь Синтия смотрела на меня сияющими глазами. Всю ее усталость как рукой сняло.

Я всматривался в девушку. Чего-то недоставало. Я чувствовал, еще когда говорил, что голосу моему не хватает убежденности. И тут я понял, в чем дело. Не было ни малейшего намека на таинственность. Мы слишком хорошо знали друг друга. Дружба убивает любовь.

Синтия облекла мои мысли в слова.

– Мы всегда были как брат и сестра…

– До сегодняшнего вечера да.

– А сегодня что-то переменилось? Я действительно тебе нужна?

Нужна ли? Я сам пытался задать этот вопрос себе и ответить честно. Да, в некотором роде сегодня я переменился. Добавилось восхищение ее хрупкостью, обострилась жалость. Всем сердцем мне хотелось помочь Синтии, избавить от жуткого окружения, сделать счастливой. Но нужна ли она мне в том смысле, в каком она употребила это слово? Скажем, как Одри? Я поморщился. Одри канула в прошлое, но мне было больно вспоминать о ней. Быть может, огонь погас от того, что я стал на пять лет старше? Я прогнал всякие сомнения.

– Да, переменился я. – И, наклонившись, я поцеловал Синтию. У меня было такое чувство, будто я бросаю кому-то вызов. А потом понял: вызов я бросаю себе.

Я налил горячего кофе из фляжки, которую Смит, мой слуга, наполнил для меня к моему возвращению. Кофе вдохнул в меня жизнь, угнетенность исчезла. Но на самом донышке души скреблось саднящее беспокойство, какое-то дурное предчувствие.

Я сделал шаг в потемках. Я боялся за Синтию и взялся дать ей счастье. Уверен ли я, что мне это удастся? Рыцарский пыл поугас, и зашевелились сомнения.

Одри отняла у меня то, чего я не мог возродить. Мечту, вот, пожалуй, самое точное определение. С Синтией я всегда буду стоять на твердой земле. К концу главы мы станем друзьями. И ничего больше.

Испытываю я к Синтии лишь острую жалость. Ее будущее со мной виделось мне как долгие годы невыносимой скуки. Она слишком хороша, чтобы тратить жизнь, связывая свою судьбу с опустошенным человеком.

Я хлебнул еще кофе, и настроение переменилось. Даже в серое зимнее утро мужчина тридцати лет и отменного здоровья не может долго прикидываться развалиной, да еще если он утешается горячим кофе.

Моя душа обрела равновесие. Я посмеялся над собой, сентиментальным обманщиком. Разумеется, я смогу сделать Синтию счастливой. Ни одна другая пара не подходит друг другу лучше. А что до первого крушения, которое я раздул до кровавой трагедии, это всего лишь эпизод моей юности. Смехотворный случай, который отныне я изгоню из своей жизни.

Быстро подойдя к столу, я вынул фотографию.

Нет, четыре часа утра – определенно не самое подходящее время для проявления целеустремленности и решительности. Я дрогнул. Я намеревался порвать фото в клочки без единого взгляда и выбросить в мусорную корзинку. Но взглянул и заколебался.

Девушка на снимке, невысокая и нежная, смотрела прямо на меня большими глазами, с вызовом встречая мой взгляд. Как хорошо я помнил эти ирландские синие глаза под выразительными бровями. Как точно поймал фотограф этот взгляд, полумечтательный, полудерзкий, вздернутый подбородок, чуть изогнутые в улыбке губы.

И вновь нахлынули все мои сомнения. Только ли сентиментальность тому причиной, дань предутренней тоске по улетевшим годам, или Одри и вправду заполонила мою душу и стояла стражем у входа, чтобы ни одна преемница не могла захватить ее место?

Ответа не было, если не считать ответом то, что я снова убрал фото на прежнее место. Решать сейчас нельзя, чувствовал я. Все оказалось куда сложнее, чем мне представлялось.

Когда я лег в постель, ко мне вернулась прежняя мрачность. Я долго, беспокойно крутился, ожидая сна.

После пробуждения последняя связная мысль все так же ясно сидела у меня в голове. Я дал пылкую клятву: пусть будет что будет, пусть эти ирландские глаза преследуют меня до самой смерти, но я останусь верным Синтии!

2

Телефонный звонок раздался как раз когда я собирался ехать на Марлоу-сквер, сообщить миссис Дрэссилис о случившемся. Синтия наверняка уже рассказала ей новость, это до некоторой степени снимет неловкость разговора, но воспоминание о вчерашней стычке мешало мне радоваться новой встрече.

Когда я снял трубку, то услышал голос Синтии:

– Алло, Питер, это ты? Я хочу, чтобы ты немедленно приехал.

– Я как раз выходил.

– Нет, не на Марлоу-сквер. Я не дома. Я в «Гвельфе». Спроси люкс миссис Форд. Это очень важно. Все расскажу при встрече. Приезжай срочно.

Для визита в отель «Гвельф» моя квартира расположена лучше некуда. Пешком я дошел туда за две минуты. Люкс миссис Форд располагался на третьем этаже. Я позвонил, и мне открыла Синтия.

– Входи! Какой ты милый, что так быстро.

– Да я живу прямо за углом.

Она закрыла дверь, и мы в первый раз взглянули друг на друга. Нельзя сказать, чтобы я нервничал, но некую странность определенно испытывал. Прошлый вечер представлялся далеким и чуточку нереальным. Наверное, я это как-то показал, потому что Синтия вдруг нарушила повисшую паузу коротким смешком.

– Питер, да ты смущаешься!

Я пылко, но без подлинной убежденности бросился отрицать обвинение, хотя и вправду был смущен.

– А должны бы, – заключила она. – Вчера, когда я выглядела необыкновенно красивой в своем новом платье, ты сделал мне предложение. Теперь ты снова смотришь на меня спокойными глазами и, наверное, прикидываешь, как бы пойти на попятную, не ранив моих чувств?

Я улыбнулся, Синтия – нет. Перестал улыбаться и я. Она смотрела на меня как-то непонятно.

– Питер, – серьезно спросила она, – ты уверен?

– Моя дорогая! Ну что это с тобой?

– Ты действительно уверен? – настаивала она.

– Абсолютно. Целиком и полностью. – Передо мной мелькнуло видение больших глаз, глядящих на меня с фото. Мелькнуло и исчезло. Я поцеловал Синтию. – Какие у тебя пышные волосы, – заметил я. – Настоящее безобразие прятать такие. – Она не откликнулась. – Сегодня, Синтия, ты в странном настроении, – продолжал я. – Что случилось?

– Я думаю.

– Не надо. Ну что такое? – Меня осенило. – А! Миссис Дрэссилис рассердилась из-за…

– Да нет, мама в восторге. Ты ей всегда нравился.

Я с трудом скрыл усмешку.

– Тогда что же? Устала после танцев?

– Нет, не так все просто.

– Так расскажи.

– Трудно все выразить в словах…

– А ты попробуй.

Отвернувшись, Синтия поиграла с бумагами на столе. Помолчала с минуту.

– Я очень тревожилась, Питер, – наконец приступила она. – Ты такой рыцарственный, жертвенный. Истинный Дон Кихот. Меня тревожит мысль, что ты женишься на мне только оттого, что тебе меня жаль. Так? Нет, молчи. Я расскажу сама, если позволишь мне высказать, что у меня на душе. Мы уже два года знаем друг друга. Тебе обо мне известно все. Ты знаешь, как… как я несчастлива дома. Ты женишься на мне, потому что хочешь вытащить меня оттуда?

– Моя дорогая!

– Ты не ответил на мой вопрос.

– Я ответил на него две минуты назад, когда ты спрашивала…

– Так ты меня любишь?

– Да.

Все это время Синтия отворачивала от меня лицо, но теперь обернулась и пристально заглянула мне в глаза. Сознаюсь, я даже вздрогнул. Ее следующая фраза поразила меня еще больше:

– Питер, ты любишь меня так же сильно, как любил Одри Блейк?

В минуту, отделившую ее вопрос от моего ответа, ум у меня загнанно метался, силясь припомнить, при каких же обстоятельствах я упоминал при ней Одри. Я был уверен, что ни при каких. Никогда и ни с кем не говорил я про Одри.

В каждом, даже самом уравновешенном человеке таится крупица зловещих суеверий. А я не особенно уравновешен, и у меня их не один гран. Я был потрясен. С той самой минуты, как я сделал Синтии предложение, мне чудилось, будто призрак Одри вернулся в мою жизнь.

– Господи Боже! – вскричал я. – Что ты знаешь про Одри?

Она снова отвернулась.

– Видимо, это имя сильно тебя задело.

– Если спросить старого солдата, – пустился я в оправдания, – он скажет, что рана даже спустя долгое время порой причиняет боль.

– Нет. Если она действительно зажила.

– Да. Даже если зажила и если ты едва помнишь, по какой глупости ее получил.

Синтия молчала.

– Как ты услышала… про нее?

– Когда мы только что познакомились, а может, вскоре после этого я случайно разговорилась с твоим другом, и он рассказал мне, что ты был помолвлен с девушкой по имени Одри Блейк. Он должен был быть твоим шафером, но ты написал ему, что свадьба отменяется. А потом ты исчез, и целых три года тебя никто не видел.

– Да. Все это правда.

– Роман у тебя, Питер, был серьезным. Такая любовь легко не забывается.

Я вымученно улыбнулся, улыбка получилась не очень убедительной. Мне не хотелось обсуждать Одри.

– Забыть почти невозможно, – согласился я, – разве что у человека на редкость плохая память.

– Я не о том. Ты понимаешь, что я подразумевала под «забыть»?

– Да. Вполне.

Синтия быстро подошла ко мне и, положив руки на плечи, заглянула мне в лицо.

– Питер, ты можешь честно сказать мне, что забыл ее, – в том смысле, какой подразумеваю я?

– Да.

И опять на меня нахлынуло прежнее чувство – то странное ощущение, будто я бросаю вызов самому себе.

– Она не стоит между нами?

– Нет.

Выговорил я слово с усилием, словно некая частичка подсознания изо всех сил мешала мне.

На лице у Синтии расцвела ласковая улыбка. Она подняла ко мне голову, и я обнял ее, но она с легким смешком отодвинулась. Поведение ее круто переменилось. Совсем другая девушка серьезно смотрела мне в глаза.

– Ой-ой, какие у тебя мускулы! Ты прямо смял меня. Наверное, ты, как и мистер Бростер, превосходно играл в футбол.

Ответил я не сразу. Я не мог упаковать сильные эмоции и сунуть их на полку, как только в них отпала надобность. Я медленно приспосабливался к новой тональности разговора.

– Кто такой Бростер? – наконец поинтересовался я.

– Учитель, – развернув меня, Синтия ткнула пальцем на стул, – вот этого.

Портрет, стоявший на стуле, я заметил, еще когда входил, но не особо к нему приглядывался. Теперь я всмотрелся повнимательнее. Очень грубо написанное изображение мальчишки лет десяти-одиннадцати, на редкость противного.

– Да? Вот бедняга! Что ж, у всех свои неприятности. А кто этот юный головорез? Не твой друг, я надеюсь?

– Это Огден. Сын миссис Форд. Тут истинная трагедия.

– Ну, может, это он только на портрете такой. Мальчишка и вправду косоглазый, или его так художник увидел?

– Не смейтесь! Сердце Несты разбито. Она потеряла мальчика.

Я смутился.

– Он умер? Виноват, виноват. Ни за что не стал бы…

– Да нет, мальчишка жив-здоров. Но для нее – умер. Суд отдал его под опеку папаши.

– Суд?

– Миссис Форд была женой Элмера Форда, американского миллионера. Они развелись год назад.

– Понятно.

Синтия неотрывно смотрела на портрет.

– Мальчик этот – в своем роде знаменитость. В Америке его прозвище «Золотце ты наше».

– Почему же?

– Так его прозвали похитители. Его много раз пытались похитить.

Замолчав, она непонятно взглянула на меня.

– А сегодня, Питер, предприняла попытку и я. Отправилась в деревню, где жил мальчишка, и похитила его.

– Синтия! Господи, ты что?

– Разве ты не понял? Я сделала это ради Несты. У нее разрывалось сердце из-за того, что она не могла видеть сына. Вот я и украла его, прокравшись в дом. И привезла сюда.

Не знаю, отразилось ли на лице все мое изумление. Надеюсь, нет, потому что у меня просто мозги плавились. Полнейшее хладнокровие, с каким Синтия рассказывала об этой эскападе, совершенно сбивало меня с толку.

– Ты шутишь?

– Нет. Я правда его украла.

– Господи Боже! А закон! Ведь это уголовное преступление!

– Вот я его и совершила. Людям вроде Элмера Форда нельзя доверять опеку над ребенком. Ты Форда не знаешь, а он бессовестный финансист, только и думает о деньгах. Мальчику в самом впечатлительном возрасте непозволительно расти в такой атмосфере. Это погубит все доброе, что в нем заложено.

Мой ум все еще беспомощно увязал в юридическом аспекте дела.

– Но, Синтия, похищение есть похищение! Закон не принимает во внимание мотивов. А если бы тебя поймали…

Она резко перебила меня:

– А ты, Питер, побоялся бы пойти на такое?

– Ну… – промямлил я. Этот вариант мне в голову как-то не приходил.

– Я не верю, чтобы ты решился. Но если я попрошу тебя, то ради меня…

– Синтия, похищение – это… Это низость.

– Я же ее совершила. Разве ты презираешь меня?

Никакого подходящего ответа придумать я не мог.

– Питер, – продолжала она, – мне понятны твои муки совести. Но разве ты не видишь, что наше похищение в корне отличается от обыкновенных, которые тебе, естественно, отвратительны? Мы лишь увозим мальчика из окружения, которое наносит ему вред, к матери, которая его обожает. Здесь нет ничего дурного. Наоборот, это замечательно!

Синтия приостановилась.

– Питер, ты сделаешь это ради меня?

– Я не понимаю, – слабо противился я. – Ведь все уже сделано. Ты же похитила его.

– Да, но меня выследили, и его забрали обратно! И теперь я хочу, чтобы попытался ты. – Она подошла ко мне ближе. – Питер, разве ты не понимаешь, что будет означать для меня твое согласие? Я всего лишь девушка и в глубине души невольно ревную к Одри Блейк. Нет, молчи! Словами меня не излечить. Вот если ты ради меня решишься на похищение, я успокоюсь. Тогда я буду уверена.

Синтия стояла совсем близко от меня, держа меня за руку и заглядывая в лицо. Ощущение нереальности, преследовавшее меня с той минуты на танцах, нахлынуло с новой силой. Жизнь перестала быть упорядоченной, когда один день спокойно сменяется другим без треволнений и происшествий. Теперь ровный ее поток взбурлил стремнинами, и меня закрутило на них.

– Питер, ты сделаешь это? Скажи «да»!

Голос, вероятно – мой, ответил:

– Да…

– Дорогой мой!

Толкнув меня в кресло, Синтия присела на подлокотник, сжала мою руку и заговорила поразительно деловито:

– Слушай. Я расскажу, как мы все организуем.

У меня, пока она излагала свой план, родилось ощущение: с самого начала она была уверена в ключевой его детали – моем согласии. У женщин поразительно развита интуиция.

3

Оглядываясь назад, я могу точно определить момент, после которого вся эта безумная авантюра, в какую я ввязался, перестала быть больным сновидением, от которого я смутно надеялся очнуться, и стала вполне конкретным будущим. Этот момент – наша встреча с Арнольдом Эбни в клубе.

До тех пор вся затея представлялась мне чисто иллюзорной. Я узнал от Синтии, что Огдена скоро отправят в частную приготовительную школу. Я должен проникнуть туда и, улучив момент, выкрасть мальчишку. Но мне казалось, что помехи на пути этого ясного плана непреодолимы. Во-первых, как мы выясним, какую из миллиона частных школ Англии выберет мистер Форд или мистер Мэнник? Во-вторых, интрига, с помощью которой предполагалось, что я триумфально внедрюсь в школу, когда (или если) мы найдем ее, представлялась мне совершенно невероятной. Я должен буду выступить, наставляла меня Синтия, в роли молодого человека с деньгами, желающего выучиться делу, с целью организовать такую школу самому. Возражение было одно – я абсолютно ничего подобного не желал. У меня и внешность совсем не та, не похож я на человека с такими замыслами. Все это я изложил Синтии.

– Меня за один день разоблачат, – убеждал я. – Человеку, который желает открыть школу, требуется быть… ну, башковитым. Я же ни в чем не смыслю.

– Ты кончил университет.

– Н-да, кончил. Только все забыл.

– Не важно. У тебя есть деньги. Любой, у кого есть деньги, может открыть школу. Никто не удивится.

Что показалось мне чудовищным поклепом на нашу образовательную систему, но по размышлении я признал правоту Синтии. Владельцу частной школы, если он богат, не нужно давать уроки, так же как импресарио не обязан сам писать пьесы.

– Ладно, этот вопрос пока оставим, – сказал я. – Но вот настоящая проблема. Как ты намереваешься узнать, какую школу выбрал Форд?

– Да я уже выяснила, вернее, выяснила Неста. Она наняла частного сыщика. Все оказалось легко и просто. Огдена посылают к некоему мистеру Эбни. Название школы – «Сэнстед-Хаус». Это где-то в Хэмпшире. Школа небольшая, но забита маленькими графчиками, герцогинятами и тому подобное. Там учится и младший брат лорда Маунтри – Огастес Бэкфорд.

Лорда Маунтри и его семью я хорошо знал несколько лет назад. Огастеса припоминал смутно.

– Маунтри? Ты его знаешь? Он учился со мной в Оксфорде.

Синтия заинтересовалась.

– А что он за человек?

– Очень неплохой. Немножко глуповатый. Давно его не видел.

– Он друг Несты. Я встретила его однажды. Он станет тебе рекомендацией.

– Кем-кем?

– Тебе же понадобится рекомендация. По крайней мере я так думаю. Ну и вообще, если ты скажешь, что знаком с лордом Маунтри, то будет проще договариваться с Эбни, ведь этот Огастес у него в школе.

– А Маунтри все известно? Ты ему рассказала, зачем я хочу оказаться в школе?

– Не я, Неста. И Маунтри решил, что ты поступаешь как настоящий мужчина. Мистеру Эбни он наплетет все, что мы попросим. Кстати, Питер, тебе придется заплатить что-то директору. Неста, конечно, возместит расходы.

Тут я в первый и единственный раз выступил с твердым заявлением:

– Нет. Она, конечно, очень добра, но все это любительская затея. Я иду на это ради тебя и за все заплачу сам. Господи! Вообразить только, еще и деньги за такую авантюру брать!

– Ты такой милый, Питер. – Синтия взглянула на меня довольно странно и после легкой паузы сказала: – Ну а теперь – за дело.

И мы вместе состряпали письмо, в результате которого и состоялась двумя днями позже судьбоносная встреча в клубе с Арнольдом Эбни, магистром гуманитарных наук из «Сэнстед-Хауса», Хэмпшир.


Мистер Эбни оказался долговязым, вкрадчивым, благожелательным джентльменом с оксфордскими манерами, высоким лбом, тонкими белыми руками и воркующей интонацией. А еще он производил впечатление скрытой важности, будто постоянно находился в контакте с великими. Было в нем нечто от семейного адвоката, которому поверяют свои секреты герцоги, и что-то от капеллана королевского замка.

Ключ к своему характеру он раскрыл в первую же минуту нашего знакомства. Мы только что уселись за стол в курительной, когда мимо прошествовал пожилой джентльмен, бегло кивнув нам на ходу. Мой собеседник тут же, чуть ли не конвульсивно вскочив на ноги, ответил на поклон и снова медленно опустился в кресло.

– Герцог Дивайзис, – полушепотом сообщил он. – Достойнейший человек. Крайне. Его племянник лорд Роналд Стоксхей был одним из моих учеников. Замечательный юноша.

Я заключил, что в груди мистера Эбни еще горит старый феодальный дух.

Мы приступили к делу.

– Итак, мистер Бернс, вы желаете стать одним из нас? Войти в гильдию преподавателей?

Я попытался изобразить, будто единственно того и жажду.

– Что ж, при определенных обстоятельствах, в которых… э… могу сказать, нахожусь и я сам, нет профессии более радостной. Работа наша крайне важна. А как поразительно наблюдать за развитием молодых жизней! Что там, помогать им развиваться. В моем случае, могу добавить, существует дополнительный интерес – в моей школе формируются умы мальчиков, которые в один прекрасный день займут место среди наследственных законодателей, этой маленькой группки энтузиастов, которые, несмотря на вульгарные атаки крикунов-демагогов, по-прежнему вносят свою лепту, и немалую, в благосостояние Англии. Н-да…

Он приостановился. Я сказал, что придерживаюсь того же мнения.

– Вы ведь выпускник Оксфорда, мистер Бернс? По-моему, так вы писали? А-а, вот ваше письмо. Да, именно. Вы учились в… э… а, да. Прекраснейший колледж. И декан его – мой старинный друг. Может, вы знали моего бывшего ученика лорда Ролло? Хотя нет, он учился там после вас. Превосходнейший юноша. Изумительный… Вы получили степень? Да, получили. И представляли университет в командах крикета и регби. Чудесно! Mens sana in… э… corpore sano. О, как это верно!

Аккуратно сложив письмо, он снова убрал его в карман.

– Ваша главная цель поступления в мою школу, мистер Бернс, как я понимаю… э… познакомиться с основами дела. У вас мало опыта или совсем нет?

– Нет, никакого.

– Следовательно, лучше всего для вас, несомненно, поработать какое-то время учителем. Таким образом вы получите базовые знания, научитесь ориентироваться в лабиринтах нашей профессии, что сослужит вам хорошую службу, когда вы приступите к организации собственной школы. Учительству можно научиться только на практике. «Только те, кто… э… смело встречает опасности, постигают ее тайну». Да, я, безусловно, рекомендовал бы вам начать с нижней ступеньки, покрутиться хотя бы какое-то время в колесе практики.

– Конечно, – покивал я. – Само собой.

Эбни остался доволен моим согласием. Я заметил, что директор облегченно вздохнул. Думаю, он ожидал, что я заартачусь, услышав о практической работе.

– Так совпало, – продолжил он, – что мой учитель классических языков уволился в конце последнего семестра. Я хотел обратиться в агентство, когда получил ваше письмо. Как вы считаете, вы… э…

Мне надо было подумать. Я чувствовал добрую расположенность к Арнольду Эбни, и мне не хотелось наносить его школе слишком уж существенный урон. Я намеревался украсть у него мальчишку, который, как ни формируй его ум, не превратится в законодателя страны, но который, несомненно, вносил свою лепту в ежегодный доход директора и не желал усугублять свое преступление, выступая вдобавок и в роли бесполезного учителя. Что ж, рассудил я, пусть я и не Джоуитт, но все-таки латынь и греческий знаю достаточно и сумею обучить начаткам этих языков маленьких мальчиков. Совесть моя успокоилась.

– С радостью, – ответил я.

– Вот и отлично! Тогда давайте считать, что вопрос… э… решен, – заключил мистер Эбни.

Повисла пауза. Мой собеседник принялся, чуть беспокойно, поигрывать пепельницей. Я недоумевал, в чем дело. А потом меня осенило. Мы подошли к низменному – нам предстояло обсудить условия.

Поняв это, я сообразил, что можно бросить еще одну подачку своей требовательной совести. В конце концов, все упиралось в наличные деньги. Похитив Огдена, я лишаю мистера Эбни денег, но, выплатив вознаграждение, верну их.

Я быстренько прикинул: сейчас Огдену около тринадцати лет. Возрастной предел в приготовительной школе приблизительно до пятнадцати. В любом случае пестовать его «Сэнстед-Хаусу» предстояло только один год. О гонораре мистера Эбни придется догадываться. Для гарантии я определил сумму по максимуму и, сразу переходя к сути, назвал цифру.

Сумма оказалась вполне удовлетворительной. Моя мысленная арифметика была достойна похвалы. Мистер Эбни просиял. За чаем с пышками мы с ним сдружились. Я и вообразить не мог, что существует столько теорий преподавания, о скольких я услышал за эти полчаса.

Распрощались мы у парадного входа клуба. Эбни сиял благостной улыбкой с крыльца.

– До свидания, мистер Бернс, до свидания. Встретимся при… э… Филиппах.


Добравшись домой, я вызвал звонком Смита.

– Смит, – распорядился я, – завтра вы первым делом купите для меня кое-какие книги. Названия лучше записать.

Слуга послюнил карандаш.

– Латинская грамматика.

– Да, сэр.

– Греческая грамматика.

– Да, сэр.

– «Легкие переложения в прозе» Бродли Арнольда.

– Да, сэр.

– И «Галльская война» Цезаря.

– Не уловил имя, сэр.

– Це-зарь.

– Спасибо, сэр. Что-нибудь еще?

– Нет, это все.

– Хорошо, сэр.

И он бочком удалился из комнаты.

Слава Богу, Смит всегда держал меня за сумасшедшего, а потому никакими моими просьбами его не удивить.

Глава II

«Сэнстед-Хаус» оказался внушительным строением в георгианском стиле. Квадратный дом стоял посередине участка в девять акров. Как я узнал, прежде дом находился в частном владении и принадлежал семье по фамилии Бун. В свои ранние дни поместье было обширным, но течение лет внесло перемены в жизнь Бунов. Из-за денежных потерь им пришлось продать часть земли. Множились новые дороги, отрезая порции от участка. Вновь изобретенные способы путешествий выманивали членов семьи из дома. Прежняя устоявшаяся жизнь деревни трещала по швам, и в конце концов последний из Бунов пришел к заключению, что содержать такой большой и дорогой дом не стоит.

Превращение дома в школу было естественным. Для обычного покупателя он был слишком велик, а богачей уменьшившееся поместье не впечатляло скромными размерами. Полковник Бун был рад продать дом мистеру Эбни, и школа начала свое существование.

Для школы здесь имелись все необходимые условия. Дом стоял на отшибе. Деревня находилась в двух милях от его ворот. Неподалеку море. Площадка для игры в крикет, поле для футбола, а внутри дома – множество комнат самых разных размеров, подходящих и для классов, и для спален.

Когда я приехал туда, помимо мистера Эбни, меня самого, еще одного учителя по имени Глоссоп и домоправительницы, в доме жили 24 мальчика, дворецкий, кухарка, слуга на все руки и две служанки – одна помогала на кухне, вторая прислуживала за столом. В общем, настоящая маленькая колония, изолированная от внешнего мира.

Кроме мистера Эбни и Глоссопа, унылого, нервного и манерного человека, я перекинулся словом в мой первый вечер с Уайтом, дворецким. Бывают люди, которые нравятся с первого взгляда. Уайт был из таких. Даже для дворецкого он обладал поразительно приятными манерами, но у него не наблюдалось суровой холодности, какую я замечал у его коллег.

Он помог мне распаковать вещи, а между делом мы болтали. Был он среднего роста, плотный и мускулистый, и двигался с прытью, несвойственной дворецким. Из некоторых оброненных им замечаний я сделал вывод, что ему довелось немало попутешествовать. В общем, Уайт заинтересовал меня. У него было чувство юмора, а те полчаса, что я провел с Глоссопом, заставили меня ценить юмор. Я выяснил, что он, как и я, тут новичок. Его предшественник неожиданно уволился летом, и Уайт нанялся на работу приблизительно в одно время со мной. Мы согласились, что местечко симпатичное. Уайт, как я понял, считал уединенность плюсом. Его не слишком привлекало деревенское общество.

На следующее утро в восемь часов началась моя работа. В первый же день все мои представления об учителе частной школы перевернулись. До сих пор я считал, что время эти учителя проводят играючи. Но я смотрел со стороны. Мое мнение складывалось из наблюдений, сделанных в моей частной школе, когда учителя принадлежали к касте, вызывающей зависть. Им завидовали все – спать они ложились, когда желали, не делали уроков, их не могли высечь тростью. Тогда мне представлялось, что эти три фактора, в особенности последний, – чудесный фундамент для Идеальной Жизни.

Но я не пробыл в «Сэнстед-Хаусе» и двух дней, как в душу мне начали заползать сомнения. Мальчик, видящий только, что учитель стоит и ничего не делает (как заманчиво!), не подозревает, что на самом деле бедолага втиснут в крайне жесткие рамки. Он выполняет обязанности учителя, а выполнять их нелегко, особенно человеку вроде меня, который до сей поры жил привольно и беззаботно, защищенный от всяких докук существенным доходом.

«Сэнстед-Хаус» открыл мне глаза. Он меня ошеломил. Он показал мне, как часто я проявляю мягкость и неумелость, сам того не сознавая. Наверное, другие профессии требуют еще более мощного выплеска энергии, но для человека с частным доходом, который вольготно прогуливался по жизни, учительство – достаточно крепкая встряска. Такая требовалась мне, и я ее получил. Мне даже показалось, что мистер Эбни, интуитивно поняв, как благотворно подействует на мою душу жесткая дисциплина работы, по доброте своей предоставил мне полную возможность выполнять не только мои обязанности, но и большую часть своих. Позже я разговаривал с другими учителями и пришел к выводу, что директора частных школ делятся на две категории – трудяги и любители поездок в Лондон. Мистер Эбни принадлежал к последней. Мало того, сомневаюсь, что на всех просторах Южной Англии отыщется еще хоть один более яркий представитель этой категории. Лондон притягивал его, словно магнит.

После завтрака он отводил меня в сторонку. Разговор катился всегда по одной колее:

– Э… мистер Бернс…

Я (боязливо чуя беду, как дикий зверь, пойманный в капкан, чует приближение охотника, пробирающегося лесом):

– Э… да?

– Боюсь, мне необходимо сегодня съездить в Лондон. Я получил важное письмо от… – И он называл имя какого-то родителя или потенциального родителя (под потенциальным я имею в виду такого, кто подумывал прислать к нам сына. У вас может быть хоть двадцать детей, и все же, если вы не отдаете их в его школу, директор не удостоит вас титула «родитель»).

Затем следовало:

– Он пожелал… э… увидеться со мной. (Или, если родитель уже получил свой титул: «Он желает обговорить кое-что со мной». Различие почти неприметное, но он всегда упирал на него.)

Вскоре такси увозило его по длинной дороге, и начиналась моя работа, а вместе с ней – и самовоспитание души, про которую я упоминал.

«Выполнение обязанностей» требует от человека немалых усилий. Приходилось отвечать на вопросы, разнимать драки, останавливать старших мальчиков, чтобы не мучили младших, останавливать младших, чтобы те не мучили самых маленьких, предотвращать швыряние камнями и ходьбу по мокрой траве, следить, чтобы не донимали кухарку, не дразнили собак, не производили слишком громкого шума. А заодно – препятствовать всем формам харакири: лазанию по деревьям, по водосточным трубам, свисанию из окон, катанию по перилам, глотанию карандашей и выпиванию чернил на спор («а тебе слабо»).

Приходилось – с перерывами – совершать и другие подвиги: разрезать баранью ножку, раздавать пудинг, играть в футбол, читать молитвы, преподавать, загонять отставших в столовую и обходить спальни, проверяя, выключен ли свет. Но это еще не все.

Мне ужасно хотелось угодить Синтии, но выпадали минуты в первые дни, когда я недоумевал, как же мне урвать время для похищения. Ведь именно похитителю, как никому другому, требуется свободное время – выпестовать на досуге хитроумный замысел, выстроить планы.

Школы бывают разные. «Сэнстед-Хаус» принадлежит к самому трудному разряду. Постоянные отлучки мистера Эбни немало отягчали бремя его учителей, особая его почтительность к аристократии – еще больше. Старания превратить «Сэнстед-Хаус» в место, где нежно лелеемые отпрыски как можно меньше ощущали бы временное отсутствие титулованных мамаш, привели к благостной терпимости, которая и ангелов превратила бы в бесенят.

Успех или провал учителя, по-моему, – всего лишь вопрос удачи. У моего коллеги Глоссопа имелись почти все качества, необходимые для успеха, но не повезло. С надлежащей поддержкой мистера Эбни он сумел бы навести порядок в классе. Но сейчас у него всегда стоял бедлам, а когда директора заменял он, в школе царил хаос.

Мне же, напротив, повезло. По какой-то причине мальчики приняли меня. Почти в самом начале я насладился величайшим триумфом в жизни учителя: один мальчик смачно треснул по голове другого за то, что тот упорно продолжал шуметь, хотя я велел ему замолкнуть. Сомневаюсь, возможно ли в какой другой области испытывать столь сладкий трепет от завоеванной популярности. Вероятно, подобие такого чувства испытывают политические ораторы, когда их аудитория шумно требует изгнания возмутителя спокойствия, но все равно по остроте своей это не сравнится с учительским. Учитель в классе абсолютно беспомощен, если мальчишки решат, что он им не нравится.

Только через неделю после начала семестра я познакомился с Золотцем.

Я с самого начала старался высмотреть его, и когда обнаружилось, что в школе мальчишки нет, растревожился не на шутку. Послала меня сюда Синтия, я тружусь, как в жизни не трудился, а может – все зря?

Но как-то утром мистер Эбни отвел меня после завтрака в сторонку:

– Э… мистер Бернс…

И я в первый раз услышал эти, вскоре ставшие до боли знакомыми, слова:

– Боюсь, мне необходимо сегодня съездить в Лондон. У меня важная встреча с отцом мальчика, который скоро приедет в нашу школу. Он пожелал… э… увидеться со мной.

Может, наконец-то Золотце!

И я оказался прав. На переменке ко мне подошел Огастес Бэкфорд, брат лорда Маунтри. Крепкий мальчуган с россыпью веснушек на носу. Два качества завоевали ему популярность и славу: он умел задерживать дыхание дольше любого другого мальчишки и всегда первым узнавал все сплетни.

– Сегодня вечером, сэр, приедет новый мальчик, – зашептал он, – американец. Я слышал, как директор сообщал об этом домоправительнице. Его фамилия Форд. Кажется, отец у него жуть какой богатый. А вы хотите быть богатым, сэр? Я хотел бы. Если б я был богатым, то накупил бы себе много чего. Когда я вырасту, я стану богачом. Я слышал, как мой отец говорил про это с адвокатом. Скоро, сэр, приедет новая горничная. Я слыхал, кухарка говорила Эмили. Вот я, хоть тресни, не стал бы горничной. Лучше уж кухаркой.

Мальчик на минутку задумался над этой альтернативой, а когда заговорил, то затронул проблему еще более животрепещущую:

– Вот если б вам, сэр, не хватало полпенни до двух пенсов, чтобы хватило купить ящерку, где бы вы их раздобыли, сэр?

Свои полпенни он получил.

Тем же вечером, в четверть десятого Огден Форд, мечта похитителей, вошел в «Сэнстед-Хаус». Ему предшествовали: Обеспокоенный Взгляд, мистер Арнольд Эбни, таксист с огромной коробкой и наш слуга с двумя чемоданами. Первым я упомянул Обеспокоенный Взгляд, потому что Взгляд этот существовал сам по себе.

Сказав, что обеспокоенным взглядом мистер Эбни смотрел, я бы создал ложное впечатление. Мистер Эбни попросту плелся за ним в кильватере. Обеспокоенный Взгляд заслонял директора, как Дунсинанский лес – войско Макдуфа.

Огдена я увидел лишь мельком, пока мистер Эбни провожал его в свой кабинет. Мальчишкой он мне показался очень хладнокровным и еще более мерзким, чем на портрете, который я видел в отеле «Гвельф».

Через минуту дверь кабинета открылась и вышел мой наниматель. Увидев меня, он явно почувствовал облегчение.

– А-а, мистер Бернс! Как раз собирался вас искать. Вы можете уделить мне минутку? Давайте пройдем в столовую. Наш новый мальчик по имени Огден Форд, – начал он, прикрыв за собой дверь, – несколько… необычный. Он американец, сын мистера Элмера Форда. Так как он будет много времени на вашем попечении, мне бы хотелось подготовить вас к его… э… особенностям.

– А у него есть особенности?

Легкая судорога исказила лицо мистера Эбни. Прежде чем ответить, он промокнул лоб шелковым платком.

– Беря за стандарт мальчиков, которые прошли через мои руки, и, безусловно, справедливо добавить, пользовались у нас всеми преимуществами на редкость утонченной домашней жизни, можно сказать, что он… э… скажем так, несколько своеобразен. Хотя никаких сомнений, что au fond… au fond… в основе своей он – мальчишка обаятельный, ну просто прелесть, в настоящее время ведет он себя… э… странновато. Могу предположить, что его с самого детства систематически баловали. В его жизни, подозреваю я, отсутствовала дисциплина. В результате он очень отличается от обычного мальчика. У него совершенно отсутствуют та застенчивость, та неуверенность в себе, та детская способность удивляться, какие мне представляются столь очаровательными в маленьких англичанах. Он как будто пресыщенный, утомленный жизнью. Вкусы и мысли у него преждевременно развившиеся и… нетипичные для его возраста… Иногда он так диковинно выражается… У него мало почтительности к устоявшимся авторитетам, если вообще есть.

Он замолчал, снова промокнув лоб платком.

– Мистер Форд, его отец, произвел на меня впечатление человека огромных способностей. Типичный американский король торговли. Он на редкость откровенно поведал мне о своих домашних делах, касающихся его сына. Не могу в точности повторить его слов, но суть такова: до сегодняшнего дня мальчика воспитывала одна миссис Форд. Она – мистер Форд изложил это очень красноречиво и многословно – слишком снисходительна. И… э… в сущности, испортила сына. Что – вы, конечно, понимаете, это конфиденциально – и послужило истинной причиной их развода, который… э… к несчастью, случился. Мистер Форд считает школу – могу ли я так выразиться? – противоядием. Он желает, чтобы тут придерживались самой строгой дисциплины. Поэтому я жду от вас, мистер Бернс, чтобы вы твердо, но, разумеется, гуманно пресекали выходки нового ученика, как, например… э… курение. По дороге в школу он курил беспрерывно, и мне удалось убедить его, только применив силу. Конечно, сейчас, когда он уже фактически в школе и должен подчиняться нашей дисциплине…

– Да, именно, – вставил я.

– Вот и все, что я намеревался сказать. Возможно, будет лучше, если вы пойдете к нему прямо сейчас. Вы найдете его в кабинете.

Директор удалился, а я отправился в кабинет знакомиться с Золотцем.


Меня приветствовало облако табачного дыма, плывущего из-за спинки кресла. Войдя в комнату, я узрел пару башмаков, возложенных на каминную решетку. Шагнув вправо, я увидел мальчишку целиком.

Он разлегся в кресле, в мечтательной рассеянности, устремив глаза в потолок. Когда я подошел к нему, Огден затянулся сигаретой, повел на меня глазом, снова отвел взгляд и выпустил новое облако дыма. Я его не заинтересовал.

Возможно, меня укололо такое безразличие, и потому я отнесся к мальчику предубежденно. Но, в общем, он показался мне юнцом на редкость непривлекательным. Тот портрет еще польстил ему. У него было толстое тело, круглая омерзительная физиономия с тусклыми оловянными глазами и брюзгливо обвисшим ртом. В общем, туша, пресытившаяся жизнью.

Склонен предположить, как выразился бы мистер Эбни, заговорил я с ним резче и решительнее, чем говорил директор. Меня выводило из себя его чванливое безразличие.

– А ну-ка выброси сигарету! – приказал я.

К моему изумлению, повиновался он мгновенно. Я уже начал подумывать, не слишком ли я с ним резок – он, как ни странно, производил на меня впечатление взрослого человека, но тут Огден извлек из кармана серебряный портсигар и открыл его. Тогда я и разглядел, что выбросил он на каминную решетку сгоревший почти дотла окурок.

Забрав у него из рук портсигар, я бросил его на стол. Только тут мальчишка впервые по-настоящему заметил мое присутствие.

– Ну и наглец же вы! – обронил он.

Огден словно бы торопился продемонстрировать самые различные свои особенности. Такие фразочки, как я понял, мистер Эбни и называл «выражаться странновато».

– Не хами! – одернул я.

Мы несколько секунд пристально рассматривали друг друга.

– Кто вы? – спросил Огден.

Я назвался.

– А чего сюда ввалились? Чего пристаете?

– Мне платят, чтобы я приставал. Это главная обязанность учителя.

– А, так вы учитель?

– Один из них. И между прочим, так, маленькая формальность – тебе полагается обращаться ко мне «сэр» во время наших оживленных бесед.

– Еще чего!

– Что, прости?

– Ступайте, гуляйте.

Видимо, он подразумевал, что рассмотрел мое предложение и сожалеет, но выполнить его не может.

– Разве ты не называл своего учителя «сэр», когда жил дома?

– Я? Не смешите! Так и мозоль на языке набьешь.

– Как я понимаю, ты не испытываешь чрезмерного уважения к тем, кто стоит выше тебя.

– Это вы про учителей, что ли? Нет, не испытываю.

– Ты употребляешь множественное число. У тебя и до мистера Бростера был учитель?

Он расхохотался:

– Да десяток миллионов!

– Бедняги! – искренне посочувствовал я. – И что с ними приключилось? Совершили харакири?

– Еще чего! Уволились. Не их вина. Я – крепкий орешек. Глядите тоже не забывайте.

Он потянулся к портсигару. Я быстро сунул его себе в карман.

– Ой, надоело! – буркнул мальчишка.

– Взаимно.

– Вы что ж думаете, можете важничать и ко мне цепляться?

– Ты точно определил мою работу.

– Ну, прям! Все я слыхал про это ваше заведение. Мне пустозвон ваш все в поезде разболтал.

Как я понял, подразумевал он мистера Арнольда Эбни и посчитал определение довольно удачным.

– Босс тут он, и только ему позволено бить учеников. Троньте только, и сразу вылетите с работы. А босс ни в жизнь не станет, потому как папа платит ему двойную плату, и он боится – аж жуть, – не дай Бог, какая заварушка закрутится.

– Ты тонко уловил ситуацию.

– Да уж, верно.

Я смотрел на него. Огден сидел, все так же развалясь в кресле.

– А ты забавный, – заметил я.

Огден чуть подобрался, разозлившись. Маленькие глазки засверкали.

– Послушайте, вы прям нарываетесь на неприятности. Нахальный до того! Что вы о себе воображаете? Кто вы такой?

– Я – твой ангел-хранитель. Я тот, кто возьмет тебя в руки и сотворит из тебя солнечный лучик. Мне такие, как ты, известны вдоль и поперек. Я бывал в Америке и изучил подобный типаж на вашем родном асфальте. Вы, перекормленные миллионерские детки, все одинаковы. Если папочка не впихнет вас в офис, прежде чем вы из коротких штанишек вырастете, вы становитесь пустельгами. Думаете, будто вы на свете одни-разъединственные, пока кто-то не покажет, что это не совсем так. Тогда вам приходится мириться с тем, что свалится на вас, – и с хорошим, и с дурным.

Огден порывался было перебить меня, но меня уже понесло, я увлекся своей излюбленной темой, которую изучал и над которой размышлял с того самого вечера, когда мне всучили то письмо в клубе.

– Знал я одного человека. Начинал он в точности, как ты. У него было полно денег, он никогда не работал и привык воображать себя принцем. Что же с ним случилось?

Огден зевнул.

– Боюсь, я тебе наскучил.

– Да чего там, валяйте, – разрешил Золотце. – Развлекайтесь себе!

– Ну, это история долгая, так что не стану тебя утомлять. Но мораль та, что мальчика, на которого сваливаются большие деньги, следует взять в ежовые рукавицы и вбить в него побольше здравого смысла, пока он еще маленький.

– Болтаете много, – потянулся Огден. – Как это, интересно, вы возьмете меня в рукавицы?

Я задумчиво окинул его взглядом.

– Что ж, все должно иметь начало. Мне кажется, сейчас тебе больше всего необходимы физические упражнения. Будем бегать с тобой каждый день. В конце недели ты себя не узнаешь.

– Эй, эй, если воображаете, будто заставите меня бегать…

– Когда я схвачу тебя за ручонку и побегу, то очень скоро ты обнаружишь, что тоже бежишь. А спустя долгие годы, когда выиграешь марафон на Олимпийских играх, ты придешь ко мне со слезами на глазах и скажешь…

– Тьфу, вот еще слюнтяйство!

– И я не удивлюсь. – Я посмотрел на часы. – А сейчас, между тем, тебе пора спать. Пришел положенный час.

Огден вытаращился на меня:

– Спать?!

– Да.

Его до того это насмешило, что он даже не разозлился.

– Слушайте, во сколько, вы думаете, я обычно ложусь?

– Я знаю, во сколько ты будешь ложиться здесь. В девять часов.

Словно в подтверждение моих слов, дверь открылась и вошла миссис Эттвэлл, домоправительница.

– Думаю, мистер Бернс, ему пора ложиться.

– Я и сам, миссис Эттвэлл, только что говорил то же самое.

– Да вы тут все спятили! – вскинулся Золотце. – Какое там спать!

Миссис Эттвэлл в отчаянии повернулась ко мне:

– Никогда не видела такого мальчика.

Весь механизм школы держался на определенных правилах. Любой сбой – и авторитет власти пошатнется, и восстановить его потом крайне трудно. Ситуация, показалось мне, взывает к действиям.

Наклонившись, я, будто устрицу из раковины, выдрал Золотце из кресла и потащил к двери. Тот визжал беспрерывно. Лягнул меня в живот, а потом в коленку, не переставая пронзительно верещать. И верещал всю дорогу наверх. Визжал он и когда мы добрались до его комнаты.


Полчаса спустя я сидел, задумчиво покуривая, в кабинете. Сообщения с места боевых действий информировали об угрюмой и, возможно, лишь временной покорности судьбе со стороны врага. Огден лежал в постели, нехотя решив подчиниться обстоятельствам. Среди старших членов колонии царила атмосфера едва сдерживаемого ликования.

Мистер Эбни держался дружелюбно, а миссис Эттвэлл открыто поздравляла меня. Я стал героем дня.

Но ликовал ли я сам? Нет, я призадумался. На моем пути возникли непредвиденные сложности. До сего момента я рассматривал похищение как нечто абстрактное. Не учитывая личность. Если у меня и рисовалась какая-то картинка в воображении, то лишь самая благостная: я крадучись ухожу в ночь со смирным ребенком, его маленькая ручка доверчиво покоится в моей. Теперь я видел и слышал Огдена Форда и вывел, что если кому-то вздумается похитить его тишком, то смельчаку потребуется немалая доза хлороформа.

Ситуация вырисовывалась крайне затруднительная.

Глава III

Я никогда не вел дневника, и мне трудно пересказывать события в хронологическом порядке, расставлять мелкие происшествия в надлежащей последовательности. Пишу я, полагаясь лишь на свою несовершенную память. Дело осложняется еще и тем, что первые дни моего временного пребывания в «Сэнстед-Хаусе» сливаются в одно расплывчатое пятно, путаный хаос, как на полотне футуриста. Проступают случайные фигурки мальчиков – мальчики работают, мальчики едят, мальчики играют в футбол, мальчики перешептываются, задают вопросы, хлопают дверьми, топочут по лестнице и носятся по коридорам. Окутана вся картина сложным запахом – ростбиф вперемешку с чернилами и мелом, да еще специфический душок классной комнаты, не похожий ни на какой другой запах на свете.

Но выстроить происшествия в ряд я не могу. Я вижу, как мистер Эбни, наморщив лоб, с отвисшей челюстью пытается отлепить Огдена от полувыкуренной сигареты. Слышу голос Глоссопа, разозленного до безумия, рычащего на хихикающий класс. Мелькают десятки других разрозненных картинок, но я не в состоянии разместить их по порядку. Хотя, возможно, последовательность не особо и важна. Моя история рассказывает о событиях, выходящих за пределы обычной школьной жизни. К примеру, повествование мало касается войны между Золотцем и Властью. Это уже тема для эпопеи, она лежит за рамками главного сюжета, и за нее я не берусь. Рассказ о постепенном укрощении Огдена, о хаосе, какой принесло его появление, пока мы не научились с ним справляться, превратил бы эту историю в трактат о воспитании. Достаточно упомянуть, что процесс формирования его характера и изгнание дьявола, овладевшего им, протекали очень и очень медленно.

Именно Огден внедрил в школе моду жевать табак с разрушительными последствиями для аристократических интерьеров лордов Гартриджа и Уиндхолла, а также достопочтенных Эдвина Беллами и Хилдербра Кейна. Хитроумные азартные игры на деньги, которым Огден научил других, молниеносно подрывали моральные устои двадцати четырех невинных английских школьников; на одну игру нечаянно наткнулся Глоссоп. А однажды, когда мистер Эбни, не выдержав, нанес Огдену четыре слабеньких удара, тот облегчил душу, поднявшись наверх и расколотив окна во всех спальнях.

Была у нас, конечно, пара трудных питомцев. Политика благожелательной терпимости способствовала этому. Но сравниться с Огденом не мог никто.


Как я уже упомянул, мне трудно располагать мелкие события в должном порядке. Однако три я выделю особо. Их я назову – «Дело незнакомого американца», «Приключения бегущего дворецкого» и «Эпизод с добродушным гостем».

Опишу каждый по отдельности, в том порядке, как они случились.

В «Сэнстед-Хаусе» было заведено, что каждому учителю каждую неделю полагались свободные полдня. Не очень щедро; в большинстве школ, я думаю, выходных побольше. Но взгляды у мистера Эбни специфические, так что мы с Глоссопом были ограничены в отдыхе.

Моим днем была среда. В ту среду, о какой я пишу, я отправился в деревню, намереваясь поиграть в бильярд в местной гостинице. Ни в «Сэнстед-Хаусе», ни в его окрестностях столичных развлечений не наблюдалось, и бильярд в «Перьях» составлял для жаждущих таковых весь верх веселья.

В «Перьях» существовал местный этикет игры. Вы играли с маркером партию, а потом вели его в бар и выставляли выпивку. Подняв бокал, он провозглашал: «Ваше здоровье, сэр», – и залпом осушал его.

После чего вы, если желали, могли продолжать игру или отправляться домой, как уж вам заблагорассудится.

В баре, когда мы вошли туда, находился всего один посетитель, и, едва взглянув на него, я понял, что трезвостью он похвастать не может. Полулежа в кресле, закинув ноги на стол, он тягуче выводил:

А мне плевать, будь он сам король,

Пса пинать никому не позволю-ю-ю…

Выпивоха был плотно сбит, чисто выбрит, с перебитым носом. Мягкая фетровая шляпа съезжала чуть ли не на самый нос, а мускулистое тело упаковано в костюм, купленный по каталогу «Товары – почтой». И внешность его, и акцент кричали: «Американец из Нью-Йорка», мало того, из восточного района. Каким чудом его занесло в Сэнстед, было выше моего разумения.

Едва мы уселись, как американец, выдравшись из кресла, нетвердой походкой вышел. Я видел, как он прошагал мимо окна, и его заявление, что ни одной, даже коронованной особе непозволительно обижать его пса, слабо доносилось до моих ушей, пока он удалялся по улице.

– Уж эти мне американцы! – неодобрительно высказалась мисс Бенджэфилд, статная рослая барменша. – Все на один лад!

Мисс Бенджэфилд я никогда не противоречил – с тем же успехом можно затевать спор со статуей Свободы, так что и сейчас просто сочувственно вздохнул.

– А вот интересно, зачем он сюда пожаловал?

Мне подумалось, что и я не прочь бы узнать это. Не прошло и тридцати часов, как мое любопытство было удовлетворено.

Я подставляюсь под обвинение в непроходимой тупости, на какую даже и доктор Ватсон презрительно бы усмехнулся, когда признаюсь, что всю обратную дорогу ломал себе голову над загадкой, но я ни до чего определенного так и не додумался. Усиленное выполнение обязанностей учителя притупило мою сообразительность, и у меня и мысли не мелькнуло, что именно присутствие Золотца в «Сэнстед-Хаусе» может служить причиной тому, что незнакомые американцы шныряют по деревне.

Вот мы и подошли к поразительному поступку дворецкого.

Все произошло тем же вечером.

Обратно я отправился не поздно, но короткий январский день уже померк, а когда я вошел в ворота школы и зашагал по подъездной дороге, уже совсем стемнело. Дорога эта, покрытая гравием, тянется почти на двести ярдов и обсажена по обе стороны соснами и рододендронами. Шагал я резво, так как начало подмораживать, и уже увидел сквозь деревья свет в окнах, когда до моих ушей донесся быстрый топот.

Я приостановился. Топот стал громче. Видимо, бежали двое. Один – коротким быстрым шагом, у другого, впереди, шаг был размашистее.

Инстинктивно я отступил в сторонку. В следующую же минуту, гулко стуча по замерзшему гравию, мимо меня пробежал первый. Тут же раздался резкий треск, и что-то пронзительно пропищало в темноте, словно огромный комар.

Это оказало на бегуна мгновенный эффект. Тормознув на полном ходу, он нырнул в кусты. На дерне его топот отдавался слабо. Все произошло в секунды, я так и стоял, застыв на месте, когда услышал, что приближается второй. Очевидно, от погони он отказался, потому что шел совсем медленно. В нескольких шагах от меня он остановился, и я услышал, как он ругается себе под нос.

– Кто здесь? – резко выкрикнул я. Треск пистолета взвинтил меня. Жизнь у меня размеренная, благополучная, в ней нет револьверных выстрелов, и я вознегодовал против их внезапного вторжения.

Со злорадным удовлетворением я увидел, что и я напугал неизвестного не меньше, чем он меня. Повернувшись ко мне, он чуть не подпрыгнул, и у меня вдруг мелькнуло, что разумнее поскорее назваться и поднять руки. По-видимому, я ненароком вторгся в самую гущу чьей-то ссоры, один из участников которой – тот, кто стоял в двух шагах от меня с заряженным пистолетом, – был крайне импульсивен: такие сначала стреляют, а уж потом выясняют, что к чему.

– Я мистер Бернс. Учитель. А вы кто?

– Мистер Бернс?

Несомненно, этот сочный голос был мне знаком.

– Уайт? – неуверенно спросил я.

– Да, сэр.

– Что вы тут делаете? Вы что, с ума сошли? Кто тот человек?

– Хотел бы я и сам знать, сэр. Какой-то сомнительный субъект. Я наткнулся на него за домом, он шнырял там очень подозрительно. Потом кинулся удирать, а я погнался за ним.

Моя спокойная натура была шокирована.

– Нельзя же стрелять в людей только из-за того, что они ходят за домом. Может, это торговец.

– Вряд ли, сэр.

– Если уж на то пошло, я тоже сомневаюсь. Вел он себя не как торговец. Но все-таки…

– Сэр, я вас понял. Я хотел только напугать его.

– Вам это удалось. Он влетел в кусты, точно пушечное ядро.

Я услышал, как дворецкий фыркнул, сдерживая смех.

– Да, малость его припугнул, сэр.

– Надо позвонить в полицейский участок. Вы сумеете его описать?

– Вряд ли, сэр. Было очень темно. И, если позволите мне высказаться, полиции лучше не сообщать. У меня очень невысокое мнение о здешних констеблях.

– Не можем же мы допустить, чтобы посторонние рыскали у нас…

– С вашего разрешения, сэр, лучше пусть рыскают. Иначе их не поймать.

– Если вы считаете, что такое повторится, я должен сообщить мистеру Эбни.

– Извините, сэр, но не стоит. Он человек нервный, это его только встревожит.

Тут меня неожиданно стукнуло, что, увлекшись таинственным беглецом, я упустил из виду самое примечательное. Откуда у Уайта вообще взялся пистолет? Мне встречалось немало дворецких, проводивших свободное время самым экстравагантным образом – один играл на скрипке, другой проповедовал социализм в Гайд-парке. Но мне еще ни разу не встречался ни один, который развлекался бы пальбой из револьвера.

– А откуда у вас взялся револьвер?

– Сэр, могу я попросить вас сохранить все в тайне? – наконец проговорил он.

– Что именно?

– Я – сыщик.

– Что!

– От Пинкертона, сэр.

Я испытывал чувства человека, увидевшего на хрупком льду табличку «Опасно». Если бы не эта информация, кто знает, какой опрометчивый поступок я совершил бы, поддавшись впечатлению, что Золотце не охраняют? Одновременно пришла мысль, что если раньше все было сложно, то теперь, в свете этого открытия, усложнилось во много раз. Похищение Огдена никогда не представлялось мне легким, а теперь стало во сто крат труднее.

У меня хватило смекалки изобразить изумление. Наивный учитель, сраженный новостью, получился довольно удачно, во всяком случае, Уайт пустился в объяснения:

– Меня нанял мистер Элмер Форд охранять его сына. За мальчиком, мистер Бернс, охотятся несколько человек. Что вполне естественно: он трофей недурственный. Если его похитят, мистеру Форду придется выложить немалые денежки. Поэтому вполне логично, что он принимает меры предосторожности.

– А мистеру Эбни известно, кто вы?

– Нет, сэр. Мистер Эбни уверен, что я обычный дворецкий. Узнали только вы. И вам-то я открылся только оттого, что вы случайно застигли меня в странной ситуации. Вы сохраните все в тайне, сэр? Не стоит об этом распространяться. Такие вещи делаются втихую. Для школы невыгодно, если мое присутствие здесь раскроется. Другим родителям такое совсем не понравится. Они тут же решат, что и их сыновьям грозит опасность. Они забеспокоятся. Так что попросту забудьте о том, что я рассказал вам, мистер Бернс…

Я заверил его, что – тут же и навсегда, но я лгал. Я не собирался забывать, что за Золотцем, кроме меня, наблюдает и другой зоркий глаз.


Третье, и последнее, событие в этой цепи – «Добродушный гость» – случилось на следующий день. Расскажу о нем коротко. Неожиданно в школу явился хорошо одетый человек, назвавшийся Артуром Гордоном из Филадельфии. Он извинился, что не предупредил о своем визите заранее, но объяснил, что в Англии совсем недолго. Он присматривает школу для сына своей сестры, и при случайной встрече в Лондоне мистер Элмер Форд, его деловой знакомый, порекомендовал ему мистера Эбни. Вел себя мистер Гордон с крайней приятностью. Веселый, добродушный, он шутил с мистером Эбни, посмеивался с мальчиками, потыкал Золотце в ребра, к крайнему неудовольствию этого перекормленного юнца, бегло осмотрел дом, мимоходом заглянув и в спальню Огдена – для того, объяснил он мистеру Эбни, чтобы подробно рассказать мистеру Форду, как его сыну и наследнику живется, – и отбыл, искрясь добродушием. Все остались в полном восторге от обаятельного гостя. Напоследок он заверил, что школа прекрасная и он узнал все, что хотел узнать.

Как выяснилось в тот же самый вечер, то была полнейшая и бесхитростная правда.

Глава IV

1

Виной тому, что я оказался в центре поразительных событий, приключившихся в тот вечер, мой коллега Глоссоп. Он нагнал на меня такую тоску, что вынудил сбежать из дома. Оттого и случилось, что в половине десятого, когда завертелись события, я расхаживал по гравию перед парадным крыльцом.

После обеда персонал «Сэнстед-Хауса» обычно собирался в кабинете мистера Эбни на чашку кофе. Комнату называли кабинетом, но была это, скорее, учительская. У мистера Эбни имелся личный кабинет, поменьше, куда не допускался никто.

В тот вечер мистер Эбни ушел рано, оставив меня наедине с Глоссопом.

Один из изъянов островной изолированности частных школ – то, что каждый без конца сталкивается с другими. Избегать встреч долго невозможно. Я увиливал от Глоссопа как мог – он только и мечтал загнать меня в угол и завести сердечную беседу о страховании жизни.

Агенты страхования – любители – прелюбопытная компашка. Мир кишит ими. Где я только с ними не сталкивался: и в деревенских поместьях, и в приморских отелях, и на пароходах, – и меня всегда поражало, что для них игра все-таки стоит свеч. Сколько уж они прирабатывают, не знаю, но вряд ли много, однако суетятся неимоверно. Никто не любит их. Они, конечно же, видят это, но упорствуют. Глоссоп, например, пытался уловить меня для занудных бесед всякий раз, как выдавался хотя бы пятиминутный перерыв в нашей дневной работе.

Сегодня он урвал все-таки случай и твердо вознамерился не упускать его. Едва мистер Эбни вышел из комнаты, как Глоссоп кинулся извлекать из карманов буклеты и брошюры.

Я кисло смотрел на него, пока он бубнил о «возвращающемся вкладе», о суммах, возвращаемых при отказе от полиса, и накоплении процентов на полисе «тонтина», пытаясь понять, почему я испытываю к нему такое отвращение. По-видимому, частично из-за его притворства, словно старался он из чисто альтруистических мотивов, ради моего же блага, а частично – оттого, что он заставлял меня взглянуть в лицо фактам: я не вечно останусь молодым. Абстрактно я, конечно, и сам понимал, что мне не всегда будет тридцать, но от манеры, в какой Глоссоп разглагольствовал о моем шестидесятипятилетии, мне начинало казаться, что он наступит уже завтра. Я ощущал неизбежность увядания, безжалостность бега времени. Я просто видел, как седею.

Потребность избавиться от него стала неодолимой, и пробормотав: «Я подумаю», – я удрал из кабинета.

Кроме моей спальни, куда он вполне мог за мной последовать, у меня оставалось только одно убежище – двор. И, отперев парадную дверь, я вышел.

Подмораживало. Сияли звезды, от деревьев, растущих у дома, было совсем темно, и я видел всего на несколько шагов вокруг.

Я стал прогуливаться взад-вперед. Вечер выдался на редкость тихий. Я услышал, как кто-то идет по подъездной дороге, и решил: это возвращается горничная после свободного вечера. Слышал я и птицу, шелестящую в плюще на стене конюшни.

Я погрузился в свои мысли. Настроение мне Глоссоп испортил, меня переполняла горечь бытия. Какой во всем смысл? Почему когда человеку выпадает шанс на счастье, ему не дается здравого смысла понять, что вот он, этот его шанс, и использовать его? Если Природа создала меня таким самодовольным, что я даже потерял Одри, отчего она не подбавила мне толику самодовольства, чтобы я хотя бы не испытывал боли от потери? Я подосадовал, что как только я освобождаюсь на минутку от работы, мои мысли неизменно обращаются к ней. Это меня пугало. Раз я помолвлен с Синтией, нет у меня права на такие мысли.

Возможно, виновата была таинственность, окружавшая Одри. Мне неведомо, где она, неведомо, как ей живется. Я даже не знаю, кого она предпочла мне. В том-то и дело! Одри исчезла с другим мужчиной, которого я никогда не видел, и даже имени его не знал. Удар нанес неизвестный враг.

Я совсем было погряз в топком болоте уныния, когда завертелись события. Мог бы и догадаться, что «Сэнстед-Хаус» ни за что не позволит мне поразмышлять о жизни в спокойном одиночестве. Школа – место бурных происшествий, а не философских размышлений.

Дойдя до конца своего маршрута, я остановился разжечь потухшую трубку, и тут грянули события, стремительно и негаданно, что вообще характерно для этого местечка. Тишину ночи разорвал звук, похожий на завывание бури. Я узнал бы его среди сотни других. Оглушительный визг, пронзительный вой, тонкое верещание не поднимались до крещендо, но, начавшись на самом пике, держались, не спадая. Такой визг умел издавать лишь один ученик – Золотце. Это его боевой клич.

В «Сэнстед-Хаусе» я уже привык к несколько ускоренному темпу жизни, но события сегодняшнего вечера сменялись с быстротой, поразившей даже меня. Целая кинематографическая драма разыгралась за время, за какое сгорает спичка.

Когда Золотце подал голос, я как раз чиркнул спичкой и, напуганный, застыл с ней в руке, будто решил превратиться в фонарь, освещающий пьесу.

А еще через несколько секунд кто-то неизвестный чуть не убил меня.

Я все стоял, держа спичку, прислушиваясь к хаосу шумов в доме, когда этот человек вылетел из кустов и врезался в меня.

Он был невысок, а может, пригнулся на бегу, потому что жесткое, костлявое плечо находилось от земли точно на таком же расстоянии, как и мой живот. При внезапном столкновении у плеча было преимущество – оно двигалось, а живот оставался неподвижен. Ясно, кому больше досталось.

Однако и таинственному незнакомцу перепало: раздался резкий вскрик удивления и боли. Он пошатнулся. Что с ним сталось после этого, меня уже не трогало. Скорее всего убежал в ночь. Я был слишком занят собственными проблемами, чтобы следить за его передвижениями.

Из всех лекарств против меланхолии мощный удар в живот – самое действенное. Если Корбетта и одолевали какие тревоги в тот знаменательный день, в Карсон-Сити, все они мигом вылетели у него из головы, как только Фитцсиммонс нанес свой исторический левый хук. Лично я излечился моментально. Помню, отлетев, я мешком рухнул на гравий и попытался дышать, не сомневаясь, что мне ни за что не удастся сделать ни вдоха, и на несколько минут утратил всякий интерес к делам мира сего.

Дыхание возвращалось ко мне несмело, нерешительно, будто робкий блудный сын, набирающийся мужества, чтобы ступить на порог родного дома. Вряд ли это заняло так уж много времени, потому что школа, когда я сумел сесть, только-только начала извергать своих обитателей. Воздух звенел от беспорядочных выкриков и вопросов, мельтешили в темноте расплывчатые силуэты.

С превеликим трудом я начал подниматься на ноги, чувствуя себя больным и бессильным, когда обнаружилось, что сенсации этого вечера еще не закончились. Приняв сидячее положение, я решил, прежде чем пускаться на дальнейшие авантюры, переждать приступ тошноты. Но тут мне на плечо опустилась рука, и голос приказал: «Не двигайся!»

2

Спорить я был не в состоянии и особо командой не возмутился. Мелькнуло мимолетное чувство, до чего ж несправедливо со мной обращаются, но и все. Кто мне приказывает, я понятия не имел, да и любопытства особого не испытывал. Дышать было подвигом, и я все силы бросил на него, удивляясь и радуясь, что справляюсь так здорово. Помню, такие же ощущения я испытывал, когда впервые сел на велосипед, – ошеломляющее чувство, что я качусь, но как мне это удается, известно лишь небесам.

Минуту-другую спустя, когда у меня выдалась пауза, я огляделся – что же творится вокруг, и увидел, что среди участников драмы по-прежнему царит переполох. Все бегали взад-вперед, выкрикивая что-то бессмысленное. Быстрым тенорком отдавал распоряжения Эбни; чем дальше, тем они становились бестолковее, взмывая на совсем уж головокружительную высоту бессмыслицы. Глоссоп, как заводной, твердил: «Позвонить в полицию?» – на что никто не обращал ни малейшего внимания. Двое-трое мальчишек носились, точно угорелые кролики, пронзительно вереща что-то неразборчивое. Женский голос – кажется, миссис Эттвэлл – допытывался: «Вы его видите?»

До этого момента только моя спичка освещала место действия, пока наконец не сгорела дотла, но теперь кто-то (как выяснилось – Уайт, дворецкий) притащил на конюшенный двор фонарь. Все немного поуспокоились, обрадовавшись свету. Мальчишки перестали верещать, миссис Эттвэлл и Глоссоп умолкли, а мистер Эбни произнес «а-а» очень довольным голосом, будто приказ об этом отдал сам и теперь поздравляет себя с успешным его выполнением.

Вся компания сосредоточилась вокруг фонаря.

– Спасибо, Уайт, – проговорил мистер Эбни. – Превосходно. Но боюсь, что негодяй уже удрал.

– Весьма возможно, сэр.

– Какое-то необыкновенное происшествие, Уайт.

– Да, сэр.

– Чужак проник прямо в спальню к мастеру Форду.

– Вот как, сэр?

Раздался пронзительный голос. Я узнал Огастеса Бэкфорда. Этот никогда не подведет, он всегда в центре событий.

– Сэр, пожалуйста, сэр, что случилось? Кто это был, сэр? Сэр, это был взломщик, сэр? А раньше вы когда-нибудь встречали взломщика, сэр? Мой отец на каникулах водил меня смотреть «Раффлса». Как вы думаете, этот тип похож на «Раффлса», сэр? Сэр…

– Это несомненно… – начал мистер Эбни, когда вдруг его осенило, кто к нему пристает с вопросами, и в первый раз он увидел, что во дворе полно мальчишек, активно простужающихся насмерть. Его манера «все мы тут друзья, давайте-ка обсудим это любопытное дельце» мгновенно переменилась. Он превратился в рассерженного директора школы. Никогда прежде я не слышал, чтобы он так резко говорил с мальчиками, многие из которых пусть и нарушали правила, но были особами титулованными.

– Почему вы не в постелях? Немедленно возвращайтесь в спальни! Я строго накажу вас. Я…

– Позвонить в полицию? – осведомился Глоссоп. Ему опять не ответили.

– Я не потерплю такого поведения, – продолжал Эбни. – Вы простудитесь. Это безобразие! Я очень строго накажу вас, если вы немедленно не…

Его перебил спокойный голос:

– Послушайте!

В круг света невозмутимо шагнул Золотце – в халате, с дымящейся сигаретой в руке. Прежде чем продолжать, он выпустил облако дыма.

– Слушайте-ка! Я думаю, вы ошибаетесь. Это вовсе даже не случайный грабитель.

Зрелища bete noir, облака дыма, добавившегося к переживаниям вечера, мистер Эбни уже не вынес. Он поразмахивал в мрачной тишине руками, его жесты отбрасывали гротескные тени на гравий.

– Как ты смеешь курить?! Как ты смеешь курить сигарету?!

– Да я только ее и нашел, – дружелюбно откликнулся Золотце.

– Я же говорил… я предупреждал тебя… Десять плохих отметок! Я не желаю… Пятнадцать плохих отметок!

Болезненный взрыв директора Золотце оставил без внимания. Он спокойно улыбнулся.

– Если вы спросите меня, – продолжил мальчишка, – то этот тип охотился за кое-чем посущественнее, чем посеребренные ложки. Да, сэр! Если желаете моего мнения, это был Бак Макгиннис или Эд Чикаго. Или еще кто из них. Охотился он за мной. Они давно в меня целят. Бак пытался похитить меня осенью 1907 года, а Эд…

– Ты меня слышишь? Возвращайся немедленно…

– Не верите, так я вырезку покажу. У меня есть альбом с вырезками. Как только в газетах появляется заметка про меня, я сразу вырезаю и клею в альбом. Пойдемте, я прямо сейчас и покажу вам историю про Бака. Это в Чикаго случилось. Он бы точно уволок меня, если б не…

– Двадцать плохих отметок!

– Мистер Эбни!

Это вмешалась особа, стоявшая позади меня. До сих пор она (или он) оставалась молчаливым наблюдателем, выжидая, я полагаю, перерыва в беседе.

Все разом подскочили, будто великолепно вымуштрованный кордебалет.

– Кто там? – вскричал мистер Эбни. Судя по голосу, нервы у него были на пределе.

– Позвонить в полицию? – в очередной раз вопросил Глоссоп.

– Я – миссис Шеридан, мистер Эбни. Вы ждали меня сегодня вечером.

– Миссис Шеридан? Миссис Ше… Я думал, вы приедете на такси. Я ждал… ну, в общем… э… машины.

– Я пришла пешком.

У меня возникло странное ощущение, что голос этот я слышал. Когда она приказывала мне не двигаться, то говорила шепотом, или мне в моем полубессознательном состоянии показалось, что шепотом, но теперь она говорила громко, и в голосе у нее проскользнули знакомые интонации. Он затронул какую-то струну в моей памяти, и я хотел послушать еще.

Голос прозвучал снова, но ничего более определенного не всплыло. Я все так же терялся в догадках.

– Здесь, – мистер Эбни, – один из грабителей.

Заявление произвело сенсацию. Мальчики, прекратившие было голосить, взвыли с новой силой. Глоссоп предложил позвонить в полицию. Миссис Эттвэлл взвизгнула. Все двинулись на нас сплоченной толпой.

Во главе шел Уайт с фонарем. Я чувствовал себя виноватым в том, что сейчас на них обрушится такое разочарование.

Первым узнал меня Огастес. Я ждал, что сейчас он осведомится, приятно ли мне сидеть на гравии в морозную ночь или из чего сделан гравий, но тут заговорил мистер Эбни:

– Мистер Бернс! Господи Боже… как вы тут очутились?

– Может, мистер Бернс сумеет объяснить нам, куда побежал грабитель, сэр, – высказался Уайт.

– Нет, не сумею, – возразил я. – Я – настоящий кладезь информации, но вот куда он побежал, понятия не имею. Знаю только, что плечо у него – настоящий таран военного корабля. Так меня им саданул!

Я услышал позади легкий вздох изумления и обернулся. Мне хотелось посмотреть на женщину, всколыхнувшую мне память своим голосом. Но свет от фонаря не доставал до нее, и в темноте просматривался лишь расплывчатый силуэт. Я почувствовал, что и она пристально разглядывает меня.

– Я разжигал трубку, – возобновил я свое повествование, – когда услышал визг.

В группе позади фонаря раздался смешок.

– Это я визжал, – сообщил Золотце. – Да уж, визгу я задал! А что бы, интересно, вы стали делать, если б проснулись в потемках да увидели, как какой-то грубиян выдергивает вас из постели, как моллюска из раковины? Он хотел рот мне зажать, а зажал лоб, ну я и заорал, он даже свет не успел зажечь. Вот уж перепугался, бандюга! – Огден опять хихикнул и затянулся сигаретой.

– Прекрати курить! – закричал мистер Эбни. – А ну выброси сигарету!

– Да забудьте вы про нее, – отмахнулся Золотце.

– А потом, – продолжил я, – из темноты вылетел кто-то и саданул меня. И меня как-то перестало интересовать и кто это, и все остальное. – Говорил я, адресуясь к незнакомке. Она все еще стояла за кругом света. – Вероятно, миссис Шеридан, вы можете объяснить нам, что случилось?

Я не ждал, что ее рассказ принесет практическую пользу, просто хотел, чтобы она заговорила снова. Первых же слов оказалось достаточно. Я подивился, как мог еще сомневаться. Теперь я узнал ее точно. Этот голос я не слышал пять лет, но не забуду до конца жизни.

– Мимо меня кто-то пробежал.

Я едва понимал ее слова. Сердце у меня колотилось, голова шла кругом. Я никак не мог поверить в невероятное.

– Мне показалось, – продолжала она, – что он убежал в кусты.

Я услышал, как заговорил Глоссоп, и из ответа мистера Эбни понял, что тот предложил позвонить.

– В этом нет необходимости, мистер Глоссоп. Несомненно, он… э… давно сбежал. Всем нам разумнее вернуться в дом. – Эбни повернулся к смутной фигуре рядом со мной. – А вы, миссис Шеридан, наверное, устали после путешествия и… э… необычных волнений. Миссис Эттвэлл покажет вам, где… э… вашу комнату.

В общем движении Уайт, видимо, поднял фонарь или шагнул вперед, потому что свет сместился. Фигура рядом со мной утратила расплывчатость, ясно и четко обрисовавшись в желтом свете. Я увидел большие глаза, глядящие так же, как две недели назад серым лондонским утром они смотрели на меня с выцветшей фотографии.

Глава V

Из всех эмоций, не дававших мне заснуть той ночью, на следующее утро остался лишь смутный дискомфорт и негодование скорее против Судьбы, чем против человека. То, что мы с Одри очутились под одной крышей после всех этих лет, больше меня не удивляло. Так, мелкая подробность, и я отмел ее, приберегая все силы ума для того, чтобы разобраться с действительно важным – девушка вернулась в мою жизнь, как раз когда я решительно выбросил ее оттуда.

Негодование усилилось. Какой бессмысленный финт выкинула со мной Судьба! Синтия доверяет мне. Если я проявлю слабость, то пострадаю не один. А что-то подсказывало мне, что я обязательно проявлю. Разве я сумею оставаться сильным, когда меня станут терзать тысячи воспоминаний?

Но я непременно буду сражаться, пообещал я себе. Легко я не сдамся. Я пообещал это своему самоуважению и был вознагражден слабым проблеском энтузиазма. Я рвался скорее подвергнуться испытаниям.

Возможность представилась после завтрака. Одри стояла на гравии перед домом, фактически – на том же самом месте, где мы встретились накануне. Заслышав мои шаги, она подняла глаза, и я увидел, как решительно вздернула она подбородок. Эту манеру я замечал еще в дни нашей помолвки, не придавая ей особого значения. Господи, какой же самодовольной скотиной я был в те времена! Даже ребенок, подумал я, если только он не погрузился с головой в самолюбование, сумел бы разгадать смысл этого движения, и я был этому рад. Я ринулся в бой.

– Доброе утро, – поздоровался я.

– Доброе.

Наступила пауза. Я воспользовался ею, чтобы собраться с мыслями и как следует разглядеть Одри.

Пять лет изменили ее, но только к лучшему. В ней теперь чувствовалась спокойная сила, какой я не замечал прежде. Возможно, она присутствовала и в прежние дни, хотя вряд ли. Одри производила впечатление человека, через многое прошедшего и уверенного в себе.

Внешне девушка изменилась поразительно мало – такая же легкая и стройная. Правда, стала чуть бледнее, ирландские глаза повзрослели, смотрели чуть жестче, но и все.

Внезапно я опомнился – чего это я так пристально рассматриваю ее? Бледные ее щеки окрасил легкий румянец.

– Не надо! – вдруг с легким раздражением попросила она.

Эти ее слова с маху убили сентиментальную нежность, закрадывавшуюся мне в душу.

– Как ты тут очутилась? – поинтересовался я. Она молчала. – Только не подумай, что я сую нос в твои дела. Мне любопытно, по какому такому совпадению мы встретились.

Одри порывисто обернулась ко мне. Лицо ее утратило всякую жесткость.

– О, Питер! – произнесла она. – Мне очень жаль. Я так виновата.

Ага, вот он, мой шанс. Я уцепился за него, позабыв про всякое благородство, и тут же пожалел об этом. Но мне было горько, а горечь толкает человека на дешевые выходки.

– Виновата? – вежливо удивился я. – Да в чем же?

Одри растерялась, как я и рассчитывал.

– В том… в том, что случилось.

– Милая Одри! Любой совершил бы ту же ошибку. Я не удивляюсь, что ты приняла меня за грабителя.

– Да я не про то! Я о том, что случилось пять лет назад.

Я расхохотался. Смеяться мне совершенно не хотелось, но я уж постарался, как сумел. И был вознагражден – я видел, что ее покоробило.

– Неужели ты еще нервничаешь? – я снова рассмеялся. Таким вот веселым и жизнерадостным был я в это зимнее утро. Короткий миг, когда мы оба могли бы растаять, миновал. В ее синих глазах зажегся блеск, подсказавший мне – между нами опять война.

– Я ничуть не сомневалась, что ты переживешь! – бросила Одри.

– Да мне было-то всего двадцать пять. В двадцать пять сердце не разбивается.

– Твое, Питер, вряд ли вообще когда разобьется.

– Это что, комплимент? Или наоборот?

– Ты-то, разумеется, считаешь, что комплимент. А я подразумевала, что тебе недостает человечности.

– Такое вот у тебя представление о комплименте.

– Я сказала «у тебя».

– Наверное, пять лет назад я был прелюбопытной личностью.

– Да.

Говорила Одри раздумчиво, будто бы сквозь годы бесстрастно исследовала неведомое насекомое. Такое отношение раздосадовало меня. Сам я мог отстраненно анализировать того, кем некогда был, но определенную привязанность к прежней своей личности еще сохранял, а потому почувствовал себя уязвленным.

– Полагаю, ты относилась ко мне не иначе, как к людоеду?

– Да, скорее всего.

Мы опять помолчали.

– Я не хотела оскорбить твои чувства. – Это было самое обидное замечание. Именно я хотел оскорбить ее чувства. Но она не притворялась. Она действительно испытывала – да, думаю, и сейчас испытывает – неподдельный ужас передо мной. Борьба оказалась неравной. – Ты бывал очень добр, – продолжала она, – иногда. Когда случайно вспоминал, что надо быть добрым.

Лучшей похвалы у нее для меня не нашлось, а эти слова вряд ли можно было счесть за панегирик.

– Ладно, – заключил я, – ни к чему обсуждать, каким я был и как поступал пять лет назад. Как бы там ни было, ты спаслась от меня бегством. Давай вернемся к настоящему. Что нам теперь делать?

– Ты считаешь, ситуация неловкая?

– В общем, да.

– И одному из нас следует уехать? – с сомнением продолжила она.

– Вот именно.

– Но я никак не могу.

– Я тоже.

– У меня тут дело.

– И у меня тоже.

– Я должна находиться здесь.

– И я тоже.

Она с минуту рассматривала меня.

– Миссис Эттвэлл сказала, что ты учитель.

– Да, я выступаю в роли учителя. Изучаю это занятие.

– Но зачем это тебе?

– А что такого?

– Раньше у тебя все было хорошо.

– Сейчас еще лучше. Я работаю.

Одри помолчала.

– Да, тебе уезжать нельзя.

– Верно.

– Но и мне тоже!

– Что ж, придется нам мириться с неловкостью.

– А почему обязательно неловкость? Ты же сам сказал, что уже все пережил.

– Абсолютно. Я даже помолвлен.

Одри, слегка вздрогнув, принялась чертить носком туфли по гравию. Наконец она проговорила:

– Поздравляю.

– Спасибо.

– Надеюсь, ты будешь счастлив.

– Просто уверен.

Она опять замолчала. Мне подумалось, что, посвятив ее столь откровенно в свою личную жизнь, я имею право поинтересоваться и ее.

– А как ты тут очутилась?

– История довольно долгая. Когда мой муж умер…

– О!

– Да, он умер три года назад.

Говорила Одри ровно и чуть сурово. Истинную причину этой суровости я узнал позднее, а тогда приписал тому, что ей приходится общаться с человеком, ей неприятным, то есть со мной, и мне стало еще горше.

– Какое-то время я сама заботилась о себе.

– В Англии?

– В Америке. Мы уехали в Нью-Йорк сразу же после того, как я написала тебе письмо. С тех пор я жила в Америке. Здесь я всего пару месяцев.

– А как ты очутилась в Сэнстеде?

– Несколько лет назад я познакомилась с мистером Фордом, отцом мальчика, который учится сейчас в этой школе. Форд рекомендовал меня мистеру Эбни. Тому нужен был помощник.

– Ты зависишь от своей работы? Я хочу сказать – прости, если затрагиваю слишком личную тему, – мистер Шеридан…

– Нет, денег он не оставил.

– А кем он был? – решился я. Я чувствовал, что говорить об умершем ей больно, во всяком случае – со мной, но тайна Шеридана изводила меня пять лет, и мне хотелось узнать побольше о человеке, перевернувшем всю мою жизнь, даже не появившись в ней.

– Он был художник. Друг моего отца.

Мне требовались подробности. Какой он был из себя, как говорил, чем отличался от меня. Но было ясно, что Одри не хочется говорить о нем, и, чувствуя обиду, я все-таки отступил, подавив любопытство.

– Так у тебя только и есть эта работа?

– Вот именно. Если у тебя обстоятельства такие же, н у что ж, тут мы оба и останемся.

– Останемся, – эхом откликнулся я.

– Но нам следует постараться не усложнять ситуацию.

– Конечно.

Она посмотрела на меня своим странным взглядом, широко раскрыв глаза.

– А ты похудел, Питер.

– Вот как? Страдания, наверное. Или физические упражнения.

– Ты ненавидишь меня. – Одри отвела взгляд и закусила губу. – И все эти годы ненавидел. Что ж, ничего удивительного.

Отвернувшись, она медленно побрела прочь, и тут мне открылась вся низость моей роли. С самого начала я только и старался побольнее кольнуть ее, мелко ей мстил. За что? То, что случилось пять лет назад, – моя вина. Нельзя позволить ей уйти. Я чувствовал себя мерзавцем.

– Одри! – крикнул я.

Она остановилась. Я подбежал к ней.

– Одри, ты ошибаешься! Если я кого и ненавидел, то только себя. А тебя я понимаю…

Губы ее чуть приоткрылись, но она молчала.

– Я понимаю, почему ты так поступила. Теперь я вижу, каким я был пять лет назад.

– Ты так говоришь, только чтобы помочь мне, – тихо произнесла девушка.

– Нет, я уже давно все понял.

– Я безобразно обошлась с тобой.

– Ничего подобного. Определенному сорту мужчин необходима… встряска. И они получают ее, рано или поздно. Так случилось, что свою я получил от тебя. Но это не твоя вина. Мне все равно бы рано или поздно досталось. – Я засмеялся. – Судьба караулила меня за углом. Ей страшно охота было как-то меня оглоушить. И тут подвернулась ты.

– Прости, Питер.

– Чепуха! Ты вколотила в меня немножко разума. Вот и все. Каждому требуется образование. Большинство получают его постепенно. Мои деньги такому помешали. К тому времени как я встретил тебя, мне уже здорово недодали, и вот я получил все одним махом.

– Ты великодушен.

– Ну что ты! Всего лишь вижу все яснее, чем раньше. В те дни я был истинной свиньей.

– Вот уж нет!

– Был, был. Ладно, не стоит из-за этого ссориться.

В доме прозвенел колокольчик, призывая к завтраку, и мы повернули к двери. Когда я отступил, пропуская ее, Одри остановилась.

– Питер… Питер, будем разумны. Зачем создавать неловкость? Давай притворимся, будто мы старые друзья, которые снова встретились. Да и почему «притворимся»? Ведь недоразумения разъяснились и мы опять друзья, правда?

Одри протянула руку. Она улыбалась, но глаза смотрели серьезно.

– Так что, Питер? Старые друзья?

Я пожал ей руку.

– Да, старые друзья.

И мы отправились завтракать. На столе рядом с моей тарелкой лежало письмо от Синтии.

Глава VI

1

Приведу его полностью. Написано оно было с борта яхты «Русалка», стоявшей на якоре в Монако.


Мой дорогой Питер, где же Огден? Мы каждый день ждем его. Миссис Форд извелась от беспокойства. Она без конца спрашивает меня, есть ли у меня новости, и ужасно утомительно каждый раз отвечать, что – нет.

С твоими возможностями ты уже давно мог бы похитить мальчика. Действуй проворнее. Мы полагаемся на тебя.

Спешу. Синтия.


Я несколько раз прочитал это деловитое послание – днем, и после обеда, и еще вечером, чтобы поразмыслить над ним в одиночестве. Выйдя из дома, я побрел к деревне.

На полпути я вдруг понял – за мной следом кто-то идет. Вечер был темный; ветер, свистящий в деревьях, усиливал пустынность деревенской дороги. В такое время в таком месте особенно неприятно услышать шаги позади.

Неопределенность нервирует. Резко развернувшись, я на цыпочках двинулся обратно. И не ошибся. Минуту спустя в потемках обозначилась темная фигура, и восклицание, раздавшееся, когда я перестал таиться, доказало, что я застал преследователя врасплох.

Последовала короткая пауза. Я ожидал, что человек, кто бы он ни был, рванется бежать, но он шагнул вперед.

– Прочь с дороги! – крикнул я, и моя трость агрессивно проскрежетала по гравию: я вскинул ее, готовый к неожиданным поворотам событий. Пусть знает, что у меня есть какое-то оружие.

Намек скорее обидел, чем напугал преследователя.

– Ну, босс, к чему грубить, – укоризненно попенял он хриплым полушепотом. – Я ж ничего не затеваю.

У меня сложилось впечатление, что голос этот я слышал, но не мог вспомнить где.

– Зачем вы меня преследуете? – спросил я. – Кто вы?

– Да вот, потолковать хочу. Я вас приметил еще под фонарем, да и пристроился в хвост. Игру-то я вашу раскусил.

Теперь я узнал его. Если только в окрестностях Сэнстеда не появилось двух человек из Баури, то этот – тот самый, кого я видел в среду вечером; тот, кто навлек на себя неодобрение мисс Бенджэфилд.

– Не понимаю, – сказал я. – Какая игра?

– Хватит вам! – отмахнулся он. – Шутки шутками, а зачем вы терлись вчера возле дома? Мальчишку выслеживали?

– Так это вы на меня налетели?

– Ну! Подумал было, что дерево. Чуть нокаут не получил.

– Зато я получил. Видно, вы здорово торопились.

– А то! – просто согласился человек и сплюнул. – Вот что, – завел он снова, облегчив душу критикой этого захватывающего эпизода. – Золотце это – парнишка прям потрясный. Как заголосит! Я прям напугался – взрыв какой! Но не будем терять время. Оба мы охотимся за ним.

– Про что это вы?

– Давайте кончайте придуриваться-то! – Он сплюнул. Видимо, этим незатейливым способом он выражал всю гамму своих чувств. – Я же вас знаю!

– Тогда у вас есть преимущество. Хотя мне кажется, что и я вас видел прежде. Это ведь вы сидели в среду вечером в «Перьях»? Еще пели что-то такое про собаку?

– Точно. Я и пел.

– А откуда вы меня знаете?

– Ай, да кончай ты придуриваться, Сэм!

И в голосе у него мне послышалось невольное восхищение.

– Так кто я, по-вашему? – терпеливо спросил я.

– Ах, чтоб тебя! Но тебе меня не обдурить! Ловкач ты, Сэм Фишер, вот ты кто. Я тебя знаю.

Я онемел от удивления. Поистине, случается, славу тебе прямо навязывают.

– Я тебя, Сэм, правда, никогда не видал, – продолжал он. – Но знаю, это ты. И скажу тебе, каким манером докумекал. Во-первых, только ты да я знаем, что Золотце тут. Мои ребята ловко умыкнули его из Нью-Йорка. И я слыхал, ты прикатил сюда за ним. Я натыкаюсь на типа, который следит тут за мальчишкой. Так кто ж это выходит? Ты, Сэм, само собой. И говорит этот тип, как пижон-ученый, – и ты, Сэм, завсегда так говоришь. Так что кончай придуриваться, Сэм, и давай скорее к делу.

– Я имею удовольствие говорить с мистером Баком Макгиннисом? – осведомился я, уже уверенный, что он – не кто иной, как эта знаменитость.

– А то! Ни к чему, Сэм, играть со мной в прятки. Оба мы тут за одним.

– Минутку, – перебил я. – Может, вас удивит, но меня зовут Бернс и я учитель в этой школе.

Он восхищенно сплюнул.

– От даешь! – заорал он. – Все верно, Сэм, таким ты и должен прикинуться. Смекалистый парень! Прям внутрь втерся. Надо же!

Голос у него стал молящим.

– Слышь-ка, Сэм, ты уж не будь свиньей. Давай уж пятьдесят на пятьдесят в этом дельце. Ведь мы с ребятами за чертову сотню миль прикатили. Ни к чему нам из-за добычи свару затевать. Тут на нас на всех хватит. Старик Форд с лихвой выложит на каждого. Чего нам ссориться? Давай уж вместе копнем золотую жилу. Это ж не мелочь какая. Я б и приставать не стал, коли на двоих не хватило бы. – Так как я молчал, он продолжил: – Не по-честному, Сэм, пользоваться тем, что у тебя образование. Была бы честная борьба, и у нас обоих были бы равные шансы, я бы ничего не сказал. Но ты у нас грамотей и в дом втерся. Так что выходит не по-честному. Сэм, не будь сквалыгой! Не грабастай все! Пятьдесят на пятьдесят. Уговор? Идет?

– Не знаю. Спросите у Сэма. Спокойной ночи.

И, пройдя мимо него, я скорым шагом направился к воротам. Он потрусил следом, моля:

– Ну хоть четверть-то отстегни!

Я молча шагал дальше.

– Не будь свиньей! – Он уже почти бежал. – Сэм! – Голос его утратил молящую нотку, в нем зазвучала угроза. – Эх, будь со мной моя пушка, не посмел бы ты эдак нагличать. Слушай-ка, умник! Гляди, дождешься! Мы тебя сделаем! Берегись!

Остановившись, я повернулся к нему.

– Послушай, болван! – закричал я. – Говорю тебе, я – не Сэм Фишер! Ты что, не можешь понять, что вцепился не в того человека? Моя фамилия Бернс. Бернс!

Бак сплюнул, презрительно на этот раз. Идеи он усваивал медленно, но еще медленнее избавлялся от тех, какие уже проникли в вещество, которое он именовал своим мозгом. По каким-то признакам он решил, что я – Ловкач Фишер, и никакие протесты не могли его поколебать. Он воспринимал их просто как увертки, диктуемые жадностью.

– Расскажи это своей бабушке! – В этой фразе он излил весь свой скепсис. – Может, еще соврешь, будто за Золотцем не охотишься?

Удар угодил в яблочко. Если говорить правду стало привычкой, то человек трудно отходит от стандарта, когда выпадает минута для наглой лжи. Я невольно заколебался. Наблюдательный Макгиннис тотчас уловил мои колебания и сплюнул победно.

– А-а! – с внезапной злобой выкрикнул он. – Ладно, Сэм! Погоди! Мы тебя отделаем! Понял? Придет твой час. Получишь свое. Погоди!

И с этими словами он растворился в ночи. Откуда-то из темной дали донеслось презрительное «Жмот!», и он исчез окончательно, оставив меня в твердом убеждении – если с начала экспедиции в Сэнстед я считал затею сложной, то теперь сложность достигла апогея. В школе ведет слежку зоркий человек Пинкертона, а снаружи караулит шайка мстительных конкурентов. Да, «Сэнстед-Хаус» становится неуютным местечком для молодого неопытного похитителя.

Придется действовать на всей скорости.

2

Когда на следующее утро я вышел прогуляться перед завтраком, дворецкий, совершенно не похожий на сыщика (к чему стремится каждый сыщик), тоже дышал воздухом на футбольном поле.

Увидев его, я решил получить сведения из первых рук о человеке, за которого меня принял Макгиннис, а заодно и о самом Макгиннисе. Мне хотелось, чтобы меня уверили, что мой приятель Бак, несмотря на внешность, малый мирный – он лает, да не кусает.

В начале нашей беседы Уайт вел себя как настоящий дворецкий. Впоследствии я часто думал, что он испытывал артистическую гордость, вживаясь в эту свою роль. При упоминании Ловкача, однако, манеры дворецкого слетели с него, будто шкурка, и он стал самим собой – живым, энергичным, совсем не похожим на благостную личность, которую изображал.

– Уайт, – спросил я, – известно ли вам что-нибудь о Ловкаче, то есть о Сэме Фишере?

Он уставился на меня. Видимо, вопрос, никак не вытекающий из предыдущей темы, сбил его с толку.

– Я встретил тут одного джентльмена по имени Бак Макгиннис – кстати, как выяснилось, он и был нашим вчерашним гостем, – и он только и говорил про Сэма. Вы его знаете?

– Бака?

– И того и другого.

– Ну, Бака я никогда не видел, но знаю про него все. Вспыльчивый малый, с перчиком.

– Да, так я и подумал. Ну а Сэм?

– А в мизинце у Сэма, уж можете мне поверить, побольше перца, чем в целом Баке. По сравнению с Сэмом Бак хилый и вялый, как вяленая треска. Когда доходит до открытой схватки, Бак – просто грабитель. А Сэм – человек образованный. У него есть мозги.

– Так я и понял. Что ж, рад слышать, что вы так высоко отзываетесь о Сэме. Потому как предполагается, что я – это он.

– Что-что?

– Бак Макгиннис уперся на том, что я – Ловкач Фишер. Никакие доводы не смогли его переубедить.

Уайт смотрел удивленно. Его насмешливые карие глаза ярко блестели.

– О Господи! – засмеялся он. – Вас это не обидело?

– А как же! Он обозвал меня свиньей за то, что я хочу забрать Золотце себе. И ушел с угрозами: «Я тебя сделаю». Как думаете, что этот глагол означает на его языке?

Уайт посмеялся еще:

– Красотища! Надо же эдакое выдумать! Принять вас за Ловкача Сэма!

– Он сказал, что никогда Ловкача не видел. А вы? Он что, похож на меня?

– Вот уж нет!

– Как вы думаете, он в Англии?

– Сэм? Да, он тут.

– Значит, Макгиннис прав?

– Абсолютно. Сэм охотится за Золотцем. Он и раньше пытался, но мы всегда его обставляли. На этот раз он уверен, что ему повезет.

– Тогда почему мы не видим его? Что, в этих краях Бак монополизировал индустрию похищений?

– О, Сэм непременно появится, когда сочтет, что готов. Уж поверьте мне на слово, Сэм знает, что делает. Он мой особый любимец. Бака Макгинниса я в грош не ставлю.

– Хотел бы и я относиться к нему так же легко. Но мне Бак представляется персоной весьма значимой. Интересно все-таки, что он намеревается со мной сделать?

Уайт, однако, ни в какую не желал оставлять более одаренного конкурента.

– Сэм учился в колледже. У него есть мозги, и он умеет пускать их в ход.

– Да, Бак меня упрекал. Говорил, что играю я нечестно.

– У Бака нет разума, – засмеялся сыщик. – Вот почему он ведет себя как мелкий воришка, залезающий украдкой в дом. Только так он и представляет себе похищение. И вот почему, когда касается Золотца, остерегаться нужно только одного человека.

– Бак для вас прямо личный друг! А мне он определенно не понравился.

– Да ну его! – презрительно отмахнулся Уайт.

Мы уже повернули к дому, когда до нас через поле донесся звон колокольчика.

– Значит, вы считаете, нужно ждать Сэма? – спросил я. – Рано или поздно он появится?

– Вот именно.

– Много вам будет хлопот!

– Уж такая у меня работа.

– Наверное, и мне следует относиться к этому так же. Но хотел бы я все-таки знать, что Бак собирается сделать…

Уайт наконец снизошел до объяснений по этому мелкому пункту.

– Думаю, они стукнут вас мешком, – небрежно бросил он, явно вполне хладнокровно рассматривая подобную перспективу.

– Мешком? Как занятно!..

– А ощущения какие занятные! Я-то знаю. Мне доставалось.

Мы расстались у двери. Утешитель из Уайта никудышный. Он не снял тяжести с моей души.

Глава VII

Оглядываясь назад, я понимаю, что наше знакомство с Одри только и началось после ее приезда в Сэнстед. Прежде, во времена помолвки, мы оставались чужими, искусственно связанными, вот она и вырвалась из пут. Теперь мы впервые начали узнавать друг друга, открывая, что между нами много общего.

Это не встревожило меня. Зорко стоя на страже, не проблеснет ли хоть легчайший признак в дружеском общении с Одри, свидетельствующий об измене Синтии, я не обнаруживал ни единого. Напротив, я испытывал огромное облегчение, мне казалось, опасности нет ни малейшей. Я и не представлял себе, что смогу испытывать к Одри такое ясное чувство, такую легкую спокойную дружбу. Последние пять лет мое воображение столько раз воскрешало воспоминания о ней, что я воздвиг некий сверхчеловеческий образ, какую-то богиню. То, что я испытывал сейчас, было, конечно, естественной реакцией на то состояние души. Вместо богини я увидел общительную женщину, и мне представлялось, будто это я сам, простой силой воли отвел Одри разумное место в моем жизненном укладе.

Наверное, не слишком умный мотылек придерживается таких же взглядов на горящую свечу. Влетая в пламя, он поздравляет себя с тем, как здорово он выстроил отношения, на отличнейшей основе, полной здравого смысла.


И вот, когда я чувствовал себя ясно и безопасно, грянула беда.

Была среда, мой «полувыходной», но за окнами лил дождь, и бильярд в «Перьях» не настолько манил меня, чтобы отшагать две мили. Я устроился в кабинете. В камине потрескивал приветливый огонь, и темноту освещало лишь поблескиванье углей. За окном шуршал дождь, ровно попыхивала трубка. Все вместе, да вдобавок мысли о том, что, пока я блаженствую, Глоссоп сражается с моим классом, навевало на меня задумчивый покой. В гостиной играла на пианино Одри. Музыка слабо долетала через закрытые двери. Я узнал мелодию. Интересно, вызывает ли она и у Одри те же воспоминания, что и у меня? Музыка смолкла. Я услышал, как открылась в гостиной дверь и в кабинет вошла Одри.

– Я и не знала, что тут кто-то есть, – сказала она. – Я замерзла. А в гостиной камин потух.

– Проходи и садись, – пригласил я. – Ты не против, что я курю?

Я подвинул для нее кресло к камину, ощущая при этом определенную гордость. Вот я наедине с ней, а пульс у меня стучит ровно, мозг холоден. Передо мной мелькнул образ Настоящего Мужчины – сильного, хладнокровного, железной рукой контролирующего свои эмоции. Я упивался собой.

Одри посидела несколько секунд, глядя в огонь. В самой середке черно-красного угля плясали тоненькие язычки пламени. За окном слабо завывал ураган, и струи дождя хлестали по стеклу.

– Тут так уютно, – произнесла она наконец.

Я вновь набил трубку и разжег ее. Глаза Одри – я увидел их на миг в свете спички – смотрели мечтательно.

– А я сидел тут и слушал твою игру. Мне нравится последняя вещь.

– Тебе она всегда нравилась.

– Ты это помнишь? А помнишь, как однажды вечером… нет, ты, конечно же, забыла.

– В какой вечер?

– О, да ты не помнишь. Однажды вечером, когда ты играла именно эту мелодию… в студии твоего отца.

Одри быстро подняла глаза.

– А потом мы сидели в парке.

Я выпрямился.

– Мимо еще прошел человек с собакой, – подхватил я.

– С двумя.

– Нет, с одной.

– С двумя. С бульдогом и фокстерьером.

– Бульдога я помню, а… честное слово, ты права! Фокстерьер с черным пятном над левым глазом.

– Над правым.

– Да, над правым. Они подошли, и ты…

– Угостила их шоколадкой.

Я медленно откинулся в кресле.

– У тебя поразительная память.

Она молча наклонилась над камином. По стеклу все барабанил дождь.

– Так тебе по-прежнему нравится моя музыка?

– Еще больше прежнего. Теперь в твоей игре появилось что-то новое, чего не было прежде. Не могу определить точно…

– Думаю, Питер, это опыт, – спокойно перебила Одри. – Я стала на пять лет старше. И многое пережила за эти годы. Не всегда приятно окунаться в жизнь… зато на пианино играешь лучше. Опыт входит в сердце и передается через пальцы.

Мне показалось, что говорит она чуть-чуть горько.

– Одри, тебе худо приходилось?

– Всякое бывало.

– Мне жаль.

– А мне в общем-то нет. Я многому научилась.

Она опять умолкла, взгляд ее не отрывался от огня.

– О чем ты сейчас думаешь? – спросил я.

– О многом.

– О приятном?

– И о приятном тоже. Последняя мысль была приятная. Мне повезло, что я нашла теперешнюю работу. В сравнении с прежними…

Ее передернуло.

– Может, расскажешь, Одри, об этих годах? – попросил я. – Какие у тебя были работы?

Одри откинулась в кресле и прикрыла лицо газетой. Глаза ее оказались в тени.

– Хм, дай-ка вспомнить. Какое-то время я работала медсестрой в Нью-Йорке…

– Трудно было?

– Ужасно. Вскоре мне пришлось эту работу бросить. Но… привыкаешь ко всякому. Понимаешь, в твоих бедах столько надуманного. Вот в больнице беды настоящие. Там они бросаются в глаза.

Я промолчал, чувствуя себя немножко неуютно. Так чувствует себя человек в присутствии другого, более значительного.

– Потом я нанялась официанткой.

– Официанткой?

– Говорю же тебе: чем я только не занималась! Работала и официанткой. Очень, кстати, неважная официантка из меня получилась. Била тарелки. Путала заказы. А в конце концов нагрубила клиенту и отправилась искать другую работу. Кем я работала потом, забыла. По-моему, в театре. Год ездила с труппой. Тоже нелегкий труд, но мне нравилось. После этого стала портнихой, что труднее – шитье я просто ненавидела. А потом мне наконец впервые улыбнулась удача.

– Какая?

– Я познакомилась с мистером Фордом.

– И что же?

– Ты, случайно, не помнишь мисс Вандерли, американку? Она приезжала в Лондон лет пять-шесть назад. Мой отец учил ее живописи. Очень была богата и безумно рвалась в богему, поэтому и выбрала отца. Она вечно сидела в студии, и мы с ней очень подружились. Как-то, после всех моих мытарств, я подумала: а что, если написать ей? Может, она поможет мне найти нормальную работу. Она такая милая. – Голос у Одри дрогнул, и она совсем спряталась за газету. – Мисс Вандерли предложила, чтобы я приезжала и жила у них, но я не могла так поступить. Я настаивала, что должна работать. Тогда она порекомендовала меня мистеру Форду, Вандерли знали его очень хорошо, и я стала гувернанткой Огдена.

– Что? – закричал я.

Она смущенно засмеялась:

– Не думаю, что я была такой уж великолепной гувернанткой. Я почти ничего не знаю. Мне самой нужна няня. Но как-то справлялась.

– Этот маленький изверг – он душу из тебя, наверное, вынул?

– О, здесь мне снова повезло! Мальчику я почему-то понравилась, и он вел себя как настоящее золотце. Насколько мог, конечно, и если я не особо мешала ему безобразничать. Я старалась не мешать. Я очень слабая. Счастливое время, такого мне давно не выпадало.

– А когда он приехал сюда, ты приехала, чтобы оказывать на него нравственное воздействие?

– Более или менее, – засмеялась она.

Мы посидели молча, а потом Одри высказала мысль, бродившую у нас обоих:

– Как странно, Питер, что мы с тобой сидим вот так и болтаем после всего, что… после всех этих лет!

– Точно во сне.

– Да, в точности как во сне… Я так рада… Ты не представляешь, как я ненавидела себя порой за… за…

– Одри! Не надо так говорить. Давай не будем вспоминать прошлое. К тому же вина целиком моя.

Она покачала головой.

– Ладно, давай скажем, что мы не поняли тогда друг друга.

– Да, – медленно кивнула Одри, – не поняли.

– Но теперь понимаем. И мы друзья, Одри, верно?

Девушка не ответила. Мы долго сидели в молчании. А потом – видно, сдвинулась газета, отсвет огня упал на ее лицо, заблестел в глазах, и кровь в жилах у меня застучала, словно барабан, предупреждающий город об опасности. В следующую минуту тень снова скрыла ее глаза.

Я сидел, вцепившись в подлокотники кресла. Я трепетал, со мной что-то творилось. У меня возникло чувство, будто я на пороге чего-то чудесного и опасного.

Снизу донеслись голоса мальчиков. Занятия закончились, а значит, и разговору у камина – конец. Через несколько минут кто-нибудь – Глоссоп или мистер Эбни – непременно вторгнется в наше убежище.

Мы оба поднялись, и тогда случилось это. В темноте Одри оступилась и, споткнувшись, схватилась за мой пиджак. И очутилась в моих объятиях.

Длилось все одну секунду. Обретя равновесие, Одри двинулась к двери и исчезла.

А я замер на месте, пораженный ужасом от открытия, ударившего меня в этот короткий миг. Простое касание начисто сокрушило хлипкое сооружение дружбы, казавшееся мне таким крепким! Я говорил любви: «До сих пор, и ни шагу дальше», – а любовь нахлынула на меня еще сильнее из-за того, что ее сдерживали. Время самообмана кончилось. Я понял, что со мной.

Глава VIII

1

То, что Бак Макгиннис – не лежачий камень и действовать будет быстро, я понял из характеристики Уайта, а еще раньше – из личных наблюдений. Мир делится на мечтателей и людей действия. То малое, что я видел, свидетельствовало, что Бак принадлежит к последнему классу. Каждый день я ждал, что сегодня он приступит к делу, но проходил день, и вечер приносил приятное разочарование. Однако я не сомневался: час грянет. И он грянул!

Я предполагал, что атаку Бак предпримет фронтальную, тонкие уловки не для него. Но атака оказалась настолько лобовой, что меня парализовало от изумления. Казалось невероятным, чтобы события, обычные для Дикого Запада, вдруг развернулись в мирной Англии, пусть даже и в таком уединенном местечке, как «Сэнстед-Хаус».


Выпал один из тех бесконечно тянущихся дней, какие случаются только в школе. Сильнее любого другого заведения школа зависит от погоды. Утром каждый мальчик встает с постели, заряженный определенным чувством озорства, и он должен, если хочет заснуть вечером, избавиться от него до отбоя. Вот почему все учителя так ждут летнего семестра, когда перемены проходят на воздухе. Нет зрелища приятнее для учителя частной школы, чем толпа мальчишек, беснующихся на солнышке.

В этот день снег посыпал с самого утра, и хотя ученики были бы только рады выскочить и поваляться часочек на снегу, им препятствовал строгий запрет мистера Эбни. Ни одному учителю не доставляет радости смотреть, как ученики подвергаются риску схватить простуду, а мистер Эбни особенно сурово следил за этим. Разгул, последовавший за ночным визитом Бака Макгинниса, кончился тем, что трое лордов, один баронет и младший сын достопочтенного слегли с жесточайшей простудой.

Простудился и сам мистер Эбни; его пронзительный тенорок перешел в хриплое карканье, и он лежал в постели, взирая на мир слезящимися глазами. Следовательно, его взгляды на игры в снегу были предвзятыми.

И нам с Глоссопом приходилось прикладывать немало стараний, чтобы сохранять порядок среди мальчишек, ни одному из которых не удалось разрядиться на воле. Как справлялся Глоссоп, я мог себе только представлять. Судя по тому, что даже я, обычно умудрявшийся без особых усилий поддерживать относительный порядок, и то терпел поражение, могу вообразить, что творилось у него. Его классная комната находилась на противоположном конце коридора, и частенько обезумевшее фортиссимо его голоса проникало через мою дверь.

Потихоньку, однако, мы пережили этот день. Мальчики мало-помалу угомонились, занявшись обычными вечерними приготовлениями, когда за окном раздалось тарахтенье большого автомобиля. Звякнул дверной звонок.

Помню, я не обратил особого внимания. Я решил, что зашел кто-то из живших по соседству, в большом доме, а не то, принимая во внимание поздний час, какая-то компания заехала спросить дорогу в Портсмут или Лондон – «Сэнстед-Хаус» стоял на отшибе в середине сложного, запутанного переплетенья пересекавшихся боковых дорог. Словом, на звонок внимания я не обратил; но для мальчишек годилось все, что отвлекает от монотонности дня, души их жаждали разнообразия. И они откликнулись шумными возгласами.

Чей-то голос:

– Сэр, пожалуйста, у дверей машина!

Я (сурово):

– Знаю. Продолжайте работать.

Несколько голосов:

– Сэр, а вы когда-нибудь катались на машине? Сэр, а мой отец разрешил мне порулить на прошлую Пасху! Сэр, а как вы думаете, кто там?

Одиночный талант, имитирующий мотор:

– Дрр-рр! Др-р! Др-р!

Я уже готов был щедрой рукой отсыпать плохих оценок, когда меня остановил странный шум. Он раздался сразу же, как только открылась парадная дверь. Я слышал шаги Уайта, пересекающего холл, звяканье щеколды, а потом – этот непонятный шум, определить который я не смог.

Закрытая дверь классной комнаты приглушила его, но все-таки он донесся и сюда. Вроде бы что-то упало, но я знал, что такого случиться никак не могло. В мирной Англии, открыв дверь, дворецкие не валятся гулко на пол.

Мой класс, жадно прислушивавшийся, тут же ухватился за новую тему:

– Сэр, что это было, сэр?

– Вы слыхали, сэр?

– Как думаете, что случилось, сэр?

– Тише! – закричал я. – Ти-ше!..

В коридоре послышались быстрые шаги, дверь отлетела наотмашь, и на пороге появился приземистый плотный человек в автомобильной куртке. Мало того, верхнюю часть его лица прикрывала белая тряпка с дырками для глаз, а в руке он держал «браунинг».

Если бы учителю разрешили носить белую маску и расхаживать с пистолетом, то поддержание порядка в школе превратилось бы в детскую забаву. В классе мгновенно воцарилась могильная тишина, такой никогда не добиться угрозами плохих оценок. Оборачиваясь к незваному гостю, я заметил уголком глаза, как мальчишки завороженно таращатся на волшебное воплощение мечтаний, подстегнутых приключенческой литературой. Насколько я мог судить при последующем опросе, ни один из них не испытал ни искорки страха. Какой там страх! Для их развлечения ожила иллюстрация из комиксов, чего ж тратить время впустую!

Что до меня, я стоял ошарашенный. Автомобильные бандиты могут терроризировать Францию, а гангстеры – совершать налеты в Америке, но у нас – мирная Англия. То, что Бак Макгиннис околачивается где-то в окрестностях, не делало происшествие правдоподобнее. Мне представлялось, что счеты со мной Бак будет сводить где-то на глухой улочке, в потемках. Мне виделось, как он таится в засаде на пустынной дороге, в крайнем случае – прокрадывается на школьный двор. Но даже в самые страшные моменты я и вообразить не мог, что он вломится в парадную дверь и наставит на меня пистолет в моей же классной комнате.

Однако для него это был поступок простой и даже очевидный. При наличии автомобиля успех был обеспечен. «Сэнстед-Хаус» стоит совсем на отшибе. Поезд, потерпевший крушение посреди пустыни, и то не так отрезан от мира.

Учтите и характерную для школы беспомощность. Держится школа доверием родителей, а этот зыбкий фундамент может рассыпаться от легчайшего дуновения. А потому все действия должны осуществляться с предельной осмотрительностью. Вряд ли, конечно, Макгиннис учитывал эту сторону, но он не мог сделать более хитрого хода, даже будь он Наполеоном. Если владелец обычного деревенского коттеджа может поднять в погоню всю округу, то директору частной школы приходится действовать совсем иначе. С его точки зрения, чем меньше людей узнает о случившемся, тем лучше. Родители – народец нервный. Человек может быть идеальным директором, и все же случись какое драматическое происшествие и ты в их глазах опорочен. Они мгновенно и легко впадут в панику, не удосуживаясь навести справки. Белокурый Уилли может получать отменнейшее образование, но если в храм науки повадились люди с «браунингами», родители непременно заберут его оттуда. К счастью для директоров, такие посетители крайне редко наведываются к ним в гости. Я даже думаю, что визит Макгинниса был первым.

Вряд ли, как я уже говорил, Бак, чья сильная сторона – отнюдь не работа мозгов, учел все это. Он попросту положился на удачу, и удача его не подвела. Школа ни за что не станет поднимать на ноги весь город. Я так и видел, как мистер Эбни прилагает все старания, чтобы, не дай Бог, ни словечка не просочилось в газеты.

Человек с «браунингом» начал действовать. Увидев меня – я стоял спиной к камину, параллельно двери, – он, резко повернувшись, вскинул оружие.

– Руки вверх! – приказал он. Голос незнакомый. Я послушно поднял руки. – Ну-ка, кто тут Золотце? – Он повернулся к классу: – Кто из вас, ребятишки, Огден Форд?

Класс от изумления поразила немота.

– Огдена Форда тут нет, – ответил я.

Наш гость не обладал наивной верой, ценимой выше нормандской крови, и не поверил мне. Не поворачивая головы, он издал длинный свист. Снаружи затопали шаги. В комнату ввалился еще один приземистый крепыш.

– Его нету в другой комнате, – объявил он. – Я проверил.

А вот это был, вне сомнений, мой приятель Бак. Его голос я узнал бы где угодно.

– Этот тип говорит, – отозвался бандит с револьвером, – тут его нету. Тогда где же он?

– Ба, да это же Сэм! – воскликнул Бак. – Здоров, Сэм. Рад встрече? Мы теперь тоже внутри, на этот раз все путем.

Слова произвели заметный эффект на его коллегу.

– Сэм? А, черт! Позволь, я башку ему снесу, – с наивным жаром потребовал он, угрожающе рванувшись ко мне, и замахнулся свободным кулачищем. В роли Сэма я не пользовался популярностью. Никогда еще я не слышал, чтобы столь скупые слова выражали столько эмоций. Бак, к моему облегчению, отверг эту просьбу, и я решил, что это очень порядочно.

– Охолони! – коротко бросил он.

Его приятель охолонул, то есть опустил кулачище. Но револьвер был по-прежнему нацелен на меня. Мистер Макгиннис взял ситуацию в свои руки.

– Ну так чего, Сэм, – сказал он, – колись. Где тут у вас Золотце?

– Я не Сэм, – твердо возразил я. – Можно мне опустить руки?

– Ага, если желаешь, чтоб тебе макушку отстрелили.

Такого желания у меня не возникло, и рук опускать я не стал.

– Ну так, Сэм, нету у нас времени лясы точить. Выкладывай, где этот Золотце?

Отвечать как-то требовалось. Бесполезно было настаивать, что я не Сэм.

– В это время по вечерам он обычно занимается с мистером Глоссопом.

– Какой такой Глоссоп? Недотепа с булкой вместо физии?

– Именно. Вы прекрасно его описали.

– Там Золотца нету. Я проверил. А ну кончай дурить, Сэм! Где мальчишка?

– Я не могу сообщить вам, где именно он в данный момент, – правдиво ответил я.

– А, черт! Дай-ка, я ему долбану! – взмолился грабитель с револьвером, крайне неприятная личность. Я бы с таким никогда не подружился.

– Охолони! – опять бросил Макгиннис. Тот с сожалением охолонул.

– Ты его, Сэм, куда-то припрятал, – предположил Макгиннис. – Но тебе меня не обмишурить. Я местечко это частым гребешком прочешу, а сыщу мальчишку.

– Пожалуйста. Не смею задерживать.

– А ты со мной потопаешь.

– Как желаете. Рад служить.

– Да кончай ты рассусоливать, болван! – рявкнул Бак, внезапно впадая в ярость. – Говори, как нормальный парень. Стоит тут, морочит мне башку!

– Слушай-ка, давай я двину ему разок, – жалобно взмолился обладатель револьвера. – Какие возраженья-то?

Вопрос этот показался мне самого дурного вкуса. Бак не обратил на него внимания.

– Отдай пушку, – приказал он, отбирая у другого «браунинг». – Ну, а теперь, Сэм, будешь умницей и пойдешь или нет?

– Охотно сделаю все, что пожелаете, но…

– Ну так и двигай давай, – с отвращением приказал Бак. – Топай, да поживее, сейчас обойдем местечко. Думал, у тебя, Сэм, побольше ума. Чего играть в эти дурацкие игры? Сам знаешь, что проиграл. Ты…

Стреляющая боль в плечах вынудила меня перебить его.

– Минутку. Я опущу руки. У меня судороги.

– Дыру в тебе прострелю, если опустишь.

– Это уж как вам угодно. Но я не вооружен.

– Левша, – бросил Бак второму, – пошарь, нету ли при нем пушки.

Шагнув вперед, Левша принялся умело охлопывать мои бока, угрюмо бурча все время. На таком близком расстоянии соблазн для него стал почти неодолимым.

– Нету, – сумрачно объявил он.

– Тогда можешь опустить, – разрешил Макгиннис.

– Спасибо.

– А ты оставайся тут, приглядывай за ребятней. Двинулись, Сэм.

Мы вышли из комнаты, я – впереди, Бак – чуть ли не вплотную следом. Изредка он предостерегающе тыкал мне в спину верной пушкой.

2

Когда мы вышли в коридор, я сразу увидел человека, лежавшего у парадной двери. Свет лампы падал ему на лицо, и я узнал Уайта. Руки и ноги были связаны. Пока я смотрел на Уайта, он пошевелился, точно бы стараясь разорвать узы, и я почувствовал облегчение. Тот шум, который донесся до меня в классе, в свете последующих событий представлялся весьма зловещим, и я с облегчением увидел, что дворецкий жив. Я догадался, и совершенно правильно, как выяснилось впоследствии, что злодеи использовали мешок с песком. Его оглушили в тот самый момент, как он открыл дверь.

Рядом с комнатой Глоссопа стоял, привалившись к стене, еще один субъект в полумаске, приземистый и плотный. Видимо, шайку Макгинниса подбирали по единому стандарту, все они смотрелись близнецами. У этого единственной отличительной чертой были рыжие усы. Он курил трубку, словно воин на привале.

– Привет! – крикнул он, когда мы появились, и ткнул большим пальцем в дверь класса. – Я их запер. Чего это ты делаешь, Бак? – Он ленивым кивком указал на меня.

– Местечко обходим, – объяснил Макгиннис. – Там парня тоже нету. Давай, шевелись, Сэм!

Апатия слетела с его коллеги, как по волшебству.

– Сэм! Так это Сэм! Дай-ка я вышибу ему мозги!

Больше всего в этом эпизоде меня поразила схожесть вкусов у членов шайки Макгинниса. Люди, имеющие, без сомнения, самые разные точки зрения на другие предметы, в этом пункте сходились единодушно. Все как один рвались разнести мне голову. У Бака, однако, были насчет меня другие замыслы. Пока что я был необходим ему как гид, и моя ценность сильно упала бы, если б из меня вышибли мозги. Дружелюбия ко мне он чувствовал не больше, чем сподвижники, но не позволял чувствам примешиваться к делу. Все внимание Бак сосредоточил на предстоящем походе наверх, с истовостью молодого джентльмена из поэмы Лонгфелло, который нес знамя с диковинной надписью «Excelsior».

Коротко приказав своему союзнику охолонуть, что тот и исполнил, Бак подтолкнул меня дулом револьвера. Рыжеусый вновь привалился к стенке, удрученно посасывая сигару с видом человека, разочарованного в жизни. Мы же поднялись по лестнице и приступили к обходу комнат на втором этаже.

Находились там кабинет мистера Эбни и две спальни. Кабинет был пуст, а единственными обитателями спален оказались трое мальчиков, лежавших с простудой по причине того, первого набега Макгинниса. Они пискнули от удивления при виде учителя, явившегося в такой сомнительной компании.

Бак разочарованно оглядел их. Я ждал, чувствуя себя коммивояжером, водящим покупателя по залу с образцами товаров.

– Дальше, – буркнул Бак.

– А из этих кто-нибудь не сгодится?

– Заткнись ты, Сэм.

– Зови меня Сэмми, – проникновенно попросил я. – Мы теперь старые друзья.

– Не хами, – сурово отозвался он, и мы двинулись дальше.

Верхний этаж оказался еще пустыннее второго. В спальнях – никого. Единственная комната, кроме спален, принадлежала мистеру Эбни, и когда мы подошли к ней, чихание внутри известило о страданиях обитателя.

Чихание потрясло Бака до глубины души. Точно гончая, он тут же сделал стойку у дверей.

– А тут кто?

– Только мистер Эбни. Его лучше не беспокоить. У него сильнейшая простуда.

Бак неправильно истолковал мою заботливость о нанимателе. Он взбудоражился.

– Сейчас же открой дверь!

– Мистер Эбни напугается.

– Давай! Отворяй!

Если тебе тычут «браунингом» пониже спины, поневоле послушаешься. Я открыл дверь – предварительно постучавшись в виде слабой уступки условностям, – и наша процессия вошла.

Мой сраженный болезнью наниматель лежал на спине, вперившись взором в потолок, и поначалу наш приход не оторвал его от созерцания.

– Да? – хрипло прокаркал он и скрылся за огромным носовым платком. Приглушенные звуки, точно отдаленные взрывы динамита, соединенные с землетрясениями, подсказали: он расчихался.

– Простите, что побеспокоили, – начал было я, но Бак, человек действия, презирающий пустую болтовню, прошагал мимо меня и, ткнув револьвером в бугор на постели, где, по его грубым подсчетам, скрывались ребра мистера Эбни, бросил всего одно слово:

– Па-аслушай!

Мистер Эбни резко сел, точно чертик в коробке. Кто-то мог бы даже сказать, что он подскочил. И тут увидел Бака.

Не могу даже отдаленно представить, каковы были его чувства. Он с самого детства вел жизнь размеренную и спокойную. Создания вроде Бака появлялись в ней, если появлялись вообще, лишь в кошмарных снах после чересчур плотного обеда. Даже в обычном костюме без экстравагантностей вроде маски и револьвера Бак был отнюдь не симпатяга. Но с этой чудовищной грязной тряпкой на лице он превратился в ходячий кошмар.

Брови мистера Эбни взлетели, челюсть отпала до крайнего нижнего предела. Волосы, взлохмаченные от соприкосновений с подушкой, встали дыбом. Глаза выпучились, как у змеи. Он зачарованно вперился в Бака.

– Слушай, кончай глазеть-то. Не на выставке. Где этот ваш Форд?

Все фразы Макгинниса я пишу, словно бы их произносили звучным голосом, ясно и четко; но это я ему льщу. На самом деле манера его речи наводила на подозрения, что рот у него набит чем-то большим и жестким, и понять его было трудновато.

Мистеру Эбни это не удалось. Он по-прежнему беспомощно таращился, распахнув рот, пока напряженность не снялась новым чиханием.

Допрос чихающего человека не приносит удовлетворения. Бак сумрачно дожидался конца приступа. Я между тем оставался близко к двери. Я тоже пережидал чихание мистера Эбни, и мне в голову в первый раз с той минуты, как Левша ввалился в класс, пришла мысль: надо бы действовать. До этого новизна и неожиданность событий притупили мой мозг. Покорно шагать впереди Бака по лестнице и с той же покорностью дожидаться, пока он допросит мистера Эбни, представлялось мне единственно возможным. Для человека, чья жизнь протекала в стороне от подобных вещей, гипнотическое влияние пистолета поистине непреодолимо.

Но теперь, временно освободившись из-под этого влияния, я обрел способность думать, и ум мой, восполняя прежнюю пассивность, искрометно, просто и быстро выстроил план действий.

План получился простенький, но очень эффективный. Мое преимущество заключалось в знании «Сэнстед-Хауса» и невежестве Бака. Только бы взять правильный старт, и тогда погоня Бака закончится впустую. Именно в старте я видел залог успеха.

До Бака не дошло, что оставлять меня между дверью и собой – тактическая ошибка. Наверное, он слепо полагался на гипнотическую силу пистолета. Он даже не смотрел на меня. В следующий же миг мои пальцы легли на выключатель, и комната потонула во мраке. Схватив стул, стоявший у двери, я швырнул его в пространство между нами. Потом, отскочив, распахнул дверь и помчался по коридору.

Бежал я не бесцельно. Я стремился к кабинету. Он, как я уже объяснял, находился на втором этаже. Его окно выходило на узкую лужайку, окаймленную кустарником. Прыжок, конечно, не из приятных, но мне вроде бы припоминалось, что по стене, близко к окну, проходит водосточная труба. И в любом случае я не в том положении, чтобы синяк-другой устрашили меня. Я прекрасно понимал, что положение мое крайне опасно. Когда Бак, завершив обход дома, не найдет Золотца – а я полагал, что так и случится, – то он снимет защиту, какую предоставлял мне как гиду. На меня обрушится вся ярость его разочарования. Никакие благоразумные соображения о собственной безопасности не удержат похитителей. Будущее ясно. Мой единственный шанс – сбежать в сад, где в темноте преследование невозможно.

Управиться следовало в несколько секунд – я рассчитал, что Баку потребуются именно эти секунды, чтобы обогнуть стул и нашарить дверную ручку.

И оказался прав. Как раз когда я достиг двери кабинета, дверь спальни шумно распахнулась и дом наполнился криками и топотом бегущих по не застланной ковром площадке. Из коридора снизу раздались ответные крики, но с вопросительными интонациями. Помощники рвались помочь, но не знали как. Покидать посты без особого распоряжения им не хотелось, а смысла криков Бака за топотом ног было не разобрать.

Очутившись в кабинете, я быстро запер за собой дверь, пока они не достигли взаимопонимания, и скакнул к окну. Ручка гремела. Неслись крики. Треснула от ударов панель, и затряслись на петлях двери.

И тут меня впервые в жизни охватила паника. Сокрушающий оголтелый страх, сметающий всякий разум, волной захлестнул меня; тот парализующий ужас, какой накатывает только в кошмарных снах. А происходящее и впрямь походило на сон. Мне чудилось, будто я стою рядом с самим собой, глядя со стороны, как я сражаюсь израненными пальцами с окном, дергаю, а оно никак не поддается.

3

Критик в кресле, анализирующий ситуацию спокойно, не сделает, пожалуй, скидок на спешку и страх. Рассуждает он хладнокровно и отстраненно и видит совершенно точно, что следовало сделать и какими простыми средствами справиться с катастрофой. Он бы вмиг разделался со всеми моими трудностями.

У него все получилось бы до смешного просто. Но я потерял голову и на минутку перестал быть разумным существом. Спасла меня лишь чистая удача. Как раз в тот миг, когда сопротивлявшаяся дверь все-таки поддалась напору, пальцы мои, скользнув, ткнулись в защелку, и я понял, почему никак не мог поднять окно.

Оттянув защелку, я рывком дернул раму вверх. В комнату ворвался ледяной ветер со снегом. Я вскарабкался на подоконник, и треск позади подсказал, что дверь упала.

От слежавшегося снега на подоконнике колени у меня промокли, пока я выбирался наружу, готовясь к прыжку. В комнате раздался оглушительный взрыв, и что-то обожгло мне плечо, будто каленым железом. Вскрикнув от боли, я потерял равновесие и свалился вниз.

К счастью для меня, под окном рос лавровый куст, не то я расшибся бы. Рухнул я на него всем телом. Упади я на дерн, то переломал бы себе все кости. В мгновение ока я вскочил на ноги, поцарапанный и ошеломленный. Мысль о побеге, которая владела мной минутой раньше, затмевая все другие, бесследно сгинула. Боевой задор перехлестывал через край. Помню, как я стоял там, снег ледяными ручейками стекал у меня по лицу и шее, а я грозил кулаком в сторону окна. Двое преследователей свесились из него, третий суетился позади, точно коротышка, прыгающий за спинами в толпе, стараясь разглядеть – а что же происходит? Вместо того чтобы благодарить за свое спасение, я только жалел, что не могу добраться до них.

Последовать скорым, но тяжким маршрутом, который прельстил меня, они не пытались, будто дожидаясь чего-то. Очень быстро я понял чего. От парадной двери послышались бегущие шаги.

Внезапно стихший топот подсказал мне, что человек миновал гравий и бежит по дерну. Я отступил шага на два, выжидая. Вокруг было черным-черно, и я не боялся, что меня увидят. Свет из окна до меня не доставал.

Остановился бегун, чуть до меня не добежав. Последовал короткий разговор:

– Ты его видишь?

Спрашивал не Бак. А вот ответил Бак. Когда я понял, что преследователь, который стоит совсем рядом, на чью спину я вот-вот прыгну и чью шею, если будет угодно провидению, сверну штопором, не кто иной, как мистер Бак Макгиннис собственной персоной, меня переполнила радость, пережить молча такую трудно.

Оглядываясь назад, я чувствую даже слабую жалость к Макгиннису. Хорошим человеком он не был. Безусловно, он заслужил все, что на него надвигалось, а все-таки ему не повезло, что он очутился именно там, именно в этот миг.

Боль в плече, царапины на лице и злость на то, что я вымок и замерз, ввергли меня в дикую ярость. Я был полон решимости разделаться с любым, кто бы ни подвернулся под руку. В груди нормального, мирного человека такие желания возникают редко. Короче говоря, меня обуревала бешеная драчливость, и я смотрел на Бака как на дар небес. Он успел проговорить: «Нет, не могу…» И тут я прыгнул на него.

Мне доводилось читать о прыжках ягуара, и я сам видел весьма впечатляющие полеты полузащитников на футбольном поле. Мой прыжок соединил лучшие качества и тех и других. Я столкнулся с Макгиннисом где-то в области пояса, и вопль, какой он издал, когда мы с шумом свалились на землю, прозвучал музыкой для моих ушей.

Сколько истины в старой римской пословице «Surgit amari aliquid». Всегда чего-то да недостает. В программе, какую я набросал, поражение Макгинниса было всего лишь второстепенным пунктом, так сказать, прелюдией. Действия, какие я желал бы совершить, повергнув его, совершить мне было не суждено. Потянувшись к его горлу, я заметил, что свет из окна потускнел. Плотная фигура выбралась на подоконник, как до этого я, что-то зацарапало по стене – он спускался, чтобы прыгнуть.

Наступает момент, когда самые приятные подвиги приходят к концу. Мне было тяжко отрываться от Макгинниса, как раз когда я начал проявлять себя во всем блеске, но я покорился неизбежности. Еще минута, и его союзник опустится на нас, точно гомеровский бог, спускающийся из облака, а продолжать сражение против двоих я был не готов.

Я высвободился – Макгиннис был странно покорен – и очутился в темноте и безопасности в тот самый миг, как подкрепление коснулось земли. На этот раз дожидаться я не стал. Мою жажду битвы в какой-то степени утолил бой с Баком, и я с честью мог укрыться в безопасном месте.

Сделав большой крюк, я пересек подъездную дорогу и продрался через кусты в нескольких ярдах от автомобиля, наполнявшего ночь тихим урчанием мотора. Было любопытно понаблюдать, что предпримет враг дальше. Маловероятно, что они пустятся прочесывать сад. Я предположил, что они признают поражение и уберутся, откуда явились.

И оказался прав. Долго ждать мне не пришлось. Очень скоро в свете автомобильных фар появилась маленькая группка. Трое шли сами, а четвертого, ругавшегося с яростью и вдохновением, выдававшим настоящего знатока, они несли на руках, сплетенных наподобие носилок.

Водитель, деревянно восседавший за рулем, обернулся на шум.

– Ну, захватили? – спросил он.

– Никого мы не захватили, – угрюмо бросил один. – Нету там Золотца. А Сэма мы ловили, но он смылся, да еще Бака отдубасил.

Они водрузили свой бесценный груз в машину, и Бак, сидя там, изрыгал весь свой репертуар ругательств. Двое залезли вслед за ним, а третий уселся рядом с водителем.

– У Бака нога сломана, – объявил он.

– Вот это да! – отозвался шофер.

Ни одного молодого актера, награжденного первыми аплодисментами, не пробирала такая сладостная дрожь, какая пробрала меня при этих словах. В жизни случаются триумфы и благороднее сломанной ноги похитителя, но тогда я так не думал. Я едва сдержался, чтобы не издать победный клич.

– Заводи! – бросил бандит на переднем сиденье. Рокот перешел в рев. Развернувшись, автомобиль с нарастающей скоростью покатил по подъездной дороге. Рев мотора становился все слабее и наконец затих вовсе. Отряхнув снег с пиджака, я направился к парадной двери.

Войдя в дом, я освободил Уайта. Тот лежал все там же, где я его видел. Развязать узлы на запястьях и щиколотках ему не удалось. Я оказал ему помощь довольно тупым перочинным ножиком. Уайт поднялся и принялся молча растирать затекшие руки и ноги.

– Они уехали, – сообщил я. Он кивнул.

– Вас мешком стукнули? – Он опять кивнул.

– А я сломал Баку ногу, – со скромной гордостью поведал я.

Уайт взглянул недоверчиво. Я пересказал ему как можно короче все свои приключения. Когда я дошел до того, как сделал Баку подсечку, мрачность на его лице сменилась веселой улыбкой. Увечье Бака всем окружающим доставило массу радости. Уайт, например, выказывал неподдельный энтузиазм.

– Хоть обуздает его на время, – заметил он. – Думаю, недели две мы про него не услышим. Лучшего лекарства от головной боли мне в жизни не давали.

Он потер шишку, вскочившую у него на лбу, пониже волос. Я не удивлялся его радости. Кто бы ни треснул его мешком, работа была проделана классно, и у жертвы это вызывало самые жестокие, мстительные чувства.

Во время нашего разговора я смутно осознавал, что вдалеке перекатывается гул, похожий на отдаленный гром. Теперь я понял, что доносится он из классной комнаты Глоссопа. Там били по панелям двери. Я вспомнил, что рыжеусый запер Глоссопа и его юных подопечных. Правильно сделал. И без них суматохи хватило.

Я направлялся в свой класс, но, заметив на лестнице Одри, подошел к ней.

– Все в порядке, – сообщил я. – Они уехали.

– Кто это был? Что им нужно?

– Некий джентльмен по имени Бак Макгиннис с дружками. Явились они похитить Огдена Форда, но мальчика не заполучили.

– Где же он? Где Огден?

Не успел я ответить, как точно ад с цепи сорвался. Пока мы разговаривали, Уайт в простоте душевной повернул ключ в двери глоссоповского класса, и комната бурным потоком извергла заключенных под предводительством моего коллеги. В тот же самый момент стала опустошаться и моя классная комната. В коридор набились мальчишки, крики стояли оглушительные. Каждому нашлось что рассказать, и все надсаживались разом.

Сбоку от меня возник Глоссоп, самозабвенно жестикулируя.

– Мы должны позвонить! – гаркнул он мне в ухо. – В полицию!

Кто-то подергал меня за руку. Это была Одри. Она говорила что-то, но ее слова тонули в общем реве. Я потянул девушку к лестнице, и мы нашли относительно тихое местечко на площадке второго этажа.

– Что ты говорила? – спросил я.

– Его там нет.

– Кого?

– Огдена. Где же он? Нет и в комнате. Они его увезли!

К нам подскочил Глоссоп, прыгая по ступенькам, точно альпийская серна.

– Мы должны позвонить в полицию! – крикнул он.

– Я уже позвонила, – ответила Одри, – десять минут назад. Они послали людей. Мистер Глоссоп, Огден Форд был в вашей классной комнате?

– Нет, миссис Шеридан. Я думал, Бернс, он с вами.

Я покачал головой.

– Эти люди, мистер Глоссоп, приезжали похитить Огдена, – сказала Одри.

– Несомненно, шайка мерзавцев! Тот, что шнырял тут вчера вечером, тоже из них! Какая нелепость! Мои нервы не выдержат регулярных нарушений закона. Нам нужна защита полиции. Негодяев надо привлечь к суду. Никогда не слыхивал ничего подобного! И это в английской школе!

Глаза Глоссопа взволнованно поблескивали за очками. Макбет при столкновении с призраком Банко был в сравнении с ним персонажем выдержанным и хладнокровным. Не приходилось сомневаться, что набег Бака здорово взбаламутил покойный, счастливый мирок маленькой общины.

Шум в коридоре и не думал спадать, напротив, он все набирал обороты. Угасшее было чувство профессионального долга вернулось к нам с Глоссопом. Мы спустились по лестнице и постарались как могли, каждый по-своему, навести порядок. Задача оказалась не из легких. Мальчики изначально склонны к шуму, им и внешний повод без надобности. А уж когда грабители в белых масках тычут учителей пониже спины «браунингами», мальчишки просто превосходят сами себя. Сомневаюсь, сумели бы мы вообще их утихомирить, но, к счастью, визит Бака случился незадолго до чая, и кухня оказалась вне сферы его деятельности. Как и во многих деревенских домах, кухня в «Сэнстед-Хаусе» находилась в конце длинного коридора, отделенная дверями, за которые если грохот выстрелов и проникал, то едва слышно. Вдобавок наша превосходная кухарка была глуховата, вследствие чего, несмотря на штурм и напряженную обстановку на нашей половине, она, словно Шарлотта у Гете, продолжала готовить сандвичи с маслом, и когда, казалось, ничто не могло успокоить расходившуюся бурю, ее утихомирил звон колокольчика.

Если и существует передряга, способная помешать английскому джентльмену или мальчику выпить чаю, то ее еще не выявили. Крики смолкли разом. Все решили, что с расспросами, пожалуй, можно и повременить до более подходящего случая, а вот с чаем – ни за что! И потянулись в сторону столовой.

Глоссоп уже ушел с толпой, и я намеревался последовать за ними, как в парадную дверь снова позвонили.

Подумав, что это полиция, я остался ждать. В предстоящем расследовании я стану главным свидетелем. Если кто и находился в самой гуще событий с самого начала, так это я.

Уайт открыл дверь. Мельком увидев синие формы, я подошел поздороваться.

4

Полицейских пришло всего двое. В ответ на нашу жаркую просьбу о помощи против вооруженных бандитов Его Величество Закон материализовался в образе плотного инспектора и долговязого поджарого констебля. Я подумал, как им повезло, что они опоздали к событиям, живо представив себе, как Левша и Рыжеусый, которым помешали в их замыслах, громят полицейские силы.

Уайт, снова превратившись в дворецкого, познакомил нас.

– Это мистер Бернс, наш учитель, – объявил он и удалился со сцены. Когда Уайт выступает в роли дворецкого, он знает свое место как никто другой.

Инспектор остро взглянул на меня. Констебль обозревал неведомые горизонты.

– Хм, – буркнул инспектор.

Мысленно я назвал их Бонс и Джонсон. Отчего, и сам не знаю. Разве что они того заслуживали.

– Вы нам звонили, – обвиняюще произнес Бонс.

– Да, правда.

– Что случилось? Что – ты достал блокнот? – тут происходит?

Джонсон, оторвав свой взор от неведомой дали, вынул блокнот.

– Около половины шестого… – начал я. Джонсон послюнил карандаш.

– Около половины шестого к парадной двери подъехал автомобиль. В нем было пятеро бандитов в масках и с револьверами.

Я их заинтересовал, сомнений не было. Здоровый цвет их лиц стал еще здоровее, глаза округлились. Карандаш Джонсона летал по бумаге, скрипя от избытка чувств.

– Люди в масках? – повторил Бонс.

– И с револьверами, – присовокупил я. – Ну, разве вы не рады, что не попали в разгар веселья? Они позвонили в парадную дверь, а когда Уайт открыл им, они оглушили его мешком. Затем…

Боне вскинул здоровую лапищу. Я замер.

– Кто такой Уайт?

– Дворецкий.

– Я возьму заявление и от него. Приведите дворецкого.

Джонсон послушно ускакал.

Оставшись со мной наедине, Бонс стал подружелюбнее.

– Такого странного начала, мистер Бернс, я в жизни не слыхивал, – признал он. – Я двадцать лет в полиции, но ничего подобного… Похлеще петушиных боев. И что надо этим людям в масках, как вы полагаете? Сначала я даже решил, что вы нас разыгрываете.

Я был шокирован подобным предположением и поспешил выложить дальнейшие подробности.

– Это шайка американских мошенников. Они хотели похитить Форда, нашего ученика. Вы ведь слышали про его отца, Элмера Форда? Он американский миллионер. За последние годы Огдена уже несколько раз пытались похитить.

В эту минуту вернулись Джонсон с Уайтом. Уайт коротко изложил им историю, продемонстрировал синяк, показал отметины от веревок и был отпущен. Я предложил, чтобы дальнейшая беседа протекала в присутствии мистера Эбни, который, я не сомневался, выдвинет свои доводы, лишь бы замять историю.

Мы поднялись наверх. Сломанная дверь кабинета ненадолго отвлекла нас и привела к новому всплеску активности карандаш Джонсона. Разделавшись с ней, мы подошли к комнате мистера Эбни.

На властный стук Бонса откликнулись нервным «Кто там?». Я объяснил, в чем дело, через замочную скважину, и изнутри донесся скрип отодвигаемой мебели. Короткая встреча с Баком явно вынудила моего нанимателя как-то обезопасить себя от второй, и он забаррикадировался всем, что ему удалось сдвинуть. Прошло несколько минут, прежде чем путь освободили.

– Входите, – произнес наконец гнусавый голос. Мистер Эбни сидел в кровати, туго завернувшись в одеяло. Вид у него был взъерошенный, в комнате – полнейший кавардак. Валявшаяся у туалетного столика кочерга показывала, что он приготовился дорого продать свою жизнь.

– Рад видеть вас, идспектор, – прогнусавил он. – Бистер Бердс, как вы объясдяете это чрезвычайное происшествие?

Потребовалось немало времени, чтобы объяснить мистеру Эбни, что стряслось, и еще больше, чтобы убедить Бонса и его коллегу, что школа отнюдь не желает будоражить всю округу. Не хотим мы и сообщений в газетах, гласность – не наша стезя. Они были явно разочарованы. Происшествие, должным образом раздутое, стало бы ярким событием, таких тут еще не случалось, и их жадные глаза уже видели славу, маячившую соблазнительно близко. Однако упоминание о холодных закусках и пиве, ждущих на кухне, чуть-чуть развеяло сумрак, и они удалились почти жизнерадостно.

Джонсон до последней минуты делал заметки.

Не успели они уйти, как в комнату ворвался Глоссоп, искря от возбуждения.

– Мистер Эбни! Огдена Форда нигде не могут найти!

Тот ответил на информацию громоподобным чиханием.

– То есть как это? – спросил он, когда приступ миновал, и повернулся ко мне: – Бистер Бердс, как я подял, вы… э… сказали, что оди уехали без Форда?

– Совершенно точно. Я видел, как они уезжали.

– Я тщательно осмотрел весь дом, – зачастил Глоссоп, – его нигде нет. И не только его. Исчез и еще один мальчик, Огастес Бэкфорд.

Мистер Эбни обхватил голову руками. Не в том состоянии находился бедняга, чтобы стойко и легко выносить удары, сыплющиеся один за другим. Он походил на человека, который, едва оправившись от землетрясения, тут же был сбит автомобилем. Только-только смирился он с безропотным созерцанием Макгинниса и его дружков, как ему обрушивают на голову новые бедствия. Вдобавок он страдал от простуды, а она, как известно, способна подорвать дух самых стойких. Страдай Веллингтон простудой, Наполеон непременно одержал бы победу при Ватерлоо.

– И Огастеса Бэкфорда де богут дайти? – слабо простонал он.

– Видимо, они сбежали вместе, – вздохнул Глоссоп.

Мистер Эбни сел, точно ударенный током.

– Дичего подобдого в дашей школе дикогда де случалось! – завопил он. – Я всегда старался… э… чтобы бои бальчики считали «Сэдстед-Хаус» счастливым добом. Я систематически вдедрял дух жиздерадостности. Не богу даже поверить, что Огастес Бэкфорд, одид из самых билых бальчиков, взял и сбежал.

– Его мог подбить Форд, – подсказал Глоссоп. – А этот, – мрачно добавил он, – сущий переодетый дьявол.

Мистер Эбни даже не упрекнул его за грубость. Возможно, эта теория показалась ему небезосновательной. Лично я решил, что она очень даже правдоподобна.

– Дадо дебедледдо предпридять меры! – воскликнул мистер Эбни. – Э… дезабедлительдо сделать какие-то шаги. Сбежали оди скорее всего в Лоддон. Бистер Бердс, вы должны отправиться в Лоддон следующиб же поездом. Я сам де богу из-за простуды.

Да уж, вот она, насмешка судьбы! Единственный раз, когда долг действительно призывал этого чемпиона-ездока в Лондон, он не мог откликнуться на призыв.

– Хорошо, – согласился я. – Пойду посмотрю, когда поезд.

– Бистер Глоссоп, а вы встанете во главе школы. Вам лучше сейчас же отправиться и проверить, как там бальчики.

Когда я спустился, Уайт стоял в холле.

– Уайт, – спросил я, – вы, случайно, не знаете расписания поездов?

– А что, вы едете в Лондон? – общительно поинтересовался он.

Мне показалось, что взглянул он на меня при этом как-то непонятно.

– Да. Куда-то исчезли Огден Форд и лорд Бэкфорд. Мистер Эбни считает, что они на пару удрали в Лондон.

– Я бы не удивился, – суховато откликнулся Уайт. Нет, в его поведении явно было нечто странное.

– Угу. Ладно, мне нужно посмотреть расписание.

– Через час есть скорый. У вас полно времени.

– Пожалуйста, передайте мистеру Эбни, что я уезжаю через час, а я пока пойду упакую сумку. И вызовите, пожалуйста, такси.

– Конечно, – кивнул Уайт.

Поднявшись к себе, я принялся складывать скудные пожитки. По нескольким причинам я был очень доволен. Поездка в Лондон после напряженных недель в Сэнстеде представлялась нечаянным праздником. Человек я столичный, и мысли о часике в мюзик-холле – в театры я уже опоздаю – с ужином в ресторане, где играет оркестр, грели мне душу.

Когда я вернулся в холл, неся сумку, я наткнулся там на Одри.

– Меня посылают в Лондон! – объявил я.

– Я знаю. Уайт сказал. Питер, привези его обратно.

– За тем меня и посылают.

– Для меня это значит все.

Я удивленно взглянул на нее. Лицо у Одри было напряженное, взволнованное, и объяснить это я никак не мог. Я отказывался верить, что кому-то небезразлично, что случится с Золотцем, только из бескорыстной любви. Вдобавок, раз он уехал в Лондон по доброй воле, значит, скорее всего он вовсю там развлекается.

– Не понимаю. Что ты имеешь в виду?

– Я объясню. Мистер Форд прислал меня сюда, чтобы я находилась рядом с Огденом, охраняла его. Он знает, что всегда существует вероятность новых похищений, пусть даже мальчика увезли в Англию тайно. Потому я и очутилась здесь. Я еду туда, куда едет Огден. Я несу за него ответственность. А я не справилась. Если Огдена не привезут обратно, мистер Форд больше не захочет иметь со мной дела. Неудач он не прощает никогда. И мне придется вернуться к прежнему, стать портнихой или официанткой. Какую еще работу я сумею найти? – Одри передернуло. – Питер, я не могу! У меня кончился задор. Я боюсь. Мне не вынести такого больше. Привези его! Ты должен. И ты привезешь! Скажи, привезешь?

Я молчал. Я растерялся. Ведь это я виноват во всех ее неприятностях. Спланировал все я. Я дал мальчишке денег на дорогу. Если я не успею в Лондон раньше и не помешаю, он вместе с моим слугой Смитом укатит на дуврском поезде к пароходу в Монако.

Глава IX

1

После долгих раздумий меня осенило: а ведь проще и безопасней всего умыкнуть Золотце, убедив его уехать самостоятельно. Как только пришла эта идея, дальнейшее пошло как по маслу. Переговоры, состоявшиеся утром на конюшенном дворе, много времени не отняли. Наверное, такой вот Огден, у которого длинный послужной список похищений, запросто принимает то, что изумило бы всякого другого. Скорее всего он решил, что я – полномочный агент его матери и деньги, которые я дал ему на дорожные расходы, прислала она. Возможно, он даже ожидал чего-то в этом роде. В общем, основные пункты плана он уловил на удивление быстро. Маленькая ручонка потянулась за наличными, когда я еще и закончить не успел.

Схематично мой план выглядел так: он улизнет в Лондон еще днем, отправится ко мне, найдет там Смита, а потом вместе с ним поедет к матери в Монако. Смиту я написал заранее, дав распоряжение подготовиться к поездке. На мой взгляд, ни малейшего изъяна в плане не имелось, и хотя Огден несколько осложнил его, сманив с собой в придачу и Огастеса для компании, провалом это не грозило.

Но теперь возникло абсолютно непредвиденное осложнение, и я хотел распутать все, что закрутил.

Я стоял, тупо взирая на Одри и ненавидя себя за то, что стал причиной ее тревог. Ударь я ее, и то я не чувствовал бы себя так погано. Страдая, я клял Синтию за то, что она вовлекла меня в такую неразбериху.

Я услышал, как меня окликнули, и, обернувшись, увидел Уайта.

– Мистер Эбни, сэр, желает повидать вас.

Я отправился наверх, радуясь, что удалось сбежать. Напряженность ситуации уже давила на меня.

– Войдите, бистер Бердс, – прогнусавил мой наниматель, проглатывая таблетку. Вид у него был совсем уж озадаченный. – Уайт только что сообщил бде крайде страддую вещь. Оказывается, да самом деле од служит у Пидкертода, о котором вы, десомдеддо… э… слышали.

Итак, Уайт раскололся. И что такого? Раньше он боялся, что мистер Эбни разнервничается, а теперь эти мотивы отпали.

Вторжение краснокожих с томагавками и то не умножило бы страхов директора.

– Прислан сюда мистером Фордом, я полагаю? – уточнил я. Надо же хоть что-то сказать.

– Вот ибеддо… э… – Он чихнул. – Бистер Форд, не посоветовавшись со бдой – я не обсуждаю такт или будрость его поступка… – поручил Уайту стать дворецким в этоб… э… добе. Его предшестведдик деожидаддо уволился, подкупледдый, подозреваю, сабиб бистером Фордом. Божет, я и де прав, до вряд ли.

Я счел его рассуждения вполне разумными.

– Оддако, – возобновил он свою речь, отнимая от носа баночку с ментолом, которую нюхал с напряженной сосредоточенностью пса, обнюхивающего кроличью нору, – это де отдосится к делу. Я пытаюсь объясдить, бросто пытаюсь объясдить, почему Уайт будет сопровождать вас в Лоддон.

– Что?!

Восклицание вырвалось у меня помимо воли. Вот это да! Если чертов сыщик поедет со мной, то привезти Огдена обратно я не смогу. Я намеревался отправиться прямо к себе в надежде перехватить его там. Но как я объясню его присутствие у себя Уайту?

– Вряд ли, мистер Эбни, в этом есть необходимость, – запротестовал я. – Я и сам справлюсь.

– Две головы лучше чеб, одда, – нравоучительно изрек больной и снова прильнул к банке.

– У семи нянек дитя без глазу! – парировал я. Если беседа свернет на прописные истины, ему со мной не тягаться. Но такую высоту духа он не потянул.

– Чепуха! – рявкнул он с раздражением человека, чью пословицу побили другой. Такого тона я от него не слышал. Саморазоблачение Уайта не прошло для него бесследно. К профессиональному детективу он испытывал всю почтительность непрофессионала. – Бистер Бердс, Уайт едет с вами! – поставил он точку.

Что ж, ладно. В конце концов, вполне возможно, что мне удастся улизнуть. Лондон – большой город.

Через несколько минут подкатило такси, и мы с дворецким отправились выполнять свою миссию.

В такси мы едва перебросились словом. Я слишком углубился в свои мысли, мне было не до разговоров, а Уайт, очевидно, был занят своими. Но когда мы устроились в пустом купе и поезд тронулся, сыщик обрел дар речи. Я прихватил с собой книгу, чтобы отгородиться, и тут же притворился, будто читаю, но он опрокинул мой защитный барьер.

– Интересная книжица, мистер Бернс?

– Весьма.

– А жизнь-то, она позанимательнее книг.

Я никак не откликнулся на это глубокое наблюдение, что его ничуть не обескуражило.

– Мистер Бернс, – окликнул он после нескольких минут молчания.

– Да?

– Давайте побеседуем. Эти поездки такие скучные.

И опять я расслышал в его тоне непонятный подтекст. Подняв глаза, я встретил его взгляд. Смотрел он на меня тоже очень странно. В его блестящих карих глазах таилось нечто, от чего мне стало не по себе. Он не просто так навязывал мне беседу.

– Пожалуй, поболтать со мной вам будет куда интереснее, чем читать книгу. Даже если у вас самый сногсшибательный бестселлер.

– О!

Уайт закурил.

– Вы ведь возражали против моей поездки с вами?

– Зачем ехать вдвоем? – безразлично бросил я. – Хотя, может, и правда, две головы лучше, чем одна. Что вы предполагаете предпринять, когда приедете в Лондон?

Наклонившись, Уайт постучал меня по колену.

– Прилипнуть к вам, как ярлык к бутылке. Вот это самое я и предприму. – Мне было трудно встречать его взгляд. Плоды нечистой совести! – Интересно бы выяснить, какой адрес вы назвали Форду утром на конюшенном дворе.

Любопытно, насколько буквальными оказываются иные фигуральные выражения. Я читал рассказы, в которых сердце какого-нибудь изумленного персонажа выпрыгивало у него из груди. На минутку мне показалось, будто выпрыгнуло и мое. Во всяком случае, иллюзия была очень явственна, а на том месте, где полагалось быть сердцу, определенно чувствовалась пустота. Ни за какую награду я не сумел бы вымолвить ни слова. Я даже дышать не мог. Внезапность удара парализовала меня.

Однако Уайт прекрасно обошелся и без моего участия.

– Конечно, вы и не подозревали, что я прячусь рядышком, не то не стали бы договариваться с мальчишкой. Так вот, я слышал каждое слово. «Вот тебе деньги», – сказали вы. Он их берет и чешет в Лондон. Потом идет по адресу вот на этой карточке. А уж там ваш дружок Смит присмотрит за ним. Наверное, что-то говорили и до того, но я малость припоздал. Однако все, что требовалось, я услышал. Кроме адреса. Вот его-то я и намерен разузнать, когда мы приедем в Лондон.

Устрашающую информацию он выложил звучным и ласковым голосом, словно что-то вполне обыденное. Мне показалось, что всему – конец. Я, считай, уже арестован. Каким же я был дураком, что обсуждал свою интригу на конюшенном дворе! Мог бы и сообразить, что в школе пустынных мест не бывает.

– Должен признаться, меня покоробило, когда я вас слушал, – продолжал Уайт. – У меня нет, конечно, наивной веры в человека, но мне все-таки и в голову не приходило, что вы можете играть в такие игры. Что только доказывает, – философски добавил он, – что когда дело доходит до Золотца, подозревать следует всех.

Поезд погромыхивал на рельсах. Я пытался привести свой ум в рабочее состояние, изобрести хоть что-то, но ничего не придумывалось. Я понимал одно – меня загнали в самый глухой тупик. Больше никаких мыслей на ум не приходило.

– Насчет вас, – возобновил Уайт свой монолог, – я строил разные догадки. Никак не мог вычислить, с кем вы. Сначала, конечно, я решил, вы работаете заодно с Баком. Потом, после сегодняшних происшествий, увидел – нет, только не с Баком. А теперь наконец расчухал, что к чему. Вы – ни с кем. Так сказать, одиночка. Даже поспорил бы, что это ваша первая афера. Углядели шанс огрести денег, грабануть старика Форда и решили – а, пожалуй, это выгоднее, чем дураков учить. Кто бы спорил?

И, наклонившись, он снова постукал меня по колену. В действии этом было что-то неописуемо противное. Как человек с опытом, могу утверждать: арест не подарок, но когда тебя арестовывает сыщик с отеческими манерами, это уж ни в какие ворота.

– А знаете, – продолжил он, – нам стоит объединиться.

Мне тут же припомнились точно такие же слова, сказанные Баком Макгиннисом. Рывком сев, я вытаращился на Уайта.

– Мы составим отличнейшую команду, – все тем же воркующим тоном продолжал он. – А поделимся пятьдесят на пятьдесят. Честнее не бывает. У вас – мальчишка, у меня – вы. Мне не захватить его без вашей помощи, но и вам не удрать с ним, если не войдете со мной в долю. А значит – тупик. Единственный выход – играть пополам. Договорились?

Выбирая сигарету и зажигая спичку, он лучился добрыми улыбками, глядя на мое изумление. Потом, удовлетворенно выпустив облачко дыма, скрестил ноги и откинулся на спинку сиденья.

– Когда я сказал тебе, сынок, что я человек Пинкертона, то слегка исказил жестокую правду жизни. Но ты застиг меня врасплох, когда я палил из револьвера, вот и пришлось как-то выкручиваться. – Выпустив кольцо дыма, он мечтательно наблюдал, как оно тает на сквозняке из вентилятора. А потом объявил: – На самом деле я – Сэм Фишер.

2

При столкновении двух эмоций более слабая отступает в сторонку. Мое изумление потонуло в облегчении. Если б я мог изумляться, то сообщение моего спутника, несомненно, изумило бы меня. Но у меня не хватило на это сил. Я до того обрадовался, что Уайт не сыщик, что мне было все равно, кто он в действительности.

– Такая уж у меня привычка, – изливался Уайт. – Сам я мелочами не занимаюсь, предоставляю другим проторить дорожку, а в игру вступаю, когда путь расчищен. Избавляет от массы хлопот и расходов. Я не ношусь с шайкой головорезов вроде этого тупоумного осла Бака. Какой от них толк? Спотыкаются друг о друга, и все. Возьмем того же Бака. Где он? Потерпел провал и вышел из игры. А вот я…

И он самодовольно улыбнулся. Его поведение начало раздражать меня. Я не желал, чтобы меня считали смиренным орудием всякие наглые негодяи.

– А что вы?

Он в легком удивлении воззрился на меня.

– Я, сынок, еду с тобой и заберу свою долю как джентльмен.

– Вот как?

– А что? Имеются возражения?

Он смотрел на меня с ласковой укоризной, будто старый дядюшка, урезонивающий упрямого племянника.

– Молодой человек, надеюсь, вы не думаете, что сумеете меня обставить? Я иду шаг в шаг с тобой. Ну-ка, послушаем, что тебя беспокоит. Обсудим все спокойно.

– Если не возражаете, – ответил я, – не стоит. Я не желаю разговаривать с вами, мистер Фишер. Вы мне не нравитесь. Не нравится ваш способ зарабатывать себе на жизнь. Макгиннис, конечно, достаточно плох, но он хотя бы откровенный гангстер. А для вас извинений нет.

– Ах, какие мы добродетельные! – вкрадчиво заметил Сэм.

Я промолчал.

– А может, просто завидуешь?

Нет, это уж чересчур!

– Вы что, вообразили хоть на минутку, что я иду на такое из-за денег?

– Именно такое впечатление у меня сложилось. Я ошибся? Похищаешь сынков богачей ради здоровья?

– Я обещал, что верну этого мальчика его матери. Вот почему я дал ему денег на поездку. И вот почему мой слуга должен был отвезти его… туда, где его ждет миссис Форд.

Сэм ничего не сказал, но его брови выразили все за него: «Неужели, дорогой сэр?» На такую очевидную издевку я промолчать не мог.

– Это чистая правда! – взорвался я.

Он пожал плечами, как бы говоря: «Ну, как желаете. Сменим тему».

– Ты говоришь «должен был отвезти». Что же, поменялись планы?

– Да. Теперь я намерен доставить Огдена обратно в школу.

Он рассмеялся сочно и раскатисто. Его двойной подбородок уютно колыхался.

– Нет, так не годится. – Он мотал головой с добродушным упреком. – Нет, не годится.

– Вы что, не верите мне?

– Если по-честному, ни единому слову!

– Ну и ладно. – И я опять уткнулся в книгу.

– Если решил обдурить меня, – хихикнул он, – то скоренько передумай! Прям так и вижу, как ты везешь Золотце в школу!

– Погодите и увидите.

– Интересно, что ж все-таки за адресок ты ему дал? – размышлял он. – Ладно, скоро выяснится.

Он погрузился в молчание. Постукивая на стыках, бежал поезд. Скоро и Лондон.

– Договоренность о равных долях, – нарушил затянувшееся молчание Сэм, – действует, конечно, только в том случае, если ты бросишь свою дурацкую игру. Позволь, выскажусь напрямик. Либо мы партнеры, либо конкуренты. Решать вам. Если проявишь благоразумие и сообщишь мне адрес, то даю слово…

– Ой, ваше слово! – презрительно фыркнул я.

– У нас кодекс строгий, – с непоколебимой твердостью отозвался Сэм. – Я-то не обману. Если же считаешь, что управишься без моей помощи, заберу мальчишку и деньги в одиночку. Печально, но придется. Так что предпочитаешь? Войну или союз?

Перевернув страницу книги, я продолжал читать.

– Если б молодость знала! – вздохнул он. – Молодой человек, я почти вдвое старше тебя и раз в десять, по моим скромным подсчетам, умнее. Однако же в своей самонадеянной уверенности, в своем беспримерном нахальстве ты воображаешь, будто тебе удастся обскакать меня. Меня! Это смешно!

– Ну и посмейтесь, – откликнулся я. – Смейтесь, пока можете.

Он укоризненно покачал головой:

– Через несколько часов, сынок, ты не будешь так нахальничать. Ты локти себе кусать будешь. А когда моя машина окатит тебя грязью на Пиккадилли, то ты познаешь горький вкус раскаяния. Да… Молодости приходится платить за опыт.

Я взглянул на него – пухлого, розового, самодовольного, попыхивающего сигаретой, – и на сердце у меня потеплело.

С таким человеком не выдержишь позицию праведной холодности. Я могу презирать его образ жизни и могу ненавидеть его самого как ведущего представителя одного из самых презираемых занятий на земле, но сам он, честное слово, весьма обаятелен. С треском захлопнув книгу, я расхохотался:

– Нет, вы – просто чудо!

Он просиял, решив, будто я склоняюсь к дружелюбному и разумному взгляду на дело.

– Значит, одумался! Превосходно! Ну а теперь, молодой человек, шутки в сторону. Ты везешь меня по тому адресу. Заметь, я даже не прошу тебя называть его. Чтоб никаких уловок. Я прошу одного – позволь мне сопровождать тебя туда, где ждет Золотце. А уж потом положись на мой обширный опыт. Я благополучно спрячу его и начну переговоры с папашей.

– Значит, опыт у вас обширный?

– Вполне сносный… да, сносный.

– А вас никогда не беспокоило, сколько тревог и несчастий вы причиняете людям?

– Да ведь и то и другое временно. Взгляни на ситуацию под другим углом. Подумай, какую радость испытывают осиротевшие родители, когда их сынок снова является домой. Разве не стоит капельку пострадать ради того, чтобы вкусить наивысшее счастье? В некотором смысле меня можно назвать благодетелем. Я учу родителей ценить своих отпрысков. Известно, каковы они, родители эти. Отец однажды утром получает на службе нагоняй. Что он делает, придя домой? Облегчает душу, ругая маленького Уилли. Миссис Ван Фу-ты-ну-ты забывает пригласить мамашу на свой необыкновенный обед, и что же? Мамочка вымещает обиду на Уилли. Они, конечно, его любят, но слишком уж привыкли к нему и не понимают до конца, что он для них значит. И тут сынок исчезает. Паника! Страдания! Раскаяние! «Как я мог кричать на этого ангела?!», – стонет папочка. «А я его шлепнула! – рыдает мама. – Этой вот рукой я шлепнула наше сокровище». – «Мы недостойны иметь его! – вопят они хором. – О, если б мы могли его вернуть!» Ну они и получают его обратно, как только выкладывают деньгу. После такого они дважды подумают, прежде чем вымещать свои обиды на бедном ребенке. Итак, я приношу в дом счастье. Я не говорю, что папочка не испытывает мук, когда видит прореху в банковском счете. Но, черт подери, зачем же деньги, если их не тратить?

И он фыркнул от человеколюбия.

– А отчего вас так уж зацепило похищение Огдена Форда? – поинтересовался я. – Да, он ценный экземпляр, но вы-то скопили немало. Как я понял, филантропией вы занимаетесь давно. Почему бы вам не уйти от дел?

– Молодой человек, – вздохнул он, – да это мечта моей жизни! Уйти от дел… Хочешь, верь – не хочешь, не верь, но нрав у меня домашний. Когда мне выпадает минутка помечтать, то в мыслях у меня уютный маленький домик с красивой верандой и встроенной ванной.

Он окинул меня взглядом, точно решая, достоин ли я его откровений. В карих глазах затеплилась мечтательность. Видимо, осмотр удовлетворил его или он пребывал в настроении, когда человеку надо излить хоть кому-то душу. У человека, занимающегося его своеобразным бизнесом, мало друзей, и порой становится невмоготу.

– Тебя когда-нибудь любила порядочная женщина, сынок? Поразительная, доложу я тебе, штука. – Сэм сентиментально призадумался и продолжил, несколько испортив впечатление от вступления: – Черт знает что, а не штука, и, заметь себе, редкая. Я-то знаю. Мне она выпала.

Искорка с его сигареты обожгла ему руку, и он выругался вполголоса.

– Мы из одного городка, – возобновил Фишер свой рассказ, оправившись от боли. – Учились в одной школе… вместе бегали на уроки… Я носил корзиночку с ее ленчем, помогал перебираться через приступки. Ах!.. Когда мы выросли, все осталось по-прежнему. Двадцать лет назад мы договорились, что я уезжаю и зарабатываю деньги на покупку дома. А потом возвращаюсь, и мы женимся.

– Почему же вы этого не сделали? – поинтересовался я.

Он грустно покачал головой:

– Знай ты побольше о мошенниках, молодой человек, так понимал бы, что за пределами своего бизнеса они истинные простофили. Ловятся на любую приманку. По крайней мере я такой. Не успеваю поднакопить деньжат и взять курс на родной городок, как ко мне подкатывает сладкоречивый незнакомец и соблазняет на игру, после которой мне снова приходится возвращаться к работе. Так случалось несколько раз, и когда мне наконец удалось вернуться домой с деньжатами, оказалось, что моя девушка вышла замуж за другого парня. Женщинам, понимаете ли, трудно, – рыцарственно объяснил Сэм. – Им становится одиноко, а он все не возвращается, вот и приходится выходить замуж за Генри, который сидит себе дома. Просто чтобы развеяться.

– Итак, она жена Генри, который сидит дома? – сочувственно спросил я.

– Была до прошлого года, а теперь – вдова. Покойный повздорил с бешеным скунсом, так мне рассказывали. Надеюсь, он был хороший человек. Я-то его толком не знал, дрался с ним в школе, и все. А с ней повидался как раз перед приездом сюда. Она меня любит. Все решено, мне бы только обстряпать это дельце. Ей много не надо, только б хватало на жизнь.

– Желаю вам счастья.

– Можешь и побольше сделать. Взять меня с собой по тому адресу.

Я увернулся от темы.

– А что она говорит насчет вашей… профессии? – полюбопытствовал я.

– Она ничего не знает. И не узнает. Ни к чему посвящать жену во все детали. Она считает, что я – коммивояжер. Разъезжаю по Англии с товарами галантерейной фирмы. Ничего другого она бы не потерпела. Она такая щепетильная. Вот почему я и намерен бросить все после дельца с Золотцем. – Он кинул на меня взгляд, полный надежды. – Так ты возьмешь меня с собой, сынок?

Я покачал головой.

– Нет?

– Мне жаль портить ваш роман, но никак невозможно. Придется вам приискать другой дом, куда вы принесете счастье. К Фордам вход запрещен.

– Эх, до чего ж упрямый! – печально, но без всякой злобы проговорил он. – А я не сумею тебя переубедить?

– Нет.

– Ну ладно. Стало быть, работаем конкурентами. Не союзниками. Но ты, сынок, об этом еще пожалеешь. И очень горько. Вот когда встретишь меня в собственной маши…

– Про машину вы уже говорили.

– И то правда.

Поезд затормозил, как всегда поступают поезда на английских железных дорогах перед въездом на вокзал. Вскоре он снова нерешительно двинулся, будто вопрошая себя: «А меня здесь ждут? Приветливо ли примут меня?» В конце концов после второй остановки поезд медленно заскользил вдоль платформы.

Выпрыгнув, я помчался к стоянке такси. Поезд еще окончательно не остановился, а я уже выезжал с вокзала.

Посматривая в заднее окошко, Сэма я не заметил. Мой хитроумный трюк сбил его с толку. Я все-таки оставил его в дураках!


Езды до моей квартиры было четверть часа, но мне показалось, будто я еду вечность. Провал или успех были так близко. Если Смит последовал моим инструкциям, то направляется со своим спутником к пароходу. Учитывая расстояния, к тому времени, как я приеду, они уже уйдут из дома.

Сэм следил за мной на вокзале Сэнстеда, и я не мог послать телеграмму. Пришлось положиться на удачу. К счастью, мой поезд прибыл каким-то чудом минута в минуту. При таком раскладе я должен бы успеть перехватить Смита за несколько минут до ухода.

Такси затормозило. Взлетев по лестнице, я распахнул дверь своей квартиры.

– Смит! – крикнул я.

Скрипнул отодвигаемый стул, в конце коридора открылась дверь, и появился Смит.

– Слава Богу, вы еще не уехали! Я боялся, что мы разминемся. А где мальчик?

– Мальчик, сэр?

– Про которого я вам писал.

– Он еще не приехал, сэр.

– Как не приехал?

– Так, сэр.

Я тупо уставился на него.

– А вы давно дома?

– Весь день, сэр.

– И никуда не выходили?

– Нет, сэр, с двух часов.

– Ничего не понимаю!

– Возможно, юный джентльмен передумал и не выехал, сэр?

– Но я знаю, что выехал!

Больше никаких предположений у Смита не отыскалось.

– Раз приезд молодого джентльмена откладывается, сэр, значит, я остаюсь в Лондоне?

Позади меня прогремел сочный голос:

– Мальчишка, что же, не приехал?

Обернувшись, я встретился глазами с сияющим и благодушным Фишером.

– Мне пришла в голову мыслишка посмотреть твой адрес в телефонном справочнике, – объяснил он. – Мог бы додуматься и раньше.

– Заходите, – пригласил я, распахивая дверь гостиной. Я не хотел ничего обсуждать с ним в присутствии Смита. Сэм восхищенно оглядел комнату.

– Так вот она, твоя квартира. А что, недурно устроились, молодой человек. Как я понимаю, Золотце затерялся по пути? Поменял по дороге планы?

– Я ничего не могу понять.

– А я – могу. Ты дал ему приличную сумму?

– Ну да. Достаточно, чтобы он доехал… куда едет.

– Тогда спорю, что паршивец нашел для деньжат другое применение. Транжирит их тут, в Лондоне. Прожигает молодую жизнь. Разумеется, – вставил он, – это меняет в корне все наши соглашения, сынок. Теперь ни о каком партнерстве и речи быть не может. Я желаю тебе добра, но теперь ты для меня – ноль. Где-то в этом большом городе прячется Золотце, и я разыщу его. Сам, в одиночку. Тут, мистер Бернс, наши тропки разбегаются. Спокойной вам ночи.

Глава X

Когда Сэм ушел с видом сурового папаши, отрясающего с ног прах греха, я смешал себе коктейль и уселся поразмышлять. Не потребовалось много времени, чтобы понять, что чертов мальчишка обвел меня вокруг пальца искусно и ловко, его хитроумию позавидовал бы и сам Фишер. Прячется где-то здесь в большом городе. Но где? Лондон – адрес неопределенный.

Интересно, какие шаги предпримет Сэм? Может, существует какое-то тайное агентство, куда люди его профессии имеют доступ? Нет, вряд ли. Скорее всего он, как и планировал, прочесывает город наугад в надежде вспугнуть дичь ненароком. Он произвел на меня впечатление человека изобретательного и умного, и меня грызла мысль, что, пожалуй, он опередит меня в нашем туманном предприятии. Мое воображение рисовало, как его волшебным образом осеняет вдохновение. Картинки были так ярки и живы, что я выпрыгнул из кресла, полный решимости немедленно пуститься на поиски. Однако я уже безнадежно упустил время и вряд ли добьюсь успеха.

Так и получилось. Два с половиной часа я топтался по улицам, настроение падало все ниже и из-за неудачи, и из-за того, что сыпал мокрый слякотный снег. Вконец измучившись, я вернулся домой и грустно отправился спать.

Было странно, проснувшись, увидеть, что я в Лондоне. Казалось, уехал я отсюда много лет назад. Время зависит от эмоций, а не от часов и минут, а эмоций в «Сэнстед-Хаусе» у меня было хоть отбавляй. Я лежал в кровати, перебирая дни в школе, пока Смит, весело гремя посудой, готовил мне завтрак.

Лихорадочная энергия прошлого вечера сменилась непонятной летаргией. Невозможно отыскать иголку в этом людском стоге. Перед завтраком трудно сохранять оптимизм, и я смотрел в будущее с тупой покорностью. Вскоре я снова перекинулся мыслями в прошлое. Но прошлое означало Одри, а думать об Одри было больно.

Странно, но за тридцать лет я умудрился найти среди сотен женщин лишь одну, которая смогла пробудить во мне чувства, называемые любовью. И как жестоко, что отвечает она на мои чувства лишь слабой симпатией!

Я попытался проанализировать, стоят ли ее достоинства места, какое она занимает в моем сердце. Я знавал женщин, которые привлекали меня сильнее физически, и женщин, привлекавших меня сильнее духовно. Знавал я женщин и мудрее, и красивее, и приятнее, но ни одна не действовала на меня так, как Одри. Необъяснимо! Теория о том, что между нами – родство душ и мы с ней две половинки, предназначенные друг другу с начала времен, опровергалась тем, что мое влечение к ней было обратно пропорционально ее влечению ко мне. Чуть ли не миллионный раз за эти пять лет я попытался мысленно представить себе того парня, Шеридана, призрачного поклонника, которому она сдалась с такой готовностью. Какими качествами обладал он, которых нет у меня? В чем заключался магнетизм, принесший ему триумф?

Размышления, конечно, бесплодные. Отложив их до следующего раза, когда я вновь почувствую склонность к самобичеванию, я вылез из постели. Ванна и завтрак взбодрили меня, и из дома я вышел в довольно жизнерадостном расположении духа.

Выуживать знакомое лицо среди миллионов чужих – задача не из простых. Я вел поиски, тычась вслепую туда-сюда, все утро и весь день, но следов Огдена или его дружка не обнаружил. Утешался я только тем, что и Ловкач Сэм скорее всего тоже успеха не добился.

К вечеру встал вопрос о возвращении в Сэнстед. Мистер Эбни не поставил условия возвращаться только с беглецами, однако и конкретных временных границ возвращения не определил тоже, и я решил, что, пожалуй, могу подзадержаться в Лондоне хотя бы еще на одну ночь. Я зашел на ближайшую почту отправить мистеру Эбни телеграмму. Пока я писал ее, проблема, ставившая меня в тупик уже двадцать четыре часа, вдруг сама собой разрешилась. То ли с отъезда померкли мои дедуктивные способности, то ли они всегда были ниже всяких стандартов, не знаю. Но факт остается фактом. Я проглядел очевидное. Наверное, я настолько сосредоточился на Золотце, что совершенно упустил из виду Огастеса Бэкфорда. Теперь же меня осенило, что расспросы в его доме будут весьма полезны. Мальчик вроде Огастеса не станет сбегать из школы без причин. Возможно, в его родительском доме намечается сегодня вечеринка, и на ней без него (как он решил, подстрекаемый необузданным Золотцем) никак не обойдутся.

Дом его я знал прекрасно. В те дни, когда мы с лордом Маунтри учились в Оксфорде, я частенько там бывал. После моего приезда из путешествия я мало общался с этой семьей. Теперь настало время возобновить знакомство. Я махнул такси.

Дедуктивные рассуждения не подвели меня. У дома был расстелен красный ковер, из окон доносились звуки музыки.

Леди Роксэм, мать Маунтри и исчезнувшего Огастеса, была одной из тех женщин, которые все принимают как должное. При виде меня она не выказала ни малейшего удивления.

– Как любезно, что вы пришли навестить нас, – приветствовала она меня. – Кто-то говорил, что вы как будто за границей. А Тэд на юге Франции, плавает на яхте. Огастес здесь. Мистер Эбни, его директор, разрешил ему приехать на сутки.

Я понял, что Огастес ведет смелую игру. За этим лихим враньем я разглядел руку Огдена.

– Ну, Сибил вы вряд ли помните. Она была совсем ребенком, когда вы приезжали к нам в последний раз. Сегодня у нее день рождения, и мы устроили прием.

– Мои поздравления!

– Пожалуйста, проходите. Все будут вам рады.

Я сильно в этом сомневался, но вошел. Как раз только что закончился танец. В мою сторону, не торопясь, весело двигался в строгом итонском костюмчике беглый Огастес, а по пятам за ним, с пресыщенным видом юнца, которому любые правила отравляют удовольствия жизни, вышагивал Золотце. Увидели они меня одновременно. Эффект моего появления служил яркой иллюстрацией их характеров. Огастес, покраснев, как свекла, уставился на меня взглядом, полным ужаса. Золотце подмигнул мне. Заколебавшись, Огастес едва передвигал ноги, а Золотце подошел смело и приветствовал меня как старого друга:

– Привет! А как вы сюда попали? Слушайте-ка, я пытался дозвониться до вас и все объяснить. Я так дергался с приезда в Лондон.

– Ты, маленький поганец!

Мой сверкающий взгляд, миновав его, упал на достопочтенного Огастеса Бэкфорда, отчего тот виновато подпрыгнул. Золотце оглянулся через плечо.

– Думаю, Огастес нам ни к чему, нам же нужно обсудить наше дельце. Пойду скажу ему, пусть топает отсюда.

– Ничего подобного! Я не намерен упускать из виду ни одного из вас.

– О, да с ним все в порядке! Вот уж из-за Огастеса переживать нечего. Он завтра так и так вернется в школу. Бэкфорд слинял, только чтоб на вечеринку попасть. Пускай уж повеселится, раз здесь. Я с ним договорюсь, что вы после концерта встретитесь.

Огден подошел к своему дружку, перебросился с ним словом, и Огастес умчался к другим гостям. Вот она, жизнерадостность юности. Уже через минуту он беззаботно отплясывал тустеп. Будущее со всеми его грозами начисто улетучилось у мальчишки из головы.

– Все в ажуре, – сообщил Золотце, возвращаясь. – Поклялся, что не удерет. Найдете его где-нибудь поблизости. Теперь давайте обсудим.

– Не хочется посягать на твое драгоценное время, – съязвил я. Снисходительный тон этого дьяволенка невыносимо раздражал меня. Я для него не больший авторитет, чем пальма в кадке, к которой он привалился.

– Да ладно, все путем. – Для него всегда все нормально. – Мне вечеринки не нравятся. Я и пришел только потому, что Бэк упросил. А вообще танцы меня утомляют, так что пойдем куда-нибудь, посидим, поговорим.

У меня возникло чувство, что детский праздник – самое для меня подходящее место. То Сэм Фишер обходится со мной как с ребенком, а теперь и Золотце. То, что я вполне дееспособный человек, которому идет уже тридцать первый год, что недавно я едва избежал смерти и у меня за плечами безнадежная любовь, не производило никакого впечатления.

Я покорно последовал за своим учеником в укромное местечко. Развалившись в кресле, Огден закинул ногу на ногу.

– Сигаретка найдется?

– У меня нет сигареты, но даже если б и была, я бы тебе не дал.

Он кинул на меня снисходительный взгляд:

– Хандрите, э? Дерганый весь какой-то. В чем проблема? Злитесь, что я не поехал к вам на квартиру? Так я объясню.

– Буду рад послушать.

– А все получилось так. Я вдруг подумал, что плюс-минус денек – без разницы. Раз уж я тут, в Лондоне, могу и повеселиться немножко, а потом уж ехать. Я предложил Бэку смотаться в Лондон, ему идейка пришлась по душе. Выяснилось, что он и на машине-то всего разочек катался. Нет, представляете? А у меня собственная есть, с малолетства. Вот мне и захотелось устроить ему увеселительную прогулку. На это деньжата и ухнули.

– Все?

– Само собой. У меня два доллара осталось. Мы же не только катались, есть тоже надо. Знаете, этот Бэкфорд жрет, как слон, за уши не оттянешь. Все из-за того, что он не курит. Вот у меня совсем не тот аппетит, что раньше. Ладно, все. Выкладывайте денежки, и я завтра же отправлюсь. А уж мама обалдеет, представить жутко.

– Ты к ней не поедешь. Завтра мы возвращаемся в школу.

– Что такое? – Огден недоверчиво посмотрел на меня. – В школу?

– Я переменил планы.

– Не поеду я ни в какую школу! А силой вы не посмеете меня волочь! Что с вами сделают, если я выложу старому пустозвону про нашу сделку? Про то, как вы сунули мне деньги, а?

– Говори что хочешь. Он тебе не поверит.

Огден призадумался, до него дошла истина. Самодовольное выражение слетело у него с лица.

– Вы что, спятили? Сами отсылаете меня в Лондон, а не успел приехать, тянете обратно. Прям утомился от вас!

Конечно, что-то в его доводах было. Крутая перемена моих намерений, разумеется, представлялась ему необъяснимой. И я, чудом отыскав его, был склонен проявить великодушие. Я смягчился.

– Огден, – сердечно начал я, – хватит с нас детской вечеринки. Тебе скучно, а меня, если я еще здесь задержусь на полчаса, попросят развлекать народ комическими куплетами. Мы с тобой люди светские. Забирай-ка свою шляпу и пальто, и я повезу тебя в театр. А дела обсудим позже, за ужином.

Мрачность на лице мальчишки растворилась в радостной улыбке.

– Вот теперь дело говорите!

И мы украдкой проскользнули за шляпами, как лучшие друзья. Записку для Огастеса с просьбой прийти на вокзал Ватерлоо в десять минут первого завтра я оставил дворецкому. Мои методы отличала, конечно, определенная неформальность, такую мистер Эбни вряд ли одобрил бы, но я чувствовал, что могу положиться на Огастеса. Добротой многого можно добиться. К тому времени как занавес после мюзикла упал, между нами царило полное взаимопонимание. Ужин скрепил нашу дружбу, и ко мне мы ехали, наладив самые отличные отношения. Полчаса спустя Огден похрапывал в гостевой комнате, а я умиротворенно курил перед камином.

Не просидел я и пяти минут, как в дверь позвонили. Смит уже лег, так что я подошел к двери сам и обнаружил на коврике у порога мистера Фишера.

Благожелательность ко всем живым созданиям, результат удачи с Золотцем, распространилась и на Сэма. Я пригласил его войти.

– Ну, – поинтересовался я, угостив его сигарой и наполнив бокал, – как делишки, мистер Фишер? Фортуна улыбнулась вам?

– Молодой человек, – укоризненно покачал он головой, – какой же вы хитрец! Да, нужно отдать тебе должное. Я тебя недооценил. Ты очень и очень ловкий.

– Похвала от самого Ловкача Фишера очень ценна. Но с чего вдруг эти щедрые комплименты?

– Обставил ты меня, сынок. Плел мне, будто Золотце пропал, а я и купился. Как младенец!

Он сбил пепел с сигары, явственно страдая.

– Кончай упираться, сынок. Я случайно оказался в трех ярдах от вас, когда ты вместе с ним садился в такси на Шефтсбери-авеню.

– В таком случае, – рассмеялся я, – пусть между нами не остается секретов. Мальчик спит в соседней комнате.

Сэм серьезно наклонился вперед и похлопал меня по колену.

– Молодой человек, момент критический. Именно теперь, если не проявишь осторожности, можешь загубить превосходную работу. Если заважничаешь, загордишься, станешь думать: «Раз я побеждал до сих пор, то и дальше буду править бал». Уж поверь мне, самое трудное впереди. Именно сейчас тебе требуется опытный человек. Включи в игру меня и предоставь вести переговоры со стариком Фордом. Ты только все испортишь. Я уже десятки раз это проделывал и знаю, как действовать. Ты не пожалеешь, что взял меня партнером. Сам ты не потеряешь ни цента. Я сумею выудить у него вдвое больше, а вот ты вообще можешь все испортить. И не обломится тебе ни гроша!

– Очень любезно с вашей стороны, но никаких переговоров с мистером Фордом не будет. Я отвезу мальчика обратно в Сэнстед, как уже говорил вам. – Я поймал его полный муки взгляд. – Вы что, не верите мне?

Не отвечая, Сэм затянулся сигарой.

Есть такая слабость у человека – ему всегда ужасно хочется убедить сомневающихся в его словах, пусть даже мнение их совсем для него не важно. Я вспомнил, что в кармане у меня лежит письмо от Синтии, и, вынув его в качестве вещественного доказательства, прочитал Сэму. Тот очень внимательно слушал.

– Понятно, – обронил он. – А кто писал?

– Не важно. Одна моя приятельница. – Я сунул письмо обратно в карман. – Я намеревался отправить Огдена в Монако, но переменил планы. Вмешались другие соображения.

– Какие же?

– Можно бы сказать – совесть, если вам знакомо это слово.

– Ты что ж, и вправду намереваешься отвезти его обратно в школу?

– Вот именно.

– Что ж, тогда поедем обратно. Хотя я надеялся, что больше никогда не увижу этого места. Английские деревни, летом, может, и хороши, но зимой подавай мне Лондон. Однако, – покорно вздохнув, он поднялся с кресла, – попрощаемся до завтра. Каким поездом едете?

– У вас хватит наглости вернуться в Сэнстед? – опешил я.

– А ты что, тешишься мыслишкой разоблачить меня перед мистером Эбни? И думать забудьте, молодой человек. Оба мы не без греха, так что не будем кидать камень в ближнего. Да к тому же разве он поверит? Какие у тебя есть доказательства?

Довод этот я считал достаточно веским, когда сам приводил его Золотцу. А теперь, когда его использовали против меня, еще больше убедился в его основательности. Руки у меня были связаны.

– Стало быть, до завтра. После маленькой увеселительной прогулки в Лондон мы снова заживем тихой провинциальной жизнью.

Он рассиялся улыбками.

– Что ж, и в тихой провинциальной жизни есть свой интерес. Думаю, скучать нам не придется.

И я ему поверил.

Глава XI

С учетом самых разных помех (простуда, страх за Золотце, благоговение перед аристократией), с ситуацией мистер Эбни справился просто артистично. Ни о каком физическом наказании и речи быть не могло, особенно применительно к Золотцу, который наверняка отомстил бы новым набегом на окна, и мистер Эбни был вынужден положиться лишь на свое ораторское искусство. Воспользовался он им настолько успешно, что по окончании его тирады Огастес рыдал в голос и был так подавлен, что целых три дня не приставал ни к кому с вопросами.

Одним из последствий этого приключения стало то, что кровать Огдена переставили в комнатушку, примыкающую к моей. Это помещение первоначально предназначалось под гардеробную, а при правлении мистера Эбни его стали использовать как склад. Стояли там и мои коробки, и чемодан Глоссопа. Замечательное местечко для мальчика, за которым в любую ночь могут явиться похитители. Окно было совсем маленькое, человеку в него не пролезть, единственный вход – через мою комнату. Ночью, во всяком случае, безопасность Золотцу была гарантирована.

Любопытство мальчишек, к счастью, недолговечно. Их активный ум живет в настоящем. Всего несколько дней, и треволнения, вызванные набегом Бака и исчезновением Золотца, улеглись. Неделя – и оба эпизода перестали служить темой разговоров, жизнь школы вернулась в нормальную колею.

Для меня, однако, наступила пора беспокойств. Моя жизнь последние пять лет протекала ровно и гладко, и теперь, когда меня кидало и бросало на бурных стремнинах, я был вконец сбит с толку. Теперь сложность положения усугубляла та странность, что в моем теперешнем мирке, маленьком мирке Сэнстеда, оказалась всего одна женщина, да к тому же та самая, которой мне как раз следовало всячески избегать.

Мои чувства к Синтии не поддавались никакому анализу. Иногда я цеплялся за воспоминания о ней, и она представлялась мне прочным и безопасным оплотом в мире хаоса. В другие минуты она давила на меня тяжким бременем. Случались дни, когда я готов был бросить борьбу и плыть по течению, и дни, когда я отвоевывал дюйм за дюймом. Но с каждым днем мое положение становилось все безнадежнее.

Порой, лежа ночью без сна, я убеждал себя, что если бы только я мог увидеть Синтию или хотя бы услышать что-то от нее, бороться было бы легче. Именно ее бесследное исчезновение делало все таким трудным. В моей борьбе мне никто не помогал.

И вот однажды утром, словно бы в ответ на мои сетования, от Синтии пришло письмо. Что меня поразило. Точно между нами имелась какая-то телепатическая связь.

Письмецо было коротеньким, почти официальным.


«Мой дорогой Питер,

я хочу задать тебе вопрос. Сформулирую я его совсем коротко. Вот он: остались ли твои чувства прежними? Почему я об этом спрашиваю, объяснять не буду. Просто спрашиваю, и все. Каким бы ни был ответ, он не повлияет на нашу дружбу, так что будь откровенным. Синтия».


Я тотчас сел писать ответ. Письмо, полученное именно в этот момент, да еще такого содержания, глубоко на меня подействовало.

Словно подоспевшее нежданное подкрепление в почти проигранной битве, оно подпитало мою уверенность в себе. Я снова почувствовал себя сильным, способным сражаться и победить, и я излил Синтии душу. Я писал ей, что чувства мои ничуть не изменились, что люблю я только ее. Все это, как я вижу, оглядываясь назад, было порождением расшатанных нервов, но в то время письмо представлялось мне выражением истинных чувств.

То, что битва не закончена – хотя в момент экзальтации я воображал, будто уже победил себя, – стало, к сожалению, вполне очевидно, когда, вернувшись с почты, я встретил Одри. Меня мигом пронзил сладкий трепет. Вид ее напомнил мне, что подкрепление и есть подкрепление, помощь для победы, но совсем не победа.

Впервые во мне вспыхнуло возмущение, хотя причин для него не имелось ни малейших. Оно не выдержало бы и легчайшего анализа, но оказало мне поддержку. Я изо всех сил старался подавить сладкий трепет, пытаясь смотреть на Одри взглядом критическим и враждебным. Кто она такая, почему порабощает мужчину против его воли? Чары существуют только в воображении зачарованного. Если у него найдутся силы отгородиться от этих чар и убедить себя, что их нет, он спасен. Здесь лишь вопрос воли и спокойного рассуждения. Наверняка в Египте находились и стойкие, уравновешенные люди, которые в толк взять не могли, отчего это все так восхищаются Клеопатрой. Что в ней такого особенного?

Уговаривая себя, я приподнял шляпу, пробормотал «Доброе утро» и прошел дальше, само воплощение энергичного делового человека, спешащего по важным делам.

– Питер!

Даже человек энергичный и деловой, спешащий по важным делам, вынужден остановиться, когда его окликают. Иначе он нарушит все правила вежливости. К тому же кому-то, пожалуй, покажется, будто он убегает. На лице у Одри нарисовалось слабое удивление.

– Ты так спешишь?

Ответа у меня не нашлось. Да Одри, видимо, и не ждала никакого.

Мы молча направились к дому. Молчание мучило меня. Очарование ее личности подтачивало мои защитные сооружения, и выдержат ли они напор, я сильно сомневался.

– Питер, тебя что-то тревожит? – наконец спросила она.

– Э… да нет. А что?

– Мне показалось, что ты встревожен.

Я рассердился на себя. Так по-идиотски себя вести! Что за идиотское молчание! Тактика энергичного человека, спешащего по делам, – легкий непринужденный разговор. Неудивительно, что Ловкач Сэм обращался со мной как с ребенком. Я и веду себя как надутый школьник. Молчание стало еще тяжелее.

Мы дошли до дома. В холле мы расстались. Одри поднялась наверх, я – в свой класс. Девушка не смотрела на меня. Лицо у нее было холодное и оскорбленное.

Человек непоследователен до странности. Создав отчуждение между Одри и собой, я, казалось бы, должен был успокоиться. Разум говорил мне: «Так лучше всего». И однако, ни намека на радость в последующие дни я не испытывал. Миновал короткий миг ясной рассудочности, а вместе с ним улетучился и подъем, продиктовавший письмо к Синтии, и негодование, помогавшее рассуждать хладнокровно о женских чарах. Одри снова стала центром моего мира. Но наша дружба, иллюзорная материя, умудрявшаяся существовать рядом с моей любовью, исчезла. День ото дня трещина между нами все расползалась. Вскоре мы уже едва разговаривали. Короче, ничего лучшего и пожелать было бы нельзя, и то, что я сожалел об этом, свидетельствует об изначальной слабости моего характера.

Глава XII

1

В эти пасмурные дни лишь одна мысль приносила некоторое утешение: такая ситуация не продлится вечно. Школьный семестр катился к концу. Скоро я освобожусь от соседства, парализовавшего все мои усилия. Я твердо решил, что последний день семестра будет означать конец моей связи с «Сэнстед-Хаусом» и всем, что в нем находится. Миссис Форд найдет себе другого приспешника. Если ее счастье зависит от возвращения Золотца, то пусть научится обходиться без счастья, как остальные обитатели нашего несовершенного мира.

Между тем я по-прежнему выполнял свои обязанности. В результате какого-то мучительного, витиеватого мыслительного процесса я пришел к заключению, что я по-прежнему отвечаю перед Одри за безопасность Золотца и никакая перемена отношений не поколеблет эту позицию.

Возможно, сюда примешивалось и менее альтруистическое желание – обыграть Ловкача. Его присутствие в школе – вызов мне. Разгадать его поведение я не мог. Не знаю, чего в точности я ожидал от него, но определенно не надеялся, что он останется в бездействии. Однако один день сменялся другим, а Сэм по-прежнему ничего не предпринимал. Образцовый дворецкий. Наше общение в Лондоне заставляло быть настороже, его пассивностью я не обманывался.

Рано или поздно, не сомневался я, он перейдет к стремительным и неожиданным действиям, отточив план до мельчайших деталей. Но когда он ринулся в атаку, меня ввела в заблуждение крайняя простота его метода, и поражение он потерпел по чистой случайности.

Как я уже упоминал, учителя «Сэнстед-Хауса» – то есть все взрослые мужчины, за исключением самого Фишера, – после обеда собирались в кабинете мистера Эбни выпить кофе. Это был ритуал, и в заведении вроде школы, где все катится по расписанию, вариантов нет. Иногда мистер Эбни уходил сразу после кофе, но посиделок не пропускал никогда.

В этот вечер, в первый раз с начала семестра, у меня не было никакой охоты пить кофе. Уже несколько ночей я плохо спал и решил, что воздержание от него – хорошее лекарство от бессонницы.

Подождав для проформы, пока Глоссоп и мистер Эбни наполнят свои чашки, я тут же отправился к себе в комнату, где, бросившись на кровать, лежал в темноте, борясь с приступом депрессии, более глубокой, чем обычно. Одиночество и темнота вполне соответствовали моему настроению.

Ловкач Сэм в эту минуту моих мыслей никак не занимал. Ему в них места не было. И когда моя чуть приотворенная дверь начала медленно открываться, я насторожился не сразу. Но то ли едва слышный звук заставил меня очнуться от ступора, погнав кровь быстрее, то ли встрепенулся я оттого, что открывалась дверь очень странно – честный, обычный сквозняк не открывает двери украдкой, толчками.

Я, напрягшись, бесшумно приподнялся. И тут кто-то тихо, почти неслышно, вошел в комнату.

Красться так мог только один человек в Сэнстеде. Меня это позабавило. Наглость Фишера щекотала мне нервы. Поступок, столь чуждый его обычным, осторожным методам. Этакое бесцеремонное вторжение, прямо похищение de luxe. Будь сейчас глубокая ночь, я бы еще мог понять такие действия, но в девять вечера, когда ни Глоссоп, ни мистер Эбни, ни я не спим и он может наткнуться на любого из нас на лестнице, это полнейшая нелепость. Я тихо дивился нахальству Ловкача.

Я затаился, представляя, что будет, когда он включит свет. Он включил. И я любезно приветствовал его:

– Мистер Фишер! Чем могу служить?

Для мошенника, который умеет контролировать себя в сложнейших ситуациях, Уайт принял удар неважно. Изумленно охнув, он круто обернулся.

Правда, опомнился он моментально. Я невольно восхитился. Почти немедля он стал тем вкрадчивым, словоохотливым Сэмом, который изливался передо мной в лондонском поезде, делясь мечтами и планами.

– Сдаюсь, – дружелюбно проговорил он, – эпизод закрыт. Я – человек мирный, а ты, как понимаю, не станешь спокойненько полеживать в постели, если я пройду в соседнюю комнату и похищу нашего юного друга. Разве что ты опять переменил решение. Тогда, может, пятьдесят на пятьдесят? Не соблазнит?

– Ничуточки.

– Ладно, просто так спросил. На всякий случай.

– А как же с мистером Эбни? Что, если мы столкнемся с ним на лестнице?

– Это нет. Ты, как я понял, кофе сегодня не пил.

– Не пил. А что?

Он покачал головой:

– Кто бы мог подумать! Молодой человек, как же я мог предугадать, что именно сегодня ты вдруг пропустишь его? Ты же пил кофе каждый вечер! Нет, ты сущее наказание на мою голову, сынок! Прям вышел на тропу войны.

Так вот оно, объяснение.

– Вы подсыпали что-то в кофе?

– А то! Столько подсыпал, что один глоток избавил бы от бессонницы любого страдальца, не успел бы он и «Доброй ночи» сказать. Пойло, какое хлебнул Рип ван Винкль, и в сравнение не идет. И надо же, все понапрасну! Н-да…

Он направился к дверям.

– Свет оставить, или тебе лучше в темноте?

– Уж, пожалуйста, оставьте! А то в потемках я, пожалуй что, засну.

– Только не ты! А если и заснешь, тебе приснится, что я тут, и ты мигом очухаешься. Из-за тебя, сынок, выпадают моменты, когда меня так и подмывает бросить все к черту да приняться за честный труд.

Он примолк.

– Но пока погожу. Нет, – оживился он, – есть у меня еще пара снарядов в запаснике. Поглядим еще!

– Ладно. А в один прекрасный день, когда я буду прогуливаться по Пиккадилли, проезжающий автомобиль забрызгает меня грязью. Из окна машины на меня кинет чванливый взгляд богач, и я, вздрогнув от удивления, узнаю…

– И почуднее вещи случаются. Куражься, сынок, пока побеждаешь. Мои неудачи не продлятся вечно.

С печальным достоинством Сэм вышел из комнаты, но через минуту возник в дверях снова.

– А я тут вдруг подумал: пятьдесят на пятьдесят тебя не впечатляет. А может, дело сдвинется, если я предложу двадцать пять и семьдесят пять?

– Ни в коей мере.

– Хм… А предложение-то роскошное.

– Изумительно просто. Но, боюсь, я не вступлю в сделку ни на каких условиях.

Сэм исчез, но тут же появился опять. Из-за двери высунулась только голова, будто улыбка Чеширского кота, висящая в пустоте.

– А не станешь потом пенять, что я не дал тебе шанса? – тревожно осведомился он.

И снова исчез, на этот раз окончательно. Я услышал, как он протопал по лестнице вниз.

2

Итак, мы дожили до последней недели семестра, последних дней последней недели. В школе царило каникулярное настроение. У мальчиков оно приняло форму бедлама. Если Глоссоп на озорников до сих пор только рявкал, то теперь они заставляли его рвать на себе волосы. Мальчишки, которые раньше всего лишь плескались чернилами, теперь колотили окна. Золотце бросил сигареты и перешел на старую глиняную трубку, которую отыскал в конюшне.

Что до меня, я чувствовал себя, как измученный пловец, берег от которого совсем близко. Одри всячески избегала меня, а когда мы случайно все-таки сталкивались, держалась вежливо отстраненно. Но теперь я страдал меньше. Еще несколько дней, и я покончу с этой фазой моей жизни, а Одри снова станет для меня лишь воспоминанием.

Фишера в эти дни отличало полнейшее бездействие. Он больше не пытался повторять своих попыток. Кофе не содержало чужеродных примесей. Сэм, подобно молнии, дважды в одно и то же место не ударял. Душа у него была артистическая, и латать испорченную работу было не для него. Если он предпримет новый ход, то он будет, не сомневался я, новый и оригинальный.

Забывая о том, что я всем обязан только удаче, я при мысли о Сэме раздувался от самодовольства. Я потягался с ним умом и выиграл. Достойно всяческой похвалы для человека, ничего особенного до сих пор не совершавшего.

Если не хватало прописных истин, вбитых в меня в детстве, и моей катастрофы с Одри, меня мог бы остеречь хотя бы совет Сэма – не празднуй победу, пока не окончена битва.

Однако, признавая истины в теории, люди всегда крайне изумляются, когда они сбываются на практике. Мне пришлось удивиться в предпоследнее утро семестра.

Вскоре после завтрака мне сообщили, что мистер Эбни хочет видеть меня у себя в кабинете. Не чуя беды, я отправился к нему. Обычно в кабинете обсуждались после завтрака школьные проблемы, и я подумал, что мы будем обговаривать какие-то детали завтрашнего отъезда.

Мистер Эбни мерил шагами пол с выражением крайней досады. За столом спиной ко мне писала Одри. В ее обязанности входила деловая корреспонденция школы. Она не оглянулась, когда я вошел, продолжая писать, будто меня и на свете не существует.

Вид у мистера Эбни был слегка смущенный, и вначале объяснить это я не мог. Держался он величественно, но как бы и оборонительно, а это всегда означало одно – сейчас он объявит, что укатит в Лондон, оставив меня выполнять его работу. Прежде чем начать разговор, он покашлял.

– Э… мистер Бернс, – наконец приступил он, – могу ли я спросить: вы уже составили планы на каникулы?.. Э… на самое начало? Нет еще? – И выудил письмо из кипы бумаг на столе. – Э… превосходно. Это значительно упрощает дело. Я не имею права просить об этом… Я, конечно, не могу посягать на ваше свободное время. Но при сложившихся обстоятельствах вы могли бы оказать мне важную услугу. Я получил письмо от мистера Форда, и оно ставит меня в несколько затруднительное положение. Я не хотел бы отказывать в любезности родителям мальчиков, которых доверили… э… доверили моим заботам, – в общем, мне бы хотелось удовлетворить просьбу мистера Форда. Сложилось так, что дела призывают его на север Англии, а потому завтра он никак не сумеет приехать за маленьким Огденом. Не в моих привычках критиковать родителей, которые оказали мне честь, поместив в мою школу сыновей, но все-таки замечу, что просьба, изложенная заранее, более удобна. Однако мистера Форда, как и многих его соотечественников, отличает некоторая… э… бесцеремонность. Он делает все, как говорится, с лету. В общем, он пожелал чтобы маленький Огден остался в школе на первые дни каникул. Буду вам крайне обязан, мистер Бернс, если у вас найдется возможность задержаться в школе и… э… присмотреть за мальчиком.

Прекратив писать, Одри повернулась на стуле, впервые показывая, что слышит речи мистера Эбни.

– Зачем причинять мистеру Бернсу неудобства? – не глядя на меня, вмешалась она. – Я и одна могу позаботиться об Огдене.

– Будь это… э… обыкновенный мальчик, миссис Шеридан, я бы, не колеблясь ни минуты, оставил ученика на ваше попечение. Но мы должны помнить не только… говорю откровенно… э… не только все особенности именно этого мальчика, но также и то, что бандиты, которые вломились в дом в ту ночь, могут воспользоваться случаем и предпринять новую атаку. Я не могу… э… возлагать на вас столь тяжкую ответственность.

В том, что говорил Эбни, был свой резон. Одри ничего не ответила. Я услышал, как она постукивает ручкой по столу, и догадался о ее чувствах. Я и сам чувствовал себя как пленник, который подпилил прутья решетки, а его взяли и перевели в другую камеру. Мне приходилось крепиться изо всех сил, только бы дотерпеть до конца семестра, и теперь отсрочка освобождения нанесла мне сокрушительный удар.

Мистер Эбни покашлял и конфиденциально понизил голос:

– Я бы и сам остался, но меня вызывают в Лондон по безотлагательному делу, я задержусь там на день-другой. У моего последнего… э… графа Бакстона – я могу полагаться на вашу скромность, мистер Бернс?.. – неприятности с администрацией в Итоне, и его опекун, мой друг по колледжу… э… герцог Бэсборо, справедливо или нет, уж не знаю, всецело… э… полагается на мои советы и желает со мной проконсультироваться. Я вернусь по возможности скорее, но вы, разумеется, понимаете, что при данных обстоятельствах сроки зависят не только от меня. Я должен полностью предоставить себя в… э… распоряжение герцога.

Он нажал звонок.

– Если заметите каких-нибудь подозрительных личностей, у вас есть телефон. Незамедлительно свяжитесь с полицией. У вас также будет помощь…

Дверь открылась, и вошел Ловкач Фишер.

– Вы звонили, сэр?

– А-а. Входите, Уайт, закройте дверь. Мне нужно вам кое-что сказать. Я только что проинформировал мистера Бернса, что мистер Форд просит разрешения оставить сына в школе на первые дни каникул. Несомненно, миссис Шеридан, – повернулся он к Одри, – вы будете удивлены и, возможно… э… несколько напуганы, когда узнаете о необычном положении Уайта в «Сэнстед-Хаусе». Вы не возражаете, Уайт, если я проинформирую миссис Шеридан, учитывая, что вам придется работать вместе? Так вот. Уайт – сыщик и служит в агентстве Пинкертона. Мистер Форд, – легкая нахмуренность обозначилась на его высоком лбу, – мистер Форд добился для него должности дворецкого, чтобы он защищал его сына в случае… э… в общем, от попыток его похитить.

Я видел, как Одри вздрогнула и румянец мигом залил ей лицо. Она удивленно вскрикнула.

– Естественно, – заметил мистер Эбни, – вы удивлены. Вся ситуация крайне необычна… и могу добавить… э… тревожна. Однако, Уайт, у вас свой долг перед нанимателем, и вы, конечно, останетесь с мальчиком.

– Конечно, сэр.

Я поймал себя на том, что смотрю в блестящий карий глаз, светившийся откровенным триумфом. Второй глаз был прикрыт. От избытка чувств у Ловкача Сэма хватило нахальства подмигивать мне.

– Вам, Уайт, будет помогать мистер Бернс. Он любезно согласился отложить свой отъезд на тот короткий период, когда мне придется уехать.

Что-то я не припоминаю, чтобы давал любезное согласие, но действительно согласился и с удовлетворением увидел, что мистер Фишер, хотя мистер Эбни ничего и не заметил, явно огорчился. Но, как обычно, оправился Сэм в минуту.

– Очень любезно со стороны мистера Бернса, – сладчайшим голосом пропел он, – но вряд ли есть необходимость причинять ему неудобства. Уверен, мистер Форд предпочел бы, чтобы вся ответственность сосредоточилась в моих руках.

Для упоминания имени Форда момент он выбрал не самый удачный. Мистер Эбни был человеком порядка и терпеть не мог отхода от устоявшегося течения жизни, а письмо мистера Форда выбило его из колеи. Семью Фордов, и отца и сына, он, само собой, не очень-то обожал.

– Что предпочел бы мистер Форд, не имеет ровно никакого значения. Ответственность за мальчика, пока он остается в школе… э… целиком моя, и я приму те меры предосторожности, какие мне представляются необходимыми… э… независимо от того, что, по вашему мнению, предпочел бы мистер Форд. Так как я не могу находиться в школе сам, в силу… э… неотложных дел, то, безусловно, воспользуюсь любезным предложением мистера Бернса остаться моим заместителем.

Он сделал паузу, чтобы высморкаться, что случалось всегда после его редких взрывов. Сэм под ударами шторма не дрогнул. Он хладнокровно переждал бурю.

– Тогда, боюсь, мне придется быть с вами откровеннее, – сказал он. – Я надеялся избежать скандала, но, вижу, иного выхода нет.

Из-за платка медленно показалось изумленное лицо мистера Эбни.

– Я совершенно с вами согласен, сэр, что кто-то должен находиться тут и помогать мне присматривать за мальчиком, но только не мистер Бернс. Грустно говорить, но мистеру Бернсу я не доверяю.

Изумление мистера Эбни возросло. Я тоже удивился. Не похоже было на Сэма швырять свои козыри вот так открыто.

– О чем это вы? – спросил мистер Эбни.

– Мистер Бернс сам охотится за мальчиком. Он приехал, чтобы похитить его.

Вполне понятно, мистер Эбни ахнул от изумления. Я умудрился насмешливо и невинно расхохотаться. Проникнуть в замыслы Сэма я не мог. Не надеется же он, что его диким заявлениям хоть на минуту поверят. Мне показалось, что от постигшего его разочарования ему отшибло мозги.

– Вы что, Уайт, с ума сошли?

– Нет, сэр. Я берусь доказать свои слова. Если бы в тот раз я не поехал с мистером Бернсом в Лондон, он наверняка бы увез с собой мальчика.

На минутку у меня зашевелилась тревожная мыслишка – уж не припасено ли у него в резерве что-то неведомое мне?

Но я тут же отбросил свои тревоги. Ничего у него не может быть!

В полном замешательстве мистер Эбни повернулся ко мне. Я вздернул брови.

– Смешно и нелепо!

Видимо, эта фразочка полностью совпадала с мнением мистера Эбни. Он накинулся на Сэма с обидчивым гневом мягкотелого человека:

– С чего вдруг, Уайт, вы являетесь ко мне с вашими абсурдными россказнями?

– Я не хочу сказать, что мистер Бернс хотел похитить мальчика, – гнул свое Сэм, – как те субъекты, которые вломились в дом. У него причина особая. Мистер и миссис Форд, как вы, конечно, знаете, разведены. Мистер Бернс пытался увезти мальчика, чтобы вернуть его матери.

Я услышал, как тихонько охнула Одри. Гнев мистера Эбни чуть подтаял, тронутый сомнениями. Такие слова, сняв с обвинения полнейшую абсурдность, придавали ему правдоподобие. На меня снова нахлынула тревога, что у Сэма припрятан неведомый мне козырь. Может, это все и блеф, но что-то в его обвинениях есть зловещее.

– Вы можете сказать, – продолжал Сэм, – что это делает честь сердцу мистера Бернса. Но, с точки зрения моего нанимателя, да и вашего тоже, рыцарственность порыва еще следует проверить. Пожалуйста, сэр, прочитайте.

И он протянул мистеру Эбни письмо. Тот, поправив очки, начал читать – сначала бесстрастно, скептически, потом жадно и ошеломленно.

– Я счел необходимым, сэр, порыться в бумагах мистера Бернса в надежде найти…

И тут я понял, что за письмо он стащил у меня. Голубовато-серая почтовая бумага сразу показалась мне знакомой. Теперь я узнал ее точно. Это было письмо Синтии, изобличающий документ. У меня хватило безумия прочитать его Сэму в Лондоне. Предсказание Сэма, что удача может в любой момент переметнуться к другому, обернулось правдой.

Я поймал его взгляд, и во второй раз у него достало наглости подмигнуть мне многозначительно и полновесно. По выразительности подмигивание было равнозначно триумфальному кличу студентов на матче.

Мистер Эбни, залпом прочитав письмо, силился обрести дар речи. Я легко истолковал его эмоции. Он, считай, пригрел гадюку на своей груди. Директора школ терпеть не могут потенциальных похитителей.

Ну а у меня самого был полный разброд мыслей. Не было даже элементарного плана, как справиться с жуткой ситуацией. Я был раздавлен отчаянной беспомощностью своего положения. Разоблачить Сэма невозможно, объяснить свою относительную невиновность тоже. Внезапность атаки лишила меня всякой способности мыслить связно. Я был разбит наголову.

– Ваше имя Питер, мистер Бернс? – спросил мистер Эбни.

Я кивнул, не в силах выговорить ни слова.

– Письмо это написано… э… леди. В нем вас недвусмысленно просят… э… поспешить с похищением Огдена Форда. Желаете, чтобы я прочитал его? Или сознаетесь, что вам известно его содержание?

Он ждал ответа. У меня его не находилось.

– Вы не отрицаете, что приехали в «Сэнстед-Хаус» со специальной целью похитить Огдена Форда?

Сказать мне было нечего. Я мельком увидел лицо Одри, холодное и жесткое, и быстро отвел глаза. Мистер Эбни сглотнул. На лице у него появилось укоризненное выражение свежепойманной трески. Он смотрел на меня с болезненной гадливостью. И этот старый мерзавец Сэм смотрел так же, ну тебе почтенный епископ, шокированный до глубины души!

– А я-то… э… безоговорочно доверял вам, – промямлил мистер Эбни.

Сэм укоризненно покачал головой. С проблеском боевого задора я пронзил его взглядом, но он только снова покачал головой.

Думаю, это был самый черный момент моей жизни. На меня нахлынуло безумное желание сбежать без оглядки и поскорее. То, как повела себя Одри, словно кислотой разъедало мой мозг.

– Пойду упакую чемодан, – буркнул я, прибавив про себя: «Вот и конец».

Бросив упаковываться, я сел на кровать поразмышлять. Настроение у меня было кислое, дальше некуда. Случаются кризисы в жизни, когда никакие доводы не приносят утешения. Тщетно я старался уговорить себя, что именно этого я, в сущности, и желал: Одри наконец-то уйдет из моей жизни.

Разве не к этому я стремился всего двадцать четыре часа назад? Разве не твердил себе, что уеду и мне больше не придется видеться с ней? Безусловно…

Итак, конец.

– Чем могу помочь? – перебил мои размышления ласковый голос.

В дверях стоял Сэм, лучась своей неизменной добродушнейшей улыбкой.

– Нет, ты неправильно с ними обращаешься. Позволь-ка! Еще минута, и ты сгубил бы складку.

Я увидел у себя в руках жалко повисшие брюки. Сэм забрал их и, бережно сложив, уместил в чемодан.

– Не расстраивайся ты так, сынок. Таковы уж превратности войны. И какое это имеет значение? Судя по роскошной квартирке в Лондоне, денег у тебя хватает. Потеря работы тебя не разорит. А если ты беспокоишься насчет миссис Форд, не стоит! Наверное, она про свое Золотце и думать забыла. Так что выше нос. С тобой полный порядок!

Он протянул было руку, чтобы похлопать меня по плечу, но все-таки удержался.

– Подумай о моем счастье, если хочешь утешиться. Поверь, сынок, я петь готов. Никаких забот и хлопот. Ух, как вспомню, что теперь все покатится без сучка и задоринки, в пляс готов пуститься! Ты себе не представляешь, до чего ж мне важно провернуть это дельце. Знал бы ты Мэри! Так ее зовут. Непременно приезжай к нам в гости, сынок, когда мы устроимся своим домом. Для тебя всегда найдутся нож и вилка, как для родного. Господи! Так и вижу домик, вот как тебя. Симпатичный такой, с красивой верандой… Я сижу в качалке, курю сигару, читаю бейсбольные новости. А Мэри тоже в качалке, напротив, штопает мне носки и поглаживает кота. У нас обязательно будет кот. Даже два. Обожаю кошек. А в саду – коза. Слушай, да как же все будет здорово!

Тут эмоции все-таки возобладали над осторожностью и он смачно шлепнул толстой рукой по моим сгорбленным плечам.

Есть предел всему. Я вскочил на ноги.

– Убирайтесь! – завопил я. – Вон отсюда!

– Ну и ладно, – покладисто согласился он и, неспешно поднявшись, сочувственно оглядел меня. – Выше нос, сынок! Будь мужчиной!

Случаются минуты, когда даже лучшие из людей впадают в мелодраму. Стиснув кулаки и сверля его взглядом, я закричал:

– Все равно победа будет за мной, мерзавец!

Но воспринимать жанр мелодрамы не всем доступно. Сэм терпимо улыбнулся:

– Ну-ну-ну! Как желаешь, отчаянный ты парняга! Чем бы дитя ни тешилось…

И он ушел.

Глава XIII

Из «Сэнстед-Хауса» я исчез незаметно, без всякого шума, и отправился пешком по длинной дороге. Мой багаж должны были привезти на вокзал. Я был благодарен провидению за милость – мальчики были в классах и не приставали ко мне с расспросами. Один Огастес Бэкфорд довел бы меня до поседения.

Утро стояло чудесное. На синем небе ни облачка, с моря дул свежий ветерок. Наверное, на меня подействовало ликование приближающейся весны, потому что тупая депрессия вдруг слетела с меня, вернулась живость и зароились планы. С какой это стати я уползаю с поля битвы? Чего вдруг я так смиренно уступаю Ловкачу Сэму? Воспоминание о его подмигиваниях подхлестнуло меня, как тоник. Я покажу ему, что я еще фигура в игре! Пусть для меня закрыт дом, но ведь есть еще «Перья». Можно затаиться там и наблюдать за его ходами.

Дойдя до гостиницы, я остановился и уже готов был войти и занять боевой пост, когда мне пришло в голову, что шаг это ложный. Сэм может и не поверить в мой отъезд. Ему свойственна скрупулезность в деталях, и если даже он не явится провожать меня, то уж расспрашивать на вокзале, действительно ли я уехал, станет всенепременно. И я прошел мимо.

На вокзале его вроде не было. Не приехал он и на тележке с вещами. Но я решил не рисковать. Купив билет до Лондона, я сел в поезд с намерением сойти в Гилфорде и вернуться дневным поездом обратно в Сэнстед. Но по размышлении мне это показалось излишним. Вряд ли Сэм похитит Золотце до завтра. С возвращением можно не торопиться.

Ночь я провел в Лондоне и в Сэнстед вернулся ранним утренним поездом. В чемодане, среди прочего, лежал «браунинг». Покупки этой я немножко стеснялся. Для людей типа Макгинниса пистолет – такая же обыденность, как пара башмаков, но я покраснел, входя в оружейный магазин. Если бы мне предстояло сражаться с Баком, я бы меньше смущался. Но в Сэме было что-то, отчего пистолеты казались нелепостью.

Сняв комнату в гостинице и оставив там вещи, я отправился к школе. Прежде чем действовать дальше, следует повидать Одри и открыть ей правду про Ловкача Сэма. Если она будет настороже, моя помощь не понадобится. Ее доверие к нему может оказаться роковым.

Когда в школе нет мальчиков, тут очень одиноко. На территории было пустынно, когда я осторожно лавировал между деревьями, и атмосфера казалась чуть ли не жуткой. Все застыло в неподвижности, словно бы место заколдовали. Никогда прежде я не чувствовал с такой остротой, насколько изолирован «Сэнстед-Хаус». В таком одиноком местечке может приключиться все что угодно, а мир, ничего о том не ведая, будет жить по-прежнему. Подойдя ближе к дому, я с явным облегчением увидел над головой телефонные провода. У них был такой прозаический, такой успокаивающий вид.

Прогрохотала по дороге тележка торговца и исчезла за поворотом. Еще одно приятное напоминание о внешнем мире, но я не мог избавиться от ощущения, что атмосфера все-таки зловещая. Приписал я свои чувства тому, что я – как шпион во вражеской армии. Мне нужно видеть, оставаясь невидимым. Вряд ли бакалейщику, проехавшему на своей тележке, мнилось что-то нехорошее в здешней атмосфере. Ни Одри, ни Огдена не было видно, но я не сомневался, что они в саду. Однако расширять зону поиска не рискнул. Я и так подошел к дому ближе, чем дозволяло благоразумие.

Глаза опять наткнулись на провода, и мне пришла идея: надо позвонить Одри из гостиницы и попросить о встрече. Был риск, что трубку возьмет Ловкач, но не такой уж он великий умник. Если только он не отказался от роли дворецкого, что не в его характере, то сейчас он в комнате домоправительницы, а звонки телефона, который стоит в кабинете, туда не доносятся.

Я выбрал момент, когда обед закончился и Одри скорее всего в гостиной. И угадал правильно. Ответил ее голос.

– Это Питер Бернс.

Повисла ощутимая пауза.

– Да? – холодно проговорила она.

– Мне необходимо с тобой поговорить.

– Да-а?

– По телефону не могу. Пожалуйста, давай встретимся через полчаса у ворот.

– Откуда ты звонишь?

– Из «Перьев». Я тут живу.

– Я думала, ты в Лондоне.

– Я вернулся. Так мы встретимся?

Она заколебалась.

– Зачем?

– Мне нужно сказать тебе кое-что важное. Для тебя.

И мы снова помолчали.

– Хорошо.

– Значит, через полчаса. Огден в постели?

– Да.

– Его дверь заперта?

– Нет.

– Тогда запри ее. А ключ возьми с собой.

– Почему?

– Объясню при встрече.

– Хорошо.

– Спасибо. До встречи.

Положив трубку, я тут же отправился к школе. Одри ждала на дороге, невысокая, смутно различимая в сумерках фигурка.

– Это ты… Питер?

Она чуть запнулась перед именем, будто перед препятствием. Мелочь, но в нынешнем моем настроении меня это ужалило.

– Прости, что опоздал. Я не задержу тебя надолго. Давай пройдемся по дороге? Может, за тобой и не следили, но так безопаснее.

– Следили? Кто? Ничего не понимаю.

Пройдя несколько шагов, мы остановились.

– Кто за мной вдруг станет следить?

– Один замечательный субъект по имени Сэм Фишер.

– Сэм Фишер?

– Известный тебе как Уайт.

– Опять не понимаю.

– Я бы удивился, если б ты поняла. Я и попросил тебя о встрече, чтобы все объяснить. Человек, который выдает себя за сыщика от Пинкертона и помогает тебе присматривать за Огденом, – это Ловкач Фишер, профессиональный похититель.

– Но… но…

– Какие у меня доказательства? Никаких. Но сведения от него самого. Он рассказал мне все в поезде, в тот вечер, когда мы ехали в Лондон.

Одри быстро заговорила. По ее тону я понял, что она обнаружила изъян в моем сообщении.

– Зачем же ему было рассказывать?

– Я был ему нужен как сообщник. В тот день я отослал Огдена в Лондон. Сэм подслушал, как я давал мальчишке деньги и инструкции. Наставлял, как улизнуть из школы и куда ехать. И Сэм смекнул, вполне правильно, что цель у меня та же, что и у него. И предложил мне партнерство, а я отказался.

– Отчего же?

– Мотивы у нас разные. Я хотел похитить Огдена не для того, чтобы выманить выкуп.

Вдруг, совершенно неожиданно, Одри взорвалась. До сих пор девушка слушала спокойно, и ее вспышка ошеломила меня.

– О, твой мотив я знаю! Не к чему и объяснять. Разве есть пропасть, перед которой остановится влюбленный? Наверное, ты твердил себе, что совершаешь рыцарский подвиг? Женщина ее типа может подбить мужчину на любую низость. Выполняя ее просьбу, он мнит себя рыцарем. Наверное, наговорила тебе, что муж плохо обращался с ней, не ценил ее высоких качеств? Повела на тебя своими карими глазами – прямо так и вижу, а потом потупила взор и уронила пару слезинок. Ты и согласился выполнить все, что ей угодно.

– Кого это ты так расписываешь?

– Миссис Форд, разумеется. Женщину, которая поручила тебе украсть Огдена и написала тебе письмо.

– Да это вовсе не миссис Форд. Впрочем, не важно. Прийти тебя я попросил, потому что хотел предостеречь насчет Фишера. И все. Если чем еще смогу тебе помочь, пришли за мной. Если желаешь, я перееду в школу, пока не вернется мистер Эбни.

Уже во время своей речи я увидел, что совершаю ошибку. Ум ее колебался между подозрением и верой, и теперь стрелка резко качнулась.

– Нет, спасибо.

– Ты мне не доверяешь?

– Может быть, Уайт и Ловкач Сэм, а может, и нет. Я буду настороже. Спасибо, что предупредил. Но доверять тебе? С какой стати? Ведь все сходится. Ты сам сказал мне, что помолвлен. Ты приезжаешь сюда с поручением, исполнить какое мужчина возьмется только ради женщины, которую очень любит. Есть письмо, где тебя умоляют поскорее украсть мальчика. Я знаю, на что способен мужчина ради той, в кого влюблен. Так с какой же стати доверять тебе?

– А ты подумай. Не забудь, что у меня была возможность украсть Огдена. Он уже был в Лондоне, но я привез его обратно, потому что ты объяснила мне, насколько это для тебя важно.

Одри заколебалась, но лишь на минутку. Слишком глубоко сидело в ней подозрение.

– Не верю я тебе. Ты его привез обратно, потому что дворецкий, которого ты называешь Сэмом, случайно прознал про твои планы. Зачем бы тебе идти на такое ради меня? С какой стати ставить мои интересы выше интересов миссис Форд? Я для тебя – никто.

На меня налетел сумасшедший порыв – отбросить всякую сдержанность, выплеснуть невысказанные слова, заполнявшие мне душу. Любой ценой заставить Одри понять мои чувства к ней. Но меня сдержала мысль о письме Синтии. Если я хочу сохранить хоть каплю самоуважения, я должен молчать.

– Ладно. Доброй ночи, – попрощался я, собираясь уйти.

– Питер!

В ее голосе прозвучала нотка, заставившая меня обернуться в сладком трепете.

– Ты уже уходишь?

Поддаться слабости означало бы гибель. Скрепившись, я отрывисто бросил:

– Я сказал все, что хотел. Доброй ночи.

И, снова отвернувшись, быстро зашагал к деревне. Я чуть ли не бежал. В таком моем состоянии спасти мужчину может только бегство. Одри больше ничего не сказала, и вскоре я оказался вне опасности в дружественной темноте, за пределами ее голоса.

Черноту Маркет-сквер рассеивал лишь свет из «Перьев». Когда я приближался, из паба вышел какой-то человек и остановился у входа закурить сигару. Повернувшись ко мне спиной, он нагнулся, прикрывая спичку от ветра, и что-то в его внешности показалось мне знакомым.

Увидел я его, когда он, выпрямившись, исчез из светлого круга, лишь мельком. Но и этого оказалось достаточно. То был мой старый приятель, живучий Бак Макгиннис.

Глава XIV

За стойкой восседала мисс Бенджэфилд, величественная, как обычно, услаждавшая свой могучий ум грошовым романчиком.

– Кто этот человек, мисс Бенджэфилд? – поинтересовался я. – Тот, который только что вышел?

– Ах этот… Он… Да ведь вы, мистер Бернс, были тут в тот январский вечер, когда…

– Это тот самый американец?

– Ну да. Что ему тут опять понадобилось, ума не приложу. Он давным-давно исчез. Я с того вечера его не видела, да и видеть не желала. А сегодня, нате вам, вдруг вывернулся снова. Ниоткуда. Как фальшивый грош. Интересно, что у него на уме? Ничего, по-моему, хорошего.

Рассеять предубеждения мисс Бенджэфилд было нелегко. Она гордилась тем, как частенько сама хвастала, что у нее обо всем свое твердое мнение.

– Он тут остановился?

– Только не в «Перьях». Мы в жильцах разборчивы.

Я поблагодарил ее за скрытый комплимент и заказал пиво, принося прибыль пабу. А потом, закурив трубку, уселся поразмышлять над новым поворотом событий.

Стервятники слетались, чтобы отомстить. Сэм в доме, Бак – под его стенами. Очень напоминает прежний расклад, с той лишь разницей, что и я теперь по другую сторону школьной двери.

Причину появления Бака разгадать нетрудно. Он, разумеется, в курсе передвижений мистера Форда и легко прознал, что миллионера отозвали по делам на север, а Золотце все еще в «Сэнстед-Хаусе». И вот он тут как тут, готовится к атаке.

Да, поторопился я вычеркнуть имя Бака из списка действующих лиц. Сломанные ноги срастаются. Мне следовало бы об этом помнить.

Его появление, соображал я, круто меняет план кампании. Теперь покупка «браунинга» теряет свою смехотворность, становясь искусным стратегическим ходом. Когда единственной угрозой был Сэм, я намеревался вести игру выжидательную, наблюдая за ходом событий со стороны, готовый подоспеть на помощь в случае необходимости. Чтобы обуздать Бака, методы потребуются поэнергичнее.

И я принял решение. Раз тут возник этот рьяный приверженец фронтальных атак, то находиться я должен только в одном месте: необходимо проникнуть в «Сэнстед-Хаус» и нести стражу там.

Намеревается ли он предпринять атаку уже сегодня вечером? С точки зрения противника, достоинство Макгинниса то, что он не коварен. Почти наверняка он будет действовать в открытую. Рано или поздно Бак бросится в лобовую атаку на крепость. Угадать надо одно – будет ли атака предпринята нынешней ночью? Заставит ли профессиональное рвение пожертвовать ранним сном?

Меня не прельщала мысль провести ночь, патрулируя территорию школы, однако защитить дом было необходимо. Тут мне пришло в голову, что на роль часового отлично подойдет Ловкач Сэм. Если приезд Макгинниса, с одной стороны, осложнял ситуацию, то с другой – упрощал ее: отпадала надобность в секретности, до сих пор лежавшей в основе моей тактики. Приезд Бака позволял мне выйти из подполья и сражаться в открытую, а не наблюдать за «Сэнстед-Хаусом» издалека, подобно провидению. Завтра я предполагал выгнать Сэма, но сегодня я использую его. Борьба превратилась в трехсторонний турнир. Первый тур сыграют Сэм и Бак.

Я снова стал звонить в школу. Ответили не скоро. Наконец в трубке раздался голос Фишера. Одри, видимо, еще не вернулась после нашей встречи.

– Алло!

– Добрый вечер, мистер Фишер.

– Ух ты! Да это вы, дорогой друг! Из Лондона звоните?

– Нет. Я в «Перьях».

Он сочно хохотнул:

– Никак не можешь затормозить? Все рвешься в бой? Слушай-ка, ну какой толк? Чего бы тебе не бросить все, сынок? Только попусту время тратишь.

– У вас, мистер Фишер, как, сон легкий?

– Не понял.

– Сегодня ночью вам лучше крепко не спать. Здесь снова объявился Бак Макгиннис.

На другом конце провода наступило молчание. Потом я услышал, как Сэм тихонько ругнулся. Значение информации не ускользнуло от него.

– Честно?

– Да.

– А ты не врешь?

– Разумеется, нет.

– А ты уверен, что это Бак?

– Разве такую физиономию забудешь?

Он опять выругался.

– А вы, смотрю, встревожились.

– Где ты его видел? – спросил Сэм.

– Выходил из «Перьев», с видом самым свирепым и решительным. Не иначе как кипит горячая кровь Макгиннисов. Он полон решимости выиграть или умереть. Что для вас означает, мистер Фишер, бессонную ночь.

– А я так надеялся, что ты вышиб его из игры…

В его голосе пробивалась сварливость.

– Всего лишь временно. Сделал что мог. Но Бак даже не хромает.

Сэм опять помолчал. Как я понял – крепко призадумался над новым поворотом событий.

– Ладно, сынок, спасибо за подсказку. Однако чего это вдруг ты решил позвонить?

– Потому что я люблю вас, Сэмюэл. Доброй ночи.

Проснулся я поздно и позавтракал не спеша. Мирный покой английской деревенской гостиницы расслаблял меня. Откинувшись на стуле, я задымил первой трубкой. День был из тех, что вдохновляет на великие подвиги, – один из деньков преждевременного лета, какие порой выпадают, чтобы помочь нам пережить пронзительные ветра весны. В открытое окно лилось горячее солнце. Во дворе тихонько кудахтали куры и бормотали индюки. Мысли о насилии казались сейчас совершенно чужеродными.

Не торопясь, я вышел на площадь. Я не спешил закончить интерлюдию мира и покоя и приступать к действиям, которые в конце концов обернутся осадой.

После ленча я решил: а теперь самая пора начинать активную кампанию.

Часы на церковной башне отбили два, когда я выступил в путь с чемоданом в руке. Беспечная прелесть утра еще играла во мне. Я забавлялся при мысли, какой сюрприз я устрою Фишеру. Его подмигивание не давало мне покоя.

Проходя по территории школы, я увидел вдалеке Одри, гуляющую с Золотцем. Избежав встречи с ними, я вошел в дом.

Тут царила та же атмосфера заколдованного спокойствия, как и в саду. А тишина казалась еще более гнетущей. Я так привык к неумолкаемому гулу и суете мальчишек, что, шагая тихим коридором, чувствовал себя почти виноватым, словно вор.

Сэм – цель моего посещения – наверняка сидит, если он вообще в доме, у домоправительницы в уютной маленькой комнатке недалеко от кухни. Я решил прежде всего заглянуть туда и был вознагражден зрелищем, открывшимся, как только я толкнул приотворенную дверь: из глубин плетеного кресла торчали ноги в черных брючинах. Ритмично поднималась и опускалась пузатая середина туловища, вздымающаяся небольшим холмиком. Из-под шелкового платка, прикрывавшего лицо, доносилось мерное, уютное похрапывание. Идиллическая картинка, добрый человек на отдыхе. Для меня она имела дополнительную привлекательность – свидетельствовала, что Сэм наверстывает то, что упустил ночью.

Потому что ночью я и сам долго лежал без сна, не в силах успокоить взбудораженный ум. Значит, и мистер Фишер исправно нес вахту.

Хотя мне и было приятно застать Сэма в виде натюрморта, тиски времени вынуждали меня потревожить его, вернуть к активной деятельности. Я легонько ткнул в центр территории, вздымающейся над черными брюками. С недовольным ворчанием Сэм сел. С лица у него упал платок, он заморгал стеклянными глазами внезапно разбуженного человека. Затем по лицу у него расползлась дружелюбная улыбка.

– Привет, молодой человек!

– Добрый день. Усталый у вас вид.

– Господи! – зевнул он от всей души. – Что за ночь!

– Бак являлся?

– Нет, но всякий раз, как я слышал поскрипывание ступенек, мне чудилось, он пришел. Я ни на минуту не решился сомкнуть глаз. Тебе когда-нибудь доводилось не спать всю ночь из боязни, что гоблины уволокут тебя, стоит тебе задремать? Уж поверь мне, совсем не праздничек.

Физиономию ему разодрал новый гигантский зевок. Сэм всю душу в него вложил, будто важнее задачи у него в жизни не было. Посоревноваться с ним мог бы только аллигатор. Выждав завершения зевка, я перешел к сути.

– Сожалею, что вы, мистер Фишер, провели беспокойную ночь. Надо бы вам днем отоспаться. Увидите, кровати там очень удобные.

– Там – это где же?

– В «Перьях». На вашем месте я прямо сейчас туда бы и отправился. Плата в гостинице вполне разумная, еда вкусная. Вам понравится.

– Что-то я не врубаюсь, сынок.

– Я стараюсь исподволь сообщить вам, что вы переезжаете. Сию же минуту. Окиньте взглядом в последний раз этот старый дом – и вперед! В жестокий мир!

Он вопросительно таращился на меня.

– Ты что-то вроде как бормочешь, сынок, но смысл, если вообще в твоих словах есть какой, от меня ускользает.

– Смысл тот, что сейчас я вышвырну вас за дверь. Сюда возвращаюсь я, а для нас обоих места в доме не хватит. Не уйдете тихо-мирно, так возьму вас за шиворот и выброшу вон. Теперь дошло?

Сэм позволил себе сердечно, от души хохотнуть.

– Да, наглости тебе не занимать! Что ж, не хочется мне проявлять недружелюбие, сынок, ты мне нравишься. Но иногда охота побыть одному. Да к тому же мне требуется отоспаться за ночь. Так что топай, хватит мне докучать. Ноги в руки. Пока-а.

Плетеное кресло заскрипело – Сэм устраивал поудобнее свое пухлое тело. Он поднял носовой платок.

– Мистер Фишер, у меня нет желания обижать ваши седины и гнать вас по дороге, так что объясняю еще раз. Физически я сильнее. И я непременно желаю выдворить вас отсюда. Как вы можете этому помешать? Мистера Эбни нет, к нему обратиться нельзя. Полиции, конечно, позвонить можно, но вы не станете. Так что вам остается? Ничего. Только уйти. Теперь вы меня понимаете?

Сэм погрузился в задумчивое молчание. На лице у него никаких эмоций не отражалось, но я знал, что он переваривает значение моих слов. Я незримо следовал течению его мыслей, пока он обкатывал мои аргументы, пункт за пунктом, и наконец заключил: да, они неуязвимы.

Когда Сэм заговорил, стало ясно: с поражением он смирился легко.

– Ну, ты точно мое несчастье, сынок. Я всегда это говорил. Ты твердо настроен выгнать меня? Нет, молчи! Я уйду. В конце концов, в гостинице тихо, спокойно, а чего еще желать человеку в мою пору жизни?

Я вышел в сад поговорить с Одри. Она прогуливалась по теннисному корту. Золотце развалился в шезлонге и, видимо, спал.

Одри заметила меня, когда я вышел из-за деревьев. Шагая по открытому пространству, я ежился под пристальным враждебным взглядом, но никакого смущения не испытывал – после схватки с Сэмом меня переполнял боевой задор. Поздоровался я отрывисто:

– Добрый день. Я только что беседовал с Сэмом Фишером. Если чуточку подождешь, увидишь, как он идет по дороге. Уходит из дома. А я возвращаюсь.

– Вот как?

Тон у Одри был недоверчивый, или, вернее, казалось, будто мои слова не имеют для нее никакого смысла. Таким же тоном говорил сначала и Сэм. Ей, как и ему, требовалось время, чтобы воспринять неожиданное.

Смысл она поняла как-то вдруг.

– Ты возвращаешься? – Глаза ее округлились, щеки раскраснелись. – Но я же говорила тебе…

– Я помню, что ты говорила. Что не доверяешь мне. Это не важно. Я все равно возвращаюсь, доверяешь ты или нет. Этот дом на военном положении, командую тут я. Ситуация после нашего разговора переменилась. Вчера я мог позволить тебе поступать по-своему, намереваясь следить за ходом событий из гостиницы. Теперь все по-другому. Теперь речь уже идет не о Сэме Фишере, с Сэмом ты бы справилась. Но теперь появился Бак Макгиннис. Тот бандит, который, помнишь, приезжал на автомобиле? Я увидел его в деревне после нашего прощания. А он опасен.

Одри взглянула мимо меня на подъездную дорогу. Я проследил за ее взглядом. И увидел медленно шагавшую плотную фигуру с чемоданом.

Я улыбнулся. Ее глаза встретились с моими, и в них вспыхнул гнев, прятавшийся в глубине. Подбородок вызывающе вздернулся, как в прежние времена. Я пожалел о своей усмешке. Опять дал о себе знать старый мой грех – самодовольство.

– Я не верю тебе! – закричала Одри.

Любопытно, как мотивы меняются или исчезают по мере развития событий. Взявшись за что-то, человек продолжает дело автоматически, независимо от первоначальных побуждений. Ко второй фазе затеи с Золотцем я перешел, отказавшись от интересов Синтии в пользу Одри и давая себе ясный отчет, почему я так поступаю. Я решил противостоять разным силам, пытавшимся отнять Огдена у Одри, по одной простой причине – я любил Одри и старался помочь ей. Но мотив этот, если он вообще существовал, преобразился в форму абстрактного рыцарства. После того как мы расстались накануне вечером, мои чувства к ней претерпели полную перемену. Теперь на враждебность я отвечал враждебностью. Я смотрел на девушку критически и поздравлял себя с тем, что ее колдовские чары наконец-то рассеялись. Если она терпеть меня не может, то и я в лучшем случае абсолютно безразличен к ней.

Однако, несмотря на переменившиеся чувства, решимость помогать ей ничуть не поколебалась. Хотя охрана Огдена – не моя забота, я все равно считал ее своим личным делом.

– Я и не прошу тебя доверять мне, – возразил я. – С этим мы уже все решили. Нет нужды снова топтаться на старом месте. Думай что хочешь. Я знаю, что мне делать.

– Ну, если ты решил остаться, вряд ли я смогу помешать тебе.

– Вот именно.

В просвете между деревьями опять мелькнул Сэм, шагавший медленно и печально, как солдат-француз, отступающий от Москвы. Одри провожала его взглядом, пока он не скрылся из виду.

– Если желаешь, – горько произнес я, – можешь приписать мои поступки профессиональному соперничеству. Если, по-твоему, я влюблен в миссис Форд и приехал сюда, чтобы украсть для нее Огдена, то, естественно, я сделаю все, чтобы помешать Макгиннису заполучить мальчишку. Ты не обязана смотреть на меня как на союзника только потому, что действуем мы заодно.

– Мы не действуем заодно!

– Так очень скоро будем. Еще одну ночь Бак не станет тратить впустую.

– Я не верю, что ты его видел.

– Как тебе угодно, – бросил я и пошел прочь. Какое мне дело, чему она верит?

День тянулся и тянулся. К вечеру погода внезапно испортилась, как обычно случается в Англии весной. Потоки дождя загнали меня в кабинет.

Было, наверное, часов десять, когда зазвонил телефон.

– Алло, это ты, сынок? – спросил Сэм Фишер.

– Да. Что вам угодно?

– Поговорить. По делу. Можно прийти?

– Если хотите.

– Сразу же выхожу.

Минут пятнадцать спустя я услышал рокот автомобиля. Сквозь деревья сверкнули фары, и вскоре машина, миновав поворот подъездной дороги, затормозила у парадной двери. Вылезла пузатенькая фигура. Я смотрел из окна второго этажа и оттуда же стал говорить:

– Это вы, мистер Фишер?

Он отступил от двери.

– Где вы?

– Это ваша машина?

– Моего друга.

– Не знал, что вы намеревались привезти с собой целую компанию.

– Нас всего трое. Я, шофер и мой друг Макгиннис.

Вероятность того, что Сэм разыщет Бака и заключит с ним союз, приходила мне в голову, и я был готов. Я потверже сжал в руке пистолет.

– Мистер Фишер!

– Да?

– Попросите своего друга, пусть окажет любезность – войдет под свет фонаря и бросит оружие.

Последовала приглушенная беседа. Голос Бака погромыхивал, точно поезд, проходящий под мостом. Просьбу не приняли благосклонно. Погромыхивание сменилось успокаивающим воркованием Сэма. Слов я не разобрал, но догадывался, что Сэм напоминает: пока что цель их – переговоры, а не атака, и пистолеты будут выглядеть лишними. В общем, каковы бы ни были его доводы, они убедили Бака, потому что тот наконец, ссутулясь и бурча, вошел в круг света.

– Добрый вечер, мистер Макгиннис, – поздоровался я. – Рад видеть, что нога у вас в порядке. Не задержу вас надолго. Просто ощупайте свои карманы и выбросьте все пистолеты, а потом – уходите себе с дождя. Во избежание недоразумений сообщаю, что у меня тоже есть пистолет. Сейчас он нацелен на вас.

– Нету у меня оружия.

– Да ладно вам. Сейчас не время для шуточек. Выкидывайте все.

Минутное колебание, и маленький черный пистолет упал на землю.

– Больше нет?

– Я что вам, цельный полк?

– Не знаю, кто вы. Что ж, верю вам на слово. Войдете по одному, подняв руки.

Спустившись, я отпер дверь, держа пистолет наготове. Первым вошел Сэм. С поднятыми руками он походил на епископа, благословляющего паломников, а приторная улыбка усиливала впечатление. Макгиннис, шагавший следом, епископа не напоминал. Он угрюмо бурчал под нос, косо поглядывая на меня.

Я провел их в класс и включил свет. В воздухе мешались самые разные запахи. Пустота будто выявила букет школьных ароматов: чернил, мела, промокашек. Так ночь усиливает аромат цветов. Во время семестра я никогда не замечал, что в классе такой характерный запах. Свободной рукой я закурил сигарету.

– Молодой человек, – тут же приступил к делу Сэм, – мне бы хотелось тебе напомнить, что пришли мы под флагом перемирия. Целиться в нас и кричать «Руки вверх!» неправильно. Я уверен, мой друг Макгиннис согласен со мной.

Он стрельнул глазом на Бака, тот поддержал заявление, сплюнув в камин. Еще при предыдущих разговорах я заметил его любопытный дар облегчать таким способом душу. В молчаливом выражении чувств, если перевести его на обычные словесные стандарты, оратором Бак был весьма красноречивым.

– Мистер Макгиннис со мной согласен! – жизнерадостно объявил Сэм. – Так опустить руки? Можно нам принять позу номер два? Мы ведь пришли для маленького дружеского разговора между джентльменами, а поговорить с тем же успехом можно в менее напряженных позах. Небольшая передышка, мистер Бернс. Можно опустить руки? Спасибо.

Но разрешения ждать он не стал, да оно и не требовалось. Сэм и мелодрама – как масло и вода, смешать их невозможно. Положив пистолет на стол, я сел тоже. Бак бросил тоскливый взгляд на оружие. Сэм уже сидел и смотрелся так уютно, так по-домашнему, что я почти счел за упущение с моей стороны, что не предложил приятной компании хересу и печенья.

– Итак, – начал я, – чем могу служить?

– Сейчас объясню, – тут же встрепенулся Сэм. – Как ты уже, конечно, догадался, мы с мистером Макгиннисом стали партнерами. Объединенная компания «Золотце».

– Догадался. И что?

– Разумное партнерство – душа бизнеса. Мы с мистером Макгиннисом были конкурентами, но оба увидали: созрел момент для искренней улыбки, сердечного рукопожатия, в общем – для союза. И сформировали, сынок, крепкую команду. Специализация моего партнера – действие. Я обеспечиваю стратегию. Зачем же дурить?

– Вы считаете, что непременно победите?

– А то!

– Тогда зачем беспокоиться и приходить на встречу со мной?

Видимо, я облек в слова мысль, давно досаждавшую Макгиннису.

– Вот это точно! – вскричал он. – А я что тебе твердил? Какая в этом польза? Чего зазря тратить время? Чего мы тут рассусоливаем? Давай дело делать!

Сэм махнул рукой, как лектор, иллюстрирующий свои доводы.

– Вот видишь! Человек действия. Ему подавай заварушки. Он напрашивается на них, так и набрасывается. Ну а я предпочитаю мир. Зачем суетиться, когда можно получить то, что хочешь, спокойно? Таков мой девиз. Вот потому мы и пришли. Предложение прежнее. Мы здесь, чтобы купить тебя. Да, помню, ты отказался от моего предложения. Но все меняется. Правда, теперь твои акции упали. Теперь мы уже не сможем взять тебя в долю. Сейчас мы предлагаем только комиссионные. В данный момент позиция у тебя по виду вроде как крепкая. Ты в доме, мальчишка у тебя. Но на самом деле все это – пшик. Мы могли бы захватить его в пять минут, если б пошли в открытую атаку. Но мне кажется, в шумихе нет необходимости. Мы, конечно, победим, если дойдет до сражения. Хотя, с другой стороны, у тебя – пистолет и, пожалуй, кого-то из нас и ранят. Зачем же это, если можно все уладить миром? Так как, сынок?

Макгиннис зарокотал, рвясь высказаться, но Сэм утихомирил его взмахом руки и вопросительно обратил на меня карие глаза.

– Пятнадцать процентов.

– Надо же! Раньше было пятьдесят на пятьдесят.

– Бизнес – штука суровая.

– Бизнес! Да это грабеж чистейшей воды!

– Пятнадцать процентов – потолок. Да и на это-то нелегко было уломать Бака. Он отбрыкивался, как мул.

Бак пошаркал ногами и с неприязнью оглядел меня. Само собой, трудно относиться по-доброму к человеку, который сломал тебе ногу. По всей видимости, похоронить прошлое Макгиннис желанием не горел.

Я поднялся.

– Что ж, сожалею, что ваши хлопоты пропадают даром. Позвольте проводить вас. По одному, пожалуйста.

Сэм опечалился.

– Так что, ты отвергаешь предложение?

– Да.

– Минуточку. Давай все проясним. Ты понимаешь, против чего идешь? Не думай, что сражаться придется только с Баком и со мной. Остальные ребята ждут наготове. Та же шайка, что и в тот вечер. Будь же разумным, сынок. У тебя нет ни одного паршивого шанса. Не хотелось бы мне, чтобы ты пострадал. А ведь никогда не угадаешь, что может случиться. У ребят на тебя пребольшущий зуб из-за твоих проделок тем вечером. Не стал бы я на твоем месте ломаться как идиот, сынок. Ну, честно!

В голосе у него слышалась добрая нотка, которая тронула меня. Между нами установилась странная дружба. Он жаждал провернуть сделку, но искренне огорчался, что мне могут причинить вред. Я видел, что он вполне искренне уверен, что я в глухом тупике, а мои шансы против «Объединенной компании» микроскопически малы. При их очевидных преимуществах ему наверняка стоило немалых трудов убедить своих союзников. Но он проглядел одно – телефон. То, что Сэм допустил такую промашку, удивило меня. Будь это Бак, я бы еще понял. Разум Бака вполне мог подкачать. Но от Сэма я ожидал большего, тем более что телефон звонил без конца. Он сам воспользовался им всего полчаса назад.

Я цеплялся за мысль о телефоне. Она подпитывала твердую уверенность игрока с тайным козырем в кармане. Ситуация все равно в моих руках. Полицию здорово переполошил предыдущий налет Макгинниса. Стоит мне позвонить – а я собирался позвонить сразу же, как только закроется дверь за послами, – медлить они не станут. На этот раз пришлют не только констебля Джонсона и инспектора Бонса. Несметные тучи рьяных помощников кинутся нам на выручку.

С такими мыслями я ответил Сэму любезно, но твердо:

– Мне жаль, что я так у них непопулярен, но все равно… – И я указал на дверь.

Эмоции, требовавшие выражения в словах, вскипели в Макгиннисе. Он с рычанием прыгнул вперед, но тут же отступил, увидев мой верный пистолет.

– А ну-ка! Слушай, ты! Ты будешь…

Сэм-миротворец потянул его за локоть:

– Угомонись, Бак! Шагаем быстро.

Бак заколебался было, но все-таки позволил увести себя. Мы вышли из классной комнаты в том же порядке, как вошли.

Восклицание на лестнице заставило меня оглянуться. Над перилами наклонилась Одри. Лицо ее было в тени, но по голосу я понял, что наша маленькая процессия поразила ее, чему ничуть не удивился. Бак субъектом был живописным, а его привычка бурчать на ходу под нос весьма настораживала посторонних.

– Добрый вечер, миссис Шеридан, – вкрадчиво поздоровался Сэм.

Одри не ответила. Она не могла оторвать взгляда от Бака.

Я распахнул парадную дверь, и они вышли. Автомобиль по-прежнему урчал мотором на подъездной дороге. Пистолет Бака исчез. Наверное, его подобрал шофер. Предположение подтвердилось несколько секунд спустя. Не успела машина тронуться, как раздался сухой треск и в стену справа от двери вонзилась пуля. Я мигом скакнул в холл, чуть ли не перекувыркнувшись в воздухе. Хотя я и был готов к насилию и стрельбе, именно в этот момент я совсем не ждал выстрела и неприятно удивился. Захлопнув дверь, я запер ее на засов. С крайним раздражением я обнаружил, что у меня дрожат пальцы.

Одри уже спустилась и стояла рядом со мной.

– Вот, выстрелили в меня, – пожаловался я.

При свете коридорной лампы я увидел, что Одри совсем бледная.

– Но промахнулись на милю. – Нервы мои все еще ходили ходуном, и говорил я отрывисто. – Не бойся.

– Я не… не испугалась, – неубедительно заверила она.

– А я – очень. – У меня тон был очень даже убедительный. – Так все внезапно. К такому следует привыкать постепенно. В следующий раз буду настороже.

Я направился к лестнице.

– Куда ты?

– Звонить в полицию.

– Питер…

– Да?

– Это был тот… тот человек?

– Да, это был Бак Макгиннис. Они с Сэмом стали партнерами.

Одри колебалась.

– Прости, – наконец сказала она.

Я был уже на середине лестницы. Остановившись, я оглянулся через перила.

– За что?

– Я тебе днем не поверила.

– Да ничего. – Я старался напустить безразличие, потому что опасался, как бы не подкралась коварная дружба. Загнав себя на позиции безразличной враждебности, я предугадывал наступление прежнего хаоса, если позволю себе расслабиться. Подойдя к телефону, я снял трубку.

Деревенских телефонисток отличает некоторая неторопливость, и то, что меня не сразу спросили, какой номер мне нужен, поначалу не встревожило меня. Подозрение закралось, я думаю, после того, как осталось без ответа третье «алло». Промедления случались и прежде, но таких долгих не бывало.

Я ждал не меньше двух минут, но наконец понял правду. Бросив трубку, я обессиленно прислонился к стене и постоял с минуту, ошеломленный. Меня точно стукнули по голове. Даже думать я был не в состоянии, и наконец, немного опомнившись, расслышал голос Одри:

– Что такое? Они что, не отвечают?

Любопытно, как реагирует ум, когда стараешься ради кого-то. Если бы нужно было заботиться только о себе, мне потребовалось бы гораздо больше времени, чтобы совладать с собой. Но необходимость спокойно сообщить правду и помочь выстоять ей укрепила меня. Я обнаружил, что вполне хладнокровно размышляю, как получше сообщить девушке о случившемся.

– Понимаешь… – начал я.

– Что? – быстро перебила она меня. – Ты не можешь добиться ответа?

Я помотал головой. Мы молча смотрели друг на друга. Одри быстрее меня сообразила, что произошло.

– Они перерезали провода?

Я опять поднял трубку и опять крикнул «алло». Ответа не последовало.

– Боюсь, что да.

Глава XV

1

– Что будем делать? – спросила Одри.

Она смотрела на меня с надеждой, словно на кладезь мудрости.

Голос звучал ровно, страха в нем не слышалось. Женщины всегда сохраняют мужество, когда у них есть полное основание проявить слабость. Это частица их непредсказуемости. Сейчас определенно был тот самый случай. Дневной свет принесет нам помощь – вряд ли даже Бак решится вести осаду днем, когда ему может помешать тележка торговцев; но, пока темно, мы абсолютно отрезаны от мира.

Оборвалась наша единственная связь с цивилизацией. Даже будь вечер потише, все равно ни единого шанса, что шум нашей битвы достигнет ушей кого-то, кто может прийти на помощь. Как и сказал Сэм, энергия Бака, соединенная с его стратегией, – комбинация сокрушительная.

В широком смысле для осажденных открыты лишь два пути: оставаться на месте или удрать. Я обдумывал второй.

Вполне вероятно, что Сэм с напарником отбыли на машине за подкреплением, временно оставив горизонт чистым. В таком случае, сбежав немедленно, мы сумеем незаметно проскользнуть по территории школы и добраться в безопасности до деревни. В поддержку такой уловки говорило то, что в машине сидели только шофер и два посла. Остальная шайка ждет, по словам Сэма, в полной боевой готовности, на случай если мы не придем к соглашению. Ждут они где-то в штаб-квартире Бака, а она располагается скорее всего в каком-то коттедже на дороге. Пожалуй, до начала атаки нам удастся удрать.

– Огден в постели? – спросил я.

– Да.

– Пожалуйста, сбегай, разбуди его и приведи сюда как можно скорее.

Я напряженно вглядывался в окно, но различить что-то было невозможно. Дождь лил как из ведра. Будь даже на подъездной дороге толпа людей, они все равно остались бы для меня невидимы.

Скоро вернулась Одри, за ней плелся Огден. Он зевал во весь рот, скорбно, как и положено страдальцу, которого растолкали от крепкого сна.

– Ну, что еще?

– Послушай, – начал я, – Бак Макгиннис и Ловкач Фишер пришли за тобой. Они сейчас рядом с домом. Не пугайся.

Он насмешливо фыркнул:

– Это мне, что ль, пугаться? Меня они не тронут. А откуда вы знаете, что это они?

– Оба только что заходили ко мне. Человек, который называл себя Уайтом, на самом деле Сэм Фишер. Он весь семестр ждал случая похитить тебя.

– Уайт! Так он и есть – Сэм Фишер? – Огден восхищенно поцокал. – Слушайте-ка, во молоток!

– Они отправились за остальной шайкой.

– А чего вы копов не вызвали?

– Похитители перерезали телефонный провод.

Мальчишку это только позабавило и восхитило. Он широко ухмылялся, маленький негодяй.

– Точно, молоток! – повторил Огден. – Вот уж ловкач! На этот раз он меня похитит. Держу пари на никель, победит он!

Меня его реакция злила. Он, причина всех треволнений, воспринимает все как спортивное состязание, устроенное ради его потехи! Что бы ни случилось со мной, ему ничего не грозит, но это меня мало утешало. Считай я, что мы друзья по несчастью, то смотрел бы на толстого паршивца дружелюбнее. Но теперь я едва удерживался, чтобы его не стукнуть.

– Если уходить, то лучше не терять времени, – подсказала Одри.

– Думаю, попробовать стоит.

– Что такое? – всполошился Золотце. – Куда еще уходить?

– Мы хотим выбраться через черный ход и попытаться ускользнуть в деревню.

Комментарий Золотца был короткий и деловитый. Он не стал смущать меня похвалами моему стратегическому гению.

– Что за идиотство! В такой-то дождина? Нет уж, сэр.

От этого нового осложнения я взорвался. При планировании маневров я принимал как само собой разумеющееся, что участвовать Огден станет послушно и охотно. Теперь я смотрел на него как на лишний багаж, обузу для отступающей армии. Вдобавок, заметьте, еще и бунтовщика. Взяв мальчишку за шиворот, я как следует встряхнул его, дав выход своим чувствам. И оказалось, поступил умно. Такой довод он понял.

– Ой, да ладно! – буркнул он. – Как хотите. Пойдемте. Но, по мне, все равно это дурость несусветная!

Даже если бы ничего больше не случилось, хватило бы и отношения Золотца, чтобы погубить наше бегство. Важнее всего для победы даже самую слабенькую надежду воспринимать с энтузиазмом; Огден же с самого начала подрывал акцию унынием. Раздраженный, сонный, мальчишка ругательски ругал все кряду. Пока мы шли к задней двери, он не уставал сыпать оскорбительными замечаниями. Я едва угомонил его перед тем, как тихонько отодвинул засов на двери, но он уже столько наговорил, что пыл мой окончательно угас. Не знаю, какой эффект произвело бы на Наполеона, если бы его армия – скажем, перед Аустерлицем – называла его маневры «идиотизмом», а его самого «чурбаном» и «олухом». Черный ход «Сэнстед-Хауса» выходил на узкий, мощенный плитками двор, закрытый со всех сторон, кроме одной. Налево располагался сарайчик, где хранился уголь, – приземистое строение, похожее на амбар; направо – стена, возведенная по чистой прихоти архитектора. Никакой цели я так и не смог обнаружить, кроме той, что там устроился кошачий клуб.

Сегодня вечером, однако, я благодарил небо, что эта стена есть. Она послужит нам удобным прикрытием. Прячась за ней, мы сможем обогнуть угол сарайчика, потом войдем в конюшенный двор и, сделав крюк через футбольное поле, избежим захода на дорогу. Именно дорога, по моему мнению, представляла наиболее опасную зону.

Нытье Золотца, которого мне временно удалось утихомирить, возобновилось с новой силой, когда, врываясь в открытую дверь, нас стал поливать дождь. Что и говорить, не самый идеальный вечер для прогулок. В конце двора ветер задувал в простенок, узкий, как ущелье, с удвоенной силой. Местечко напоминало Пещеру Ветров под Ниагарским водопадом, и впечатление усиливалось из-за потоков воды, льющихся нам на голову. Золотцу все это показалось неприятным, о чем он, не таясь, и заявил.

Мне кое-как удалось вытолкнуть его под дождь, несмотря на все его протесты, и мы начали пробираться через двор. На полпути к первому важному пункту – углу сарая – я остановил экспедицию. Наступило минутное затишье, и я воспользовался случаем, чтобы прислушаться.

Откуда-то из-за стены, близко к дому, донесся приглушенный рокот автомобиля. Возвращалась осаждающая команда.

Терять времени было нельзя. Очевидно, возможность нашего побега еще не пришла в голову Сэму, не то он вряд ли оставил бы дверь без охраны. Но со своей обычной проницательностью он, несомненно, очень скоро исправит ошибку, так что свобода действий исчислялась буквально минутами. Стало быть, надо как можно скорее добраться до конюшенного двора. Как только мы окажемся там, считай, линию врага мы миновали.

Отвесив пинок Огдену, который выказывал склонность к беседам о погоде, я двинулся дальше, и мы благополучно добрались до угла сарайчика.

Теперь мы достигли в нашем походе по-настоящему опасной стадии. Достроив стену до этого угла, архитектор явно утомился. Стена внезапно оборвалась, предоставляя нам пересечь полдюжины ярдов по открытой площадке. Нас уже ничто не загораживало от посторонних взглядов. К тому же здесь закончилась и плитка двора, открытую площадку покрывал гравий. Значит, даже если нам удастся в темноте проскочить площадку незамеченными, есть риск, что нас услышат.

Подоспела минута для озарения, и я терпеливо дожидался его, когда случилось нечто, избавившее меня от проблем. Изнутри сарайчика послышался хруст угля, и через квадратное отверстие в стене, предназначенное для столь мирной цели, как вынимать мешки, выбрались двое. Щелкнул выстрел. С дороги послышался ответный крик. Мы очутились в ловушке.

Я недооценил Сэма. Он не упустил возможности побега через черный ход. В кризисные минуты исход дела решают случайности. Отверстие, через которое выпрыгнули эти двое, находилось едва ли в двух ярдах позади того места, где стояли мы. Выпрыгни они удачно да приземлись на ноги, то оказались бы рядом с нами, мы и шагу шагнуть не успели бы. Но фортуна распорядилась иначе: пылкое рвение перевесило осмотрительность, и первый из двух, задев ногой за деревянную стену, упал на четвереньки, а второй, не в силах притормозить, приземлился ему на спину и, судя по сдавленному воплю, лягнул его в лицо. Пока они падали, я сумел выстроить план и исполнить его.

– На конюшни!

Я прокричал это Одри, одновременно подхватив Золотце. Она поняла – ведь погубить нас могла бы и секунда, – вмиг нагнала меня, мы побежали по открытой площадке, и оказались в конюшне, прежде чем в темноте смутно замаячил первый из шайки. Половинка деревянных ворот была открыта, другая послужила нам прикрытием. Они стреляли на бегу, наугад, я думаю – было слишком темно и вряд ли они нас видели. Две пули вонзились в ворота, третья угодила в стенку над нашими головами и рикошетом улетела в ночь. Прежде чем они успели выстрелить снова, мы уже вбежали на конюшню и захлопнули за собой дверь. Опустив Золотце на пол, я стал быстро задвигать тяжелые засовы. По плитке прогрохотали шаги и смолкли у двери. Ударилось о створки тяжелое дерево, и наступила тишина. Первый раунд был окончен.

Конюшни эти, как и в большинстве английских деревенских домов, в пору расцвета «Сэнстед-Хауса» были его славой и гордостью. Какими бы недостатками ни грешили британские архитекторы той поры, при постройке конюшен они никогда не позволяли себе работать спустя рукава. Их строили крепкими, прочными, стены могли выдержать натиск непогоды, а заодно и людей, потому что Буны в те времена были крупными лошадниками; тогда люди с деньгами не разменивались по мелочам и благоразумно заботились, чтобы конюшня, где содержался фаворит, была настоящей крепостью. Стены толстенные, дверь прочная, окна забраны решетками. Лучше убежища мы вряд ли могли найти.

При мистере Эбни конюшни утратили свое первоначальное предназначение. Их разделили на три отсека солидными перегородками. Один превратился в спортзал, другой – в плотницкую мастерскую, а третий, в котором находились мы, остался конюшней, хотя ни одна лошадь и копытом сюда не ступала. Этот отсек наш слуга приспособил для чистки обуви, и кормушки, где когда-то хранился корм для лошадей, теперь были отданы под кисти, щетки и банки с ваксой. Туда, где когда-то звучало эхо фаворитских копыт, ставили велосипеды. Пошарив между щетками и банками, я нашел огарок свечи и запалил его. Я рисковал, конечно, но было необходимо осмотреть помещение. Никогда раньше я не давал себе труда осматривать конюшню, а мне требовалось изучить ее географию.

Вполне удовлетворенный увиденным, я задул свечу. Единственные два оконца очень маленькие, находятся высоко и забраны частой решеткой. Даже если враг и станет стрелять через них, мы сумеем укрыться в десятке дальних уголков. А что лучше всего, даже если дверь и падет под ударами нападавших, у нас остается вторая линия защиты – чердак. Туда надо забираться через люк, по лестнице, приставленной к задней стенке. Обстоятельства благоприятствовали нам, загнав нас в неприступное убежище.

После завершения осмотра до меня дошло, что Золотце все еще причитает и жалуется. Видимо, выстрелы подстегнули его нервные центры, потому что ленивое нытье, каким в более счастливые минуты он комментировал жизненные обстоятельства, сменилось резкой энергичной бранью:

– В жизни не видал такого дурацкого похищения! Что себе думают эти идиоты? Палят в нас! Пуля-то прошла в дюйме от моей головы. Могла ведь и убить меня! Черт, и вымок я насквозь! Точно простуду схвачу. Ну, точно. А все из-за вашей глупости. К чему было тащиться сюда? Чего дома не сиделось?

– В доме мы не продержались бы и пяти минут, – возразил я. – А здесь мы можем держать осаду.

– Да кому это нужно? Мне, что ли? Что за важность, если меня и похитят? Мне лично начхать. Вот как выйду сейчас через эту дверь, и пускай меня похищают! Так моему папочке и надо. Не будет отсылать меня из дома в разные там чертовы школы. Зачем ему это понадобилось? Мне и дома хорошо. Я…

Громкий стук в дверь перебил поток его красноречия. Антракт закончился, начался второй раунд.

Сейчас, когда я задул свечу, мрак в конюшне стоял непроглядный, а сочетание шума и темноты всегда действует на нервы. Оставайся я спокойным, я бы попросту наплевал на эти удары. Судя по шуму, били каким-то деревянным орудием, как выяснилось потом – молотком из плотницкой. Дверь осталась бы в целости и без моего вмешательства. Для необстрелянного новичка, однако, сохранять хладнокровное бездействие – наитруднейший подвиг. Шум меня раздражал, я преувеличивал его значимость. Мне казалось, этому немедля нужно положить конец.

Минутой раньше я посадил синяк на голень, стукнувшись о пустой упаковочный ящик, валявшийся вместе с другим хламом на конюшне. Теперь я ощупью нашел ящик и, бесшумно поставив под окно, залез на него и выглянул. Найдя задвижку у окна, я приподнял раму. Снаружи ничего не было видно, но стуки стали явственнее. Просунув руку через решетку, я наугад выстрелил. В практическом смысле поступок имел свои изъяны. Выстрелы и вблизи вряд ли угодили бы в невидимую цель. Но как символ они произвели изумительный эффект. Двор вдруг наполнился трассирующими пулями. Ударив о плитку двора, пули отскакивали, отбивая кирпичи у дальней стены, и, отрикошетив от нее, разлетались по всем направлениям. В общем, вели себя в манере, способной обескуражить самое мужественное сердце.

Осаждающая сторона не стала задерживаться, чтобы поспорить. Нападавшие бросились врассыпную. Я слышал, как цокают каблуки по всем направлениям компаса. Еще несколько секунд, и воцарилась тишина, нарушаемая лишь шуршанием дождя. Второй раунд получился коротким, едва заслуживавшим названия раунда. Как и первый, закончился он целиком и полностью в нашу пользу.

Я спрыгнул с ящика, пыжась от гордости. У меня не было никакого опыта, и, однако, я провел бой как настоящий ветеран. Да, у меня есть полное право чувствовать себя победителем. Я снова зажег свечу и покровительственно улыбнулся гарнизону. Золотце, сидя на полу, слабо хватал ртом воздух. Он даже на минутку умолк. Одри в дальнем углу выглядела бледной, но спокойной. Ее поведение было безупречным. Держалась она со спокойным мужеством, завоевавшим мое восхищение. Она вела себя именно так, как и положено в критической ситуации. С таким храбрым, сверхкомпетентным командиром, как я, ей только и требовалось ждать и не мешаться под ногами.

– Я никого не ранил, – объявил я, – но противники разбежались, как кролики. Теперь они уже за пределами Хэмпшира.

И я снисходительно рассмеялся. Я мог позволить себе снисходительно посмеяться над врагом.

– А они вернутся?

– Возможно. В таком случае… – я пощупал левый карман куртки, – мне лучше приготовиться. – Я пощупал правый карман. – Н-да, приготовиться, – тупо повторил я. Меня прошиб липкий пот. Голос мой поник – ни в одном кармане не оказалось ни единого патрона, а я-то считал, что их полным-полно. В минуты крайнего волнения любой может оплошать. Я допустил промах: забыл свои боеприпасы.

2

Хотелось бы мне верить, что утаил я это открытие лишь из-за благородного желания избавить своих спутников от лишнего беспокойства. Но боюсь, что моя скрытность диктовалась иным – я содрогался от одной мысли, что Золотце прознает о моей слабоумной небрежности. Даже во времена опасности человек подвержен слабостям, и я знал, что не в силах выносить его комментариев. Если он уже позволял себе нотки раздражительности, то воображение никло, тщась представить, на какие вершины язвительности он воспарит, стоит мне открыть правду. Я постарался поправить ситуацию веселым оптимизмом.

– Они уже не вернутся, – убежденно заявил я, пытаясь поверить этому сам.

Золотце, как обычно, отпустил раздражающее замечание.

– Тогда давайте выбираться отсюда, – потребовал он. – Неохота мне торчать всю ночь в этом проклятом леднике. Я простужусь, у меня слабая грудь. Если вы так уверены, что спугнули их, давайте сматываться.

Заходить настолько далеко я не решался.

– Может, они где-то поблизости. Прячутся.

– Ну и что? Пускай похищают меня! Мне-то что!

– Думаю, все-таки лучше выждать, – заметила Одри.

– Конечно, – подхватил я. – Безумие выходить отсюда сейчас.

– Кхе-кхе-кхе, – жалостно покашлял Огден и с этой минуты не переставал надсадно кашлять.

Я, конечно, всерьез не надеялся, что моя демонстрация положила конец осаде. Я угадывал, что это всего лишь перерыв перед возобновлением вражеских действий. Я слишком хорошо знал целеустремленность Макгинниса, чтобы вообразить, будто он откажется от цели из-за нескольких выстрелов наугад. Впереди у него целая ночь, рано или поздно он вернется. Рассудил я верно. Нудно и томительно текли минуты, враг все не появлялся, но потом, карауля у окна, я услышал шаги, пересекающие двор, и тихие осторожные голоса. Сражение возобновлялось.

Яркий свет проник в окошко, отбросив широкий круг на потолок. Сообразить, что происходит, было нетрудно. Они сходили к автомобилю и притащили одну фару – коварный ход, в котором я угадал руку Сэма. Обезопасив таким образом опасное место, они с безудержной яростью возобновили атаку. Молоток заменили каким-то орудием поувесистее, железным на этот раз. Скорее всего разводным ключом от машины. Орудие грозное, даже крепкая дубовая дверь содрогалась под ударами. Полетели щепки, и я решил – пришло время отступить на вторую линию укреплений. Сколько выдержит дверь, сказать трудно, но я сомневался, что дольше нескольких секунд.

Я вновь зажег свечу, потушенную из соображений экономии, и, поймав взгляд Одри, дернул головой, показывая на лестницу.

– Пойдешь первой, – прошептал я.

Огден, пронаблюдав, как она исчезла в люке, с самым решительным видом повернулся ко мне:

– Если думаете, что заставите и меня подняться, то здорово промахнулись. Я останусь сидеть тут. Пускай ворвутся и забирают меня. Устал я от ваших глупостей.

На словесный спор времени не было. Схватив его в охапку (он лягался), я поволок его по лестнице и втолкнул в люк. Огден испустил свой фирменный заливистый визг. Это вдохновило нападавших, точно пение горна. С удвоенной силой посыпались на дверь удары.

Я взобрался по лестнице и сам опустил за собой крышку люка. Воздух на чердаке был душный и затхлый, пахло скошенным сеном. Не то местечко, какое человек выберет по доброй воле, чтобы посидеть и отдохнуть. Слышалось шуршание, по ветхому полу прошмыгнула крыса, Одри сдавленно вскрикнула, а Золотце с отвращением буркнул: «Тьфу, дрянь!» Какие бы достоинства ни имело это убежище в качестве крепости, мерзостным оно было, вне сомнений, дальше некуда.

Удары в дверь переросли в крещендо. Совсем скоро раздался треск, от которого сотрясся пол, на котором мы сидели, а наши соседи-крысы, точно обезумев, в страшном смятении, засновали взад-вперед. Сквозь многочисленные щели и трещины, проделанные временем в старых досках, просочился свет автомобильных фар. Почти посередине зияла большущая дыра, ставшая своего рода прожектором, что позволило нам в первый раз разглядеть место, где мы укрылись. Чердак был высокий, просторный. Крыша находилась футах в семи над нашими головами. Я мог бы выпрямиться во весь рост без всяких затруднений.

В действиях противника наступило затишье. Тайну нашего исчезновения враг разгадал быстро – почти немедленно лучи фары сдвинулись и заиграли на крышке люка. Я услышал, как кто-то взбирается по лестнице, крышка слабо заскрипела, когда ее толкнули. Я занял позицию рядом, готовый, если засов поддастся, защищаться как смогу рукояткой пистолета, моего единственного оружия. Но засов, хотя и ржавый, держался крепко, и человек опять спрыгнул на пол. До нас доносились только обрывки шепота и больше ничего.

Вдруг раздался голос Сэма:

– Мистер Бернс!

Молчанием ничего не выиграешь, и я откликнулся:

– Да?

– Может, хватит? Вы здорово нас погоняли за наши денежки, но вы же сами понимаете, теперь вы попались. Очень мне не по нутру, если тебя ранят. Спускайте малыша, и разбегаемся.

Сэм умолк.

– Ну? – наконец не выдержал он. – Чего не отвечаете?

– А я ответил.

– Да? Что-то не слыхал.

– Я улыбнулся.

– То есть ты намерен упорствовать? Не глупи, сынок. Парни и так уже злятся на тебя как звери. Чего ради наживать неприятности? Вы у нас в кармане. Понял я про этот твой пистолет. Я заподозрил, что произошло, и смотался в дом. Все правильно, патроны там. Забыл ты их прихватить. Так что, если собираешься блефовать и грозить пистолетом, – забудь!

Разоблачение вызвало эффект, какого я и опасался.

– Вот так тупизм! – едко воскликнул Огден. – Нет, надо было остаться в доме. Теперь-то вы согласны покончить с этой ерундой? Давайте спустимся и сдадимся. Отдохнем наконец спокойно. Я точно пневмонию заработаю.

– Вы совершенно правы, мистер Фишер, – откликнулся я. – Но не забудьте, пистолет у меня все-таки еще есть, пусть даже и без патронов. Первый, кто попытается подняться сюда, свалится с головной болью.

– Ай, сынок, не стал бы на это полагаться! Будь умником, а? Нам надоело ждать.

– Ничего, подождете.

В спор врезался голос Бака, бормоча что-то совершенно неразборчивое. Ясно было только – разъярен он донельзя.

– Ладно, – услышал я послушный возглас Сэма, а потом опять наступила тишина.

Я зорко следил за крышкой люка. Воодушевленный, я решил, что осаждавшие признали поражение.

Вряд ли Сэм и вправду так уж печется о моем благополучии, думал я, и ошибался – вскоре я убедился, что говорил он искренне. Положение наше, хотя я этого и не понимал, действительно было безнадежно по той простой причине, что, как почти у всех позиций, у нашей был не только передний край. Оценивая возможность атаки, я полагал, что последовать она может только снизу, совершенно упуская из виду, что у чердака имеется и крыша.

Услышав шарканье по черепице над моей головой, я обратил внимание на этот опасный пункт. Последовал грохот тяжелых ударов, и я понял, что Сэм сказал правду. Мы терпели поражение.

Меня слишком ошеломила внезапность атаки, и я был не в состоянии выстраивать никаких планов. Да и что я мог предпринять? Безоружный, беспомощный, я ждал неизбежного.

События разворачивались быстро. На деревянный пол сыпалась штукатурка. До меня смутно доносилось бормотание Золотца, но я не вслушивался.

В крыше появилась дыра, все расширяясь. Я слышал тяжелое кряхтенье человека, отдиравшего черепицу. Потом наступила кульминация, а за ней – разрядка, да так стремительно, что они, в сущности, произошли одновременно. Я увидел, как атакующий на крыше осторожно приладился к дыре, сгорбившись, точно обезьяна, и в следующий момент прыгнул. Когда его ноги коснулись пола, раздался оглушительный треск, взметнулось облако пыли, и он исчез.

Подо мной изношенные доски прогибались, а под его напором рухнули. Засиял широким озером посреди пола свет лампы, прежде лишь узкими лучиками просачивавшийся сквозь щели.

В конюшне поднялась суматоха. Герой несчастья душераздирающе стонал, на что у него явно имелись веские причины: я не знал масштабов его увечий, но с такой высоты человек не грохается безнаказанно. И тут грянуло новое странное происшествие этого вечера. Я уже какое-то время не уделял Огдену должного внимания: меня отвлекали другие, более насущные проблемы. А потому его поступок оказался для меня полнейшим и сокрушительным сюрпризом.

Я осторожно продвигался к рваной дыре в надежде увидеть, что творится внизу, когда позади меня, совсем рядом, завизжал Золотце: «Это я, Огден Форд! Я прыгаю!» – и без дальнейших предупреждений перевалился через край.

Манну, упавшую с небес в пустыне, вряд ли встретили так радостно. Воздух зазвенел от восторженных воплей. Кто-то чересчур пылко выплеснул восторг, разрядив в потолок пистолет, к моей крайней тревоге: место, выбранное мишенью, находилось всего в футе от моих ног. Потом похитители всей гурьбой двинулись к выходу, по-прежнему радостно гомоня. Сражение было закончено.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я сумел что-то сказать. Может, несколько минут. Я застыл, как в столбняке, ошеломленный быстротой, с какой разыгрались финальные этапы драмы. Уделяй я Золотцу больше внимания, я бы догадался, что тот только и поджидает удобного случая; но мне такая вероятность и в голову не приходила. Теперь меня просто оглоушило.

Вдалеке послышался шум отъезжающего автомобиля. От рокота мотора я очнулся.

– Что ж, можно и уходить, – тускло проговорил я, зажег свечу и поднял ее. Одри стояла у стены с бледным, застывшим лицом. Подняв крышку люка, я спустился вслед за ней по лестнице. Дождь прекратился, высыпали звезды. После духоты чердака свежий влажный воздух показался упоительным. На минутку мы приостановились, зачарованные покоем и мирной тишиной ночи. Тут, совершенно неожиданно, Одри разрыдалась. Я растерялся. Никогда прежде я не видел ее в слезах. Раньше Одри встречала удары судьбы со стоическим безразличием, которое то привлекало, то отталкивало меня в зависимости от настроения. Я воспринимал это ее качество и как отвагу, и как бесчувственность. В прежние дни такое поведение немало способствовало барьеру между нами. Девушка казалась мне отстраненной, к ней невозможно было приблизиться. Наверное, подсознательно подобный стоицизм оскорблял мой эгоизм – значит, в минуты трудностей она может выстоять и без моей поддержки.

И вот барьер упал. От прежней независимости, почти агрессивности не осталось и следа. Мне открылась новая Одри. Она беспомощно рыдала, безвольно опустив руки, глаза пусто смотрели в пространство. Такая вся беззащитная, такая сломленная; вид ее резанул меня как ножом.

– Одри…

Ночь была очень тихой. В лужицах между выщербленными плитками поблескивали звезды. Тишину нарушало только размеренное капанье воды с деревьев.

Огромная волна нежности смыла в моей душе все, кроме Одри. Внезапно рухнули все преграды, которые с того вечера, когда наши жизни столкнулись вновь после пяти долгих лет, сдерживали меня, душили, затыкали мне рот. Я забыл Синтию, свои обещания, все на свете.

– Одри!

Девушка очутилась в моих объятиях, прильнула ко мне, тихонько повторяя мое имя. Темнота облаком окутывала нас. А потом, выскользнув из моих объятий, Одри исчезла.

Глава XVI

В моих воспоминаниях о той странной ночи зияют огромные прорехи. С необычайной яркостью припоминаются мелкие инциденты, о каких-то долгих часах я не помню ничего. Что я делал, куда ходил – припомнить не могу. Мне кажется, когда я оглядываюсь назад, что я бродил и бродил до самого утра. Однако когда наступил день, я по-прежнему находился на территории школы. Возможно, я метался кругами, как раненое животное, утратив счет времени.

Внезапно проклюнулась заря – свет мгновенно сменил ночь. Вокруг непроглядная темень, а потом я оглянулся – и уже настал день. Правда, безрадостный, похожий на де кабрьский вечер. Я понял, что очень замерз, устал, измучился.

На душе у меня было под стать погоде – та же хмурь и пасмурность. Совесть можно вроде как прогнать, но она, неотъемлемая часть твоей натуры, все равно вернется. Моя незаметно прокралась обратно вместе с дневным светом. Мне предстояло расплачиваться за выпавший мне час свободы.

За свой эгоизм я расплатился сполна. Я не видел выхода. Ночью меня подстегивало ликование, но теперь наступило утро, мечты уступили фактам. Мне следовало трезво взглянуть в реальное будущее.

Присев на пенек, я зарылся лицом в ладони. Должно быть, я заснул, потому что, когда я опять поднял глаза, день разгорелся ярче. Вся унылость развеялась. Весело синело небо, заливались трелями птицы. Только через полчаса в голове у меня проступили начатки плана. Оценивать свое положение честно и четко, находясь под колдовским очарованием Одри, я не брался.

Та часть души, которая сражалась за верность Синтии, пасовала перед ним. Меня тянуло в Лондон. Там я смогу подумать на свободе, хладнокровно разобраться в ситуации и принять решение.

Развернувшись, я зашагал к вокзалу. Сколько сейчас времени, определить я мог очень приблизительно. Сквозь деревья ярко светило солнце, но на дороге за школьным двором не было видно никаких признаков рабочего дня.

Когда я добрался до станции, пробило половину шестого. Сонный носильщик сообщил мне, что поезд на Лондон, почтовый, будет в шесть.


В Лондоне я оставался два дня, а на третий отправился в Сэнстед повидаться с Одри в последний раз. Я принял решение. Я заметил ее на подъездной дороге неподалеку от ворот. Она обернулась на мои шаги, и когда я увидел ее лицо, то понял, что борьба, о которой я столько передумал, мне только предстоит.

Меня поразил ее вид – лицо бледное, вокруг рта усталые морщинки. Я не мог выговорить ни слова. Что-то душило меня, и снова, как в ту ночь на конюшне, мир и все окружающее уплыли в бесконечную даль.

Молчание нарушила Одри.

– Питер, – почти беззвучно произнесла она.

Мы пошли вместе.

– Ты ездил в Лондон?

– Да. Вернулся сегодня утром. Я ездил туда подумать.

– Я тоже много думала, – кивнула она.

Остановившись, я начал прорывать ногой канавку в мокром гравии. Слова никак не шли с языка. Снова заговорила Одри – быстро, но тускло и безжизненно.

– Давай, Питер, забудем, что случилось. Мы были тогда сами не свои. Я устала, испугалась. Тебе стало меня жалко. У тебя тоже были натянуты нервы. Но все это пустое! Давай забудем!

– Нет, – покачал я головой. – Не в том дело. Я не могу допустить, чтобы ты даже притворялась, будто так считаешь. Я люблю тебя и всегда любил, хотя и не понимал, насколько сильно, пока ты не уехала. Через какое-то время мне показалось, я справился, сумел победить любовь. Что я забыл тебя. Но когда мы встретились здесь, я понял, что ошибся. Я приехал попрощаться с тобой, но буду любить тебя всегда. Это мне наказание за то, каким я был пять лет назад.

– А мне за то, какой была я, – горько рассмеялась она. – Я была маленькой дурочкой, капризным ребенком. Мое наказание больнее твоего, Питер. Тебя не будут терзать мысли, что ты держал в руках счастье двух людей, а потом выбросил его, что у тебя не хватило ума удержать это счастье.

– Именно так я и буду думать. В том, что случилось пять лет назад, виноват я, Одри, и больше никто. Даже когда я терзался, что потерял тебя, я тебя не винил. Нет. Ты заставила меня увидеть себя, каким я был на самом деле. Высокомерный, эгоистичный, несносный тип. Я, и только я, выбросил наше счастье. Ты все выразила в одной фразе в тот первый день. Помнишь, ты сказала – я бывал добр, когда давал себе труд вспоминать о доброте. Тебе не за что упрекать себя. Да, не слишком нам повезло, но вся вина на мне.

На ее бледном личике зажегся румянец.

– Я сказала так только оттого, что боялась себя. Я была ошеломлена, встретив тебя здесь. Я думала, ты ненавидишь меня. У тебя были все причины. И говорил ты со мной, будто ненавидел. Вот я и не хотела показать, что ты много значишь для меня. Я сказала неправду, Питер. Пять лет назад, может, я и думала так, но сейчас – нет. Я повзрослела и стала лучше понимать жизнь. Я слишком многое пережила, у меня не осталось ложных идей. У меня были возможности сравнивать мужчин, и я поняла, Питер, не все они бывают добрыми, даже когда им и случается вспоминать про доброту.

– Одри, – я никогда не мог заставить себя задать этот вопрос раньше, – Шеридан был… был добр к тебе?

Она с минуту молчала, и я решил, что она возмущена.

– Нет! – резко бросила она с силой, поразившей меня. Слово вместило целую историю несчастливого брака. – Нет, – повторила она после паузы, на этот раз помягче. Я понял почему – ведь она говорила о мертвом.

– Я не могу обсуждать его, – поспешно продолжила она. – Наверное, главным образом была виновата я. Я была несчастна из-за того, что он – не ты, и он прекрасно видел, что я несчастна, и ненавидел меня за это. У нас не было ничего общего. Наш брак был чистейшим безумием. Шеридан завоевал меня внезапной атакой. Я никогда не отличалась здравым смыслом, а тогда потеряла и остатки. Я чувствовала себя гораздо счастливее, когда он бросил меня.

– Так он тебя бросил?

– Да. Почти сразу, как только мы добрались до Америки. – Одри засмеялась. – Я говорила тебе, что научилась понимать жизнь. Вот тогда-то я и начала учиться.

Я пришел в ужас. В первый раз я четко себе представил, через что прошла Одри. Когда она рассказывала мне о своей борьбе, в тот вечер у камина, я считал, что началось все после смерти ее мужа и что жизнь с ним в какой-то мере подготовила ее к борьбе. Но Одри была выброшена в жизнь совсем неопытной девчонкой, и это ужаснуло меня. Я ясно понял, что теперь ни за что не решусь совершить то, зачем приехал. Я не смогу отказаться от Одри. Она нуждается во мне. О Синтии я старался не думать.

– Одри, – я взял ее за руку, – я приехал сюда сказать тебе «прощай». Но я не могу. Ты мне нужна. Ничто не важно, только ты. Я ни за что не откажусь от тебя.

– Слишком поздно, – прерывающимся голосом сказала она. – Ты ведь помолвлен с миссис Форд.

– Я и правда помолвлен, но не с миссис Форд, а с девушкой, которую ты не знаешь, – с Синтией Дрэссилис.

Она быстро вырвала руку, широко распахнув глаза, и несколько минут молчала.

– Ты любишь ее? – наконец спросила она.

– Нет.

– А она?

У меня перед глазами встало письмо Синтии. Толковать его смысл можно было лишь однозначно.

– Боюсь, что да.

Одри побледнела, но смотрела на меня твердо.

– Питер, ты должен на ней жениться.

Я помотал головой.

– Ты должен. Она верит в тебя.

– Не могу. Мы с тобой нужны друг другу. Разве ты думаешь иначе?

– Нет, – произнесла она просто, без всяких эмоций. Я подвинулся ближе, меня тянуло к ней как магнитом, но она отступила. – Она тоже нуждается в тебе.

Тупое отчаяние наползало на меня. Меня придавило предчувствие провала. Я сразился со своей совестью, с моим чувством долга и сокрушил их. Но Одри снова подстрекала их на борьбу со мной. Я не мог больше владеть собой.

– Одри! – закричал я. – Ради Бога! Неужели ты не понимаешь, что творишь? Нам дали второй шанс. Наше счастье снова в твоих руках. Зачем нам обрекать себя на горе? Важно одно – мы любим друг друга. Я ни за что тебя не оставлю!

Одри молчала, опустив глаза. Во мне начала оживать надежда. Но когда она вскинула глаза, то посмотрела все тем же твердым взглядом, и сердце у меня снова ухнуло.

– Питер, я хочу кое в чем признаться тебе. Тогда ты поймешь, я думаю. Питер, я сражалась нечестно. Все эти недели, с нашей первой встречи, я старалась украсть тебя. Иначе и не скажешь. Я пускала в ход все самые хитрые трюки, какие могла придумать, только бы отбить тебя у той девушки. Но ее тут не было, она не могла бороться. Я и не думала о ней. Меня обуял эгоизм. А потом, после той ночи, когда ты уехал, я много передумала и будто очнулась. Я увидела, что за роль я играла. Но даже тогда я старалась убедить себя, что никому не причиняю зла. И даже твердила себе, что совершила прекрасный поступок. Раньше я считала, понимаешь, что ты увлекся миссис Форд, а миссис Форд я знаю. Если она и способна любить кого, то только мистера Форда, хотя они и разведены. Я знала, она сделает тебя несчастным. Я убеждала себя, что я спасаю тебя. А теперь оказывается – это не миссис Форд, а совсем другая девушка. Это все меняет. Разве ты не понимаешь, что я не вправе позволить тебе бросить ее? Ты стал бы презирать меня. Я буду чувствовать себя подлой, будто я воткнула ей нож в спину.

Я выдавил смех. Он гулким эхом отскочил от барьера, разделившего нас. В сердце своем я знал, что смехом барьер не разрушить.

– Ты же понимаешь, Питер? Ты должен.

– Ничего я не понимаю. По-моему, ты перенервничала. Я…

– Ты помнишь тот вечер в кабинете? – перебила меня Одри. – Мы разговаривали. Я рассказывала тебе, как я жила те пять лет.

– Помню.

– Так вот, каждое слово говорилось с одной целью… И даже паузы. Я старалась их сделать красноречивыми. Понимаешь, Питер, я знаю тебя. Изучила вдоль и поперек, потому что я любила тебя. Я знала, какой эффект произведут на тебя мои рассказы. Да нет, в них все правда. Тут я была честной. Но, рассказывая, я преследовала низкие мотивы. Я играла на твоих чувствах. Я знала, какой ты добрый, знала, что ты станешь жалеть меня. Я специально создавала образ, который зацепил бы твою душу и уничтожил память о той, другой. Я знала тебя, Питер, и знала хорошо. А потом я поступила еще хуже – притворилась, будто споткнулась. Мне хотелось, чтобы ты поймал и поддержал меня. Так ты и сделал. И… – Голос ее сорвался. – Я рада, что призналась тебе во всем. От этого мне стало получше. Теперь ты понимаешь, что я чувствую?

Одри протянула руку:

– Прощай.

– Я ни за что не оставлю тебя, – упрямо повторил я.

– Прощай, – едва слышным шепотом повторила она. Я взял ее за руку и притянул к себе.

– Никаких «прощай»! В мире для меня нет больше никого, кроме тебя. Я ни за что не откажусь от тебя!

– Питер, – слабо сопротивлялась она, – отпусти.

Я прижал ее еще теснее.

– Ни за что!

Тут на гравии послышалось шуршание шин. К нам подъезжал большой красный автомобиль. Я уронил руку Одри, она отступила и исчезла в кустах. Машина, замедлив ход, затормозила рядом со мной. Я увидел в салоне двух женщин: одна – темноволосая и красивая, вторая – миссис Дрэссилис.

Глава XVII

Мне не дали ни единой минутки поудивляться, с чего это вдруг мать Синтии очутилась в «Сэнстед-Хаусе». Ее спутница выскочила, не успела даже машина толком остановиться, и, схватив меня за руку, выпалила загадочные слова, сверля меня властным взглядом:

– Сколько бы он ни предлагал, даю вдвойне!

Она была рождена повелевать. Во всяком случае, у нее и в мыслях не мелькнуло сомнения, что мной командовать в ее власти. Будь я тараканом, и то она не могла бы смотреть на меня с большим презрением и высокомерием. Глаза у нее были огромные, пламенные, ярко-карие. Когда я разглядел их, у меня впервые родилась догадка, кто она такая. Но к смыслу ее слов ключа все равно не появилось.

– Значит, запомните, – продолжала она, – я даю вдвое! Пусть даже это и миллион долларов.

– Боюсь, я вас не понимаю, – наконец удалось вставить мне.

Она нетерпеливо прищелкнула языком.

– Ни к чему играть в таинственность. Эта леди – мой друг. Ей известно все. Я попросила ее поехать со мной. Я – миссис Элмер Форд. Я приехала сразу же, как только получила ваше письмо. По-моему, вы – самый низкий мерзавец, умудрившийся избежать тюрьмы, но сейчас не это важно. Мы здесь, чтобы обсудить сделку, мистер Фишер, так что давайте сразу и начнем.

Мне уже поднадоело, что меня вечно принимают за Ловкача Сэма.

– Я не Фишер. – И повернулся к машине. – Представьте меня, пожалуйста, миссис Дрэссилис.

Та, широко раскрыв глаза, таращилась на меня.

– А вы-то как тут очутились? Я всюду разыскивала вас, Питер, но никто…

Миссис Форд перебила подругу. По-видимому, она привыкла главенствовать в беседе, а как этого добиться, ей было все равно.

Фигурально выражаясь, она одним махом прикончила миссис Дрэссилис, или, вернее, потопила ее, как приливная волна, сметя все ее речи.

– О-о! – ворвалась она в разговор, устремляя карие глаза на меня, теперь не так презрительно, но все же властно. – Извините за ошибку. Я приняла вас за подлого негодяя по имени Фишер. Еще раз простите. Мы условились с ним встретиться на этом самом месте в это время, а потому, увидев вас, я и решила, что вы – это он.

– Я могу поговорить с вами наедине? – попросил я.

С людьми миссис Форд обращалась бесцеремонно. Когда касалось ее собственных желаний, она принимала покорное согласие других как само собой разумеющееся.

– Поезжайте к дому, Джарвис, – велела она шоферу. И миссис Дрэссилис умчали по дороге, не успела та опомниться.

– Итак?

– Бернс, – представился я.

– Теперь мне понятно, – протянула она. – Теперь я знаю, кто вы. – Она выдержала паузу. Я предвкушал, что сейчас она осыплет меня благодарностями за мою храбрую службу, но заговорила она совсем в иной тональности. – Не могу понять, мистер Бернс, чего вы тут так долго тянули? Почему не выполнили просьбу Синтии? Уж разумеется, за все эти месяцы… И в конце концов допустили, чтобы этот мерзавец Фишер украл моего мальчика у вас из-под носа…

И одарила меня взглядом, полным бездонного презрения. Я вспомнил все муки, какие претерпел в этом семестре ради ее сыночка, а косвенно – и ради нее, и почувствовал: вот он, момент высказаться.

– Разрешите рассказать, как это получилось. – И, тщательно выбирая слова, я обрисовал случившееся, не упустив подчеркнуть, что Огден ушел к врагу абсолютно добровольно.

Миссис Форд слушала меня молча.

– Да, Огги поступил не очень правильно, – терпимо заметила она, когда я драматической кульминацией закончил свою историю. Мне ее замечание показалось несоразмерно мягким. – Огги всегда был мальчиком порывистым, – продолжала она. – Вы, конечно, это заметили?

– Не без того.

– Им можно руководить, но его нельзя принудить. С самыми, несомненно, лучшими намерениями вы не разрешили ему уйти из конюшен и вернуться в дом. Он обиделся и поступил по-своему.

Она взглянула на свои часики.

– У вас есть часы? Сколько сейчас времени? И всего-то? А я думала, больше. Рановато я приехала. Я получила письмо от этого Фишера с указанием места и часа встречи. Он сказал, что написал и мистеру Форду, назначив тот же час. – Она нахмурилась. – Не сомневаюсь, что муж приедет.

– Не его ли это машина? – указал я.

По подъездной дороге, грозно рыча, подъезжал второй автомобиль. При виде нас оттуда донесся крик и шофер нажал на тормоза. Из машины выпрыгнул пассажир, коротко приказал что-то шоферу, и авто покатило дальше.

Это был могучий мужчина средних лет с мощными плечами. Лицо, открывшееся, когда он снял очки для езды, оказалось типичным лицом римских императоров, чьи черты донесли до нас монеты и статуи, – агрессивное, с чисто выбритым квадратным подбородком. Как и у его бывшей жены (которая сейчас стояла, выпрямившись во весь рост), у него был вид человека, рожденного командовать. Легко угадывалось, что семейная жизнь этой пары больше походила на поле битвы, чем у других супругов. Обменявшись воинственным взглядом с миссис Форд, он тут же отвернулся ко мне.

– Даю вдвое больше того, что предлагает она! – быстро заявил он и, сделав паузу, с отвращением оглядел меня. – Вы негодяй!

Привычка должна бы выработать иммунитет, но нет. Я высказался откровенно:

– Знаете, мистер Форд, скоро я обязательно опубликую указатель имен и адресов людей, которые ошибочно принимали меня за Сэма Фишера. Я – не Фишер! Можете вы это уразуметь? Меня зовут Питер Бернс, я целый семестр работал учителем в этой школе. Судя по тому, что я узнал о вашем сыночке, любой, кто похитит этот ходячий кошмар хоть на два дня, уж точно поскорее захочет от него избавиться. Похититель наверняка сам выложит денежки, лишь бы кто забрал у него Огдена.

Мои слова чуть было не соединили эту разведенную пару. Форды единым фронтом выступили против меня. Возможно, в первый раз за многие годы они образовали союз, пусть и временный.

– Как вы смеете так говорить?! – закричала миссис Форд. – Огги – прекрасный мальчик.

– Да, Неста, ты совершенно права, – подхватил ее бывший муж. – Возможно, ему требуется умный воспитатель, но сам по себе он мальчишка отличный. Я наведу справки и, если этот человек дурно обращался с Огденом, пожалуюсь мистеру Эбни. Где, черт дери, этот Фишер? – резко перебил он себя.

– На месте, – произнес любезный голос. Кусты позади меня раздвинулись, и на гравий выступил Ловкач Сэм.

По голосу я его узнал, а вот по виду не узнал бы. Приняв меры предосторожности, он замаскировался для встречи. Белоснежный парик неописуемого благородства выглядывал из-под черной шляпы. Глаза мерцали из-под снежно-белых бровей.

Рот прикрывали седые усы. Выглядел он весьма почтенно. Кивнув мне, он галантно снял шляпу перед миссис Форд.

– Здоровы и невредимы, мистер Бернс, раз вышли прогуляться. Рад видеть. Миссис Форд, должен извиниться за непунктуальность, но на самом деле я не опоздал. Я дожидался в кустах. Побоялся, что вы привезли с собой полицейских, а потому решил произвести разведку, а уж потом показаться. Однако, вижу, все в порядке и мы можем приступить к делу. Разрешите сказать, прежде чем начнем: я подслушал вашу беседу и совершенно не согласен с мистером Бернсом. Мастер Форд – очаровательный мальчуган. Я испытываю к нему чувства старшего брата. Мне нестерпимо жалко расставаться с ним.

– Сколько? – гаркнул мистер Форд. – Вы мне надоели. Сколько?

– Даю вдвое больше, чем предлагает он! – тут же закричала миссис Форд.

Сэм вскинул руку епископским жестом, из-за седого парика смотревшимся еще эффектнее.

– Разрешите сказать? Спасибо. Мне немножко неловко. Я попросил приехать на встречу вас обоих не ради аукциона. У меня к вам чисто деловое предложение. Но оно требует откровенного разговора, затрагивающего частную жизнь. Можно продолжить? Спасибо. Я постараюсь покороче.

Его красноречие произвело на Фордов успокаивающий эффект. Оба послушно замолчали.

– Во-первых, поймите, говорю я как эксперт. Я уже много лет в бизнесе и знаю, о чем толкую. Так вот, когда вы получили развод, вы, считай, сказали «прощай» миру и покою. Ей-богу, – в голосе Сэма появились отеческие нотки, – я видел это сотни раз. Пары разводятся, и если есть ребенок, что происходит? Они начинают играть им в волан, перебрасываются им, как мячиком. Жена крадет его у мужа. Муж выкрадывает у жены. Спустя какое-то время в игру вступает, это уж обязательно, джентльмен моей профессии, мастер, и обыгрывает обоих любителей. Он пользуется суматохой, проникает в дом и удирает с ребенком. То же самое произошло и теперь. Я подскажу вам, как предотвратить похищения в будущем. Все просто. Вам необходимо, – речь Сэма лилась, успокаивающая, заботливая, ну просто старый друг семьи, старающийся залатать прореху, – соединиться вновь, и поскорее. Забудьте прошлое. Похороните его. Поцелуйтесь и помиритесь.

Фырканье мистера Форда укротило его на минутку, но он тут же завелся снова.

– Думаю, виноваты обе стороны. Встретьтесь, обговорите все. А когда согласитесь закончить битву и начать с чистого листа, на сцену появлюсь я. Вон хоть мистера Бернса спросите, он подтвердит – я всей душой стремлюсь оставить этот бизнес и зажить спокойной семейной жизнью. Значит, послушайте. Что от вас требуется? Платить мне зарплату (цифру обговорим позднее) за то, что я останусь с вами и стану караулить вашего мальчика. Не надо фыркать, я говорю разумные вещи. Вам гораздо выгоднее иметь меня на своей стороне, чем на противоположной. Наймите вора ловить вора. Чего я не знаю насчет этой игры, того и знать не стоит. Гарантирую вам, что если наймете меня на эту должность, то я уж позабочусь, чтобы никто без разрешения и на сотни миль не подошел к вашему мальчику. Вот увидите, я отработаю каждый пенни. А теперь мы с мистером Бернсом прогуляемся немножко, пока вы думаете.

И, подхватив под руку, Сэм увлек меня прочь. Когда мы заворачивали за поворот, я бросил взгляд на родителей Золотца. Они стояли на том же месте, где мы их оставили, точно от красноречия Сэма приросли к месту.

– Ну-ну, сынок, – Сэм окинул меня ласковым взглядом, – приятно встретить тебя снова, на этот раз – при более счастливых обстоятельствах. Тебе, знаешь ли, здорово везет, тебя могли здорово поколотить в тот вечер. Я уж испугался, чем все закончится. Бак – парень простой, грубый, и его шайка такая же. Взбеленились они не на шутку! Прямо-таки зверски! Захвати они тебя, и неизвестно, что могло случиться. Однако все хорошо, что хорошо кончается. А у этой маленькой игры конец счастливый. Я получу эту работу, сынок. Старик Форд не дурак, ему не потребуется много времени смекнуть, что я прав. Он возьмет меня на службу.

– А как же ваш партнер? – поинтересовался я. – Как Бак участвует в сделке?

Сэм отечески похлопал меня по плечу.

– А никак, сынок, никак. Худо, конечно, словно конфету у малыша отбираешь, но… бизнес есть бизнес. Что ж, приходится, хоть я и не хотел надуть старину Бака. На следующий же день я выкрал у него Золотце. Получилось легче легкого. Бак хорош в драке. Когда доходит до мозгов, обдурить его проще пареной репы. Так он и будет брести по жизни, бедолага. Даже думать неприятно.

Он вздохнул. Видимо, несчастья Бака глубоко печалили его доброе сердце.

– Не удивлюсь, если он бросит профессию. Нахлебался, хоть у кого руки опустятся. Я рассказывал, что случилось с ним той ночью? Нет? А я думал, рассказывал. Нырнул, значит, Бак через крышу. Мы подняли его, глядим – он опять ногу сломал! Любого обескуражит. Думаю, теперь он уйдет от дел.

Мы приближались к машинам, и, оглянувшись, я увидел, как мистер и миссис Форд прохаживаются по дороге. Сэм проследил за моим взглядом и хихикнул:

– Все в порядке! Они все уладили. Что-то в их походке подсказывает мне: помирились они!

Миссис Дрэссилис по-прежнему сидела в красном автомобиле с видом уязвленным, но безропотным.

– Мне придется оставить вас, миссис Дрэссилис, – обратилась к ней миссис Форд. – Скажите Джарвису, пусть отвезет вас куда вам надо. А я уезжаю с мужем к моему дорогому Огги.

Она протянула руку миллионеру. Тот принял ее, и они стояли, глупо улыбаясь друг другу, а Сэм, чуть ли не мурлыча, навис над ними, словно пухленькая фея. Оба шофера деревянно смотрели в пространство. Мистер Форд, отпустив руку жены, повернулся к Сэму:

– Фишер?

– Сэр?

– Я обдумал ваше предложение. Тут какой-то подвох.

– О нет, сэр, уверяю вас!

– Непременно есть. Какие я получаю гарантии, что вы меня не обдурите?

– Вы забываете, – с облегчением улыбнулся Сэм. – Я ведь говорил вам, что женюсь, сэр. А моя жена ни за что мне не позволит.

Мистер Форд махнул рукой на автомобиль.

– Прыгайте! – коротко бросил он. – И скажите шоферу, куда ехать. Вы наняты!

Глава XVIII

– Ну никаких манер, – сокрушалась миссис Дрэссилис. – Абсолютно. Я всегда это говорила.

Тон у нее был горький. Оскорбленным взглядом она провожала уезжавшую машину.

На повороте Сэм, обернувшись, помахал на прощанье. Мистер и миссис Форд, сидевшие рядышком, оглянуться и не подумали. Миссис Дрэссилис негодующе фыркнула:

– Миссис Форд – подруга Синтии. Это Синтия попросила меня поехать сюда с ней и встретиться с вами. Но поехала я все-таки ради миссис Форд. И вот без слова извинения она бросает меня посреди дороги! Никаких манер!

Я не кинулся защищать отсутствующую. Вердикт миссис Дрэссилис совпадал и с моим.

– А Синтия вернулась в Англию? – сменил я тему.

– Яхта приплыла вчера. Питер, я должна поговорить с вами о крайне важном деле. – Она бросила взгляд на Джарвиса, откинувшегося на сиденье с видом, свойственным всем шоферам, сидящим без дела. – Давайте пройдемся.

Я помог ей выбраться из машины, и мы молча пошли по дороге. Спутница моя едва скрывала волнение, интригуя меня. Присутствовала и уклончивость, пробудившая с новой силой всю мою неприязнь. Я не мог себе представить, ради чего она прикатила издалека и что намеревается сказать мне.

– Как вы тут очутились? – спросила она. – Когда Синтия сказала мне, что вы здесь, я едва ей поверила. Почему вы вдруг превратились в учителя? Ничего не понимаю!

– Зачем вы хотели повидать меня?

Она замялась. Ей всегда было трудно изъясняться прямо, а сейчас, явно приходилось прилагать совсем уж неимоверные усилия. В следующую минуту она двинулась очень и очень кружным путем, петляя глухими закоулками.

– Я знаю вас уже столько лет. Никем я так не восхищалась. Вы такой великодушный, настоящий Дон Кихот. Таких мужчин мало на свете. Всегда о других печетесь! Вы без колебаний откажетесь от чего угодно, если увидите, что это нужно другому. Я восхищаюсь вами. Так мало молодых людей, которые считаются не только с собой!

Она приостановилась набрать воздуха, а может, свежих мыслей, и я, воспользовавшись затишьем в ливне комплиментов, снова спросил:

– Зачем все-таки вам потребовалось встретиться со мной?

– Из-за Синтии. Она меня попросила.

– О-о!

– Вы получили от нее весточку?

– Да.

– Вчера вечером, когда она вернулась, она рассказала мне про свое письмо и показала ваш ответ. Вы, Питер, написали ей дивное письмо. Я просто расплакалась, когда читала. И Синтия, я думаю, плакала. Конечно, для девушки с ее характером письмо решило все. Она такая преданная, моя дорогая девочка.

– Не понимаю.

Как сказал бы Сэм, она вроде как и говорила, слова вылетали у нее изо рта, но смысл их от меня ускользал.

– Уж раз она дала обещание, ничто не побудит ее его нарушить, каковы бы ни были ее чувства. Она такая верная. Такая стойкая.

– Вы не могли бы выражаться яснее? – резко перебил я. – Что-то никак не пойму. При чем тут верность? Не понимаю…

Но выманить ее из закоулков оказалось непросто. Выбрав маршрут, она твердо намеревалась пройти его до конца, пренебрегая прямым коротким путем.

– Для Синтии, как я и сказала, ваше письмо стало решающим. Она поняла, что вопрос решен бесповоротно. Это так красиво с ее стороны. Но я ее мать, и мой долг не сдаваться. Не принимать ситуацию как неизбежную, если я могу хоть чем-то помочь ее счастью. Я знаю, Питер, ваш рыцарский характер. Я сумею поговорить с вами, как не сумела бы Синтия. Я взываю к вашему великодушию, что, конечно, невозможно для нее. Итак, излагаю факты.

Я ухватился за эти слова.

– Вот, вот! Этого бы мне и хотелось. Каковы же факты?

Но она снова пустилась плутать по переулкам:

– Синтии присуще такое суровое чувство долга. С ней не поспоришь. Я уж говорила ей, что если бы вы знали, то и не подумали бы стоять у нее на пути. Вы такой великодушный, такой настоящий друг. Вы думали бы только о ней. Если ее счастье зависит от того, чтобы вы освободили ее от обещания, вы не стали бы думать о себе. В конце концов я взяла все в свои руки и приехала. Мне, правда, очень вас жаль, дорогой Питер, но для меня счастье Синтии – превыше всего. Вы ведь понимаете, правда?

Постепенно, пока она говорила, я начал, сомневаясь, проникать в смысл ее слов. Сомневаясь, потому что легчайший намек на такой поворот будил во мне бурю надежд, и я боялся: а вдруг меня огреют по голове, разъяснив, что я ошибаюсь? Но если я прав – ну конечно же, она не могла иметь в виду ничего иного, – тогда, значит, я свободен. Свободен, не утратив чести! Я не мог дольше выносить намеки. Я должен был услышать суть четко и ясно.

– Синтия… – Я остановился, выравнивая голос. – Синтия нашла… – Я опять запнулся. Мне было до нелепости трудно сформулировать мысль. – У нее появился кто-то другой? – заключил я на одном дыхании.

– Мужайтесь, Питер. – Миссис Дрэссилис похлопала меня по руке. – Да.

Деревья, подъездная дорога, дерн, небо, птицы, дом, машина и надутый шофер – все завертелось на минуту в одном сумасшедшем хороводе, посередине которого стоял я. А потом из хаоса, который распался снова на составляющие части, я услышал свой голос:

– Расскажите мне все.

Мир снова приобрел привычный вид, и я, замерев, слушал со слабым интересом, подхлестнуть который, как ни старался, не сумел. Все эмоции я истратил на главный факт, детали стали разрядкой.

– Мне он понравился, как только я его увидела, – начала миссис Дрэссилис. – И конечно, так как он ваш друг, мы, естественно…

– Какой мой друг?

– Я говорю о лорде Маунтри.

– Маунтри? А что с ним? – Свет пролился на мои отупевшие мозги. – Вы хотите сказать… так это лорд Маунтри?

Мое поведение, видимо, обмануло ее. Она стала заикаться, спеша рассеять, как ей показалось, ложное восприятие событий.

– Нет, вы не думайте, Питер, он себя вел самым достойнейшим образом. Он ничего не знал о помолвке. Синтия открылась ему, только когда он сделал ей предложение. Ведь это он настоял, чтобы моя дорогая Синтия написала то письмо.

Миссис Дрэссилис умолкла, в потрясении от таких глубин порядочности.

– Да?

– В сущности, он сам и диктовал его.

– О-о!

– К сожалению, получилось как-то не так. Туманно как-то. И намека не проскользнуло на истинное положение.

– Да, это верно.

– Но лорд Маунтри не разрешил Синтии изменить ни словечка. Иногда он бывает очень упрям, это свойственно многим застенчивым мужчинам. А когда пришел ваш ответ, все стало еще хуже.

– М-м-м… наверное.

– Вчера я увидела, как несчастны они оба. И тогда Синтия предложила… Я сразу же согласилась поехать и рассказать все.

Она беспокойно взглянула на меня. С ее точки зрения, это была кульминация, наиважнейший момент. Она запнулась. Я так и видел, как она группирует силы: придумывает красноречивые фразы, убедительные прилагательные, выстраивает предложения для грандиозной атаки.

Но между деревьями я заметил Одри, прогуливающуюся по лужайке, и атака не состоялась.

– Сегодня же вечером я напишу Синтии, – торопливо сказал я, – и пожелаю ей счастья.

– О, Питер! Спасибо!

– Да не за что! – бросил я. – Всегда рад.

Ее полную удовлетворенность омрачила тень сомнения.

– А вы уверены, что сумеете убедить ее?

– Убедить?

– И… э… лорда Маунтри. Он категорически настроен против поступков… э… которые представляются ему нечестными.

– Может, написать ей, что я хочу жениться на другой? – предложил я.

– Великолепная идея! – просветлела миссис Дрэссилис. – Какой вы молодец! И позволила себе опуститься до банальности: – В конце концов, Питер, в мире полно прелестных девушек. Нужно только поискать.

– Вы совершенно правы. Сейчас же и начну!

Между деревьями мелькнуло белое платье, и я кинулся туда.

Загрузка...