Звезда негодяя

Глава 1

Свадебное платье было… Эмма замялась, пытаясь подобрать слова. Как можно описать облако? Или цветущую яблоню? Любые фразы здесь будут бессмысленными и пошлыми – можно лишь замереть в восхищении и молчать.

Да и надо ли описывать? Нужно просто восторгаться чудом, которое вдруг возникло перед тобой, раскрываясь во всем своем невесомом очаровании.

– Идеальное, – выдохнула Эмма. – Просто идеальное, Тавиэль.

– Как и все платья в моем магазине, – улыбка Тавиэля стала просто обворожительной. Эльф задержал руку на талии Эммы на несколько мгновений дольше, чем в прошлый раз и почти на грани того, что позволял этикет, а затем скользнул среди манекенов, и Эмма услышала: – Взгляни-ка вот на это!

Эмма не знала, почему вообще позволяет ему прикасаться к себе. Возможно, потому, что покупательницы свадебных платьев хорошо платили за ее букеты, даже на рекламу не приходилось тратиться, а Тавиэль мог в любой момент отказаться от ее услуг, и это было бы как минимум печально.

Пришлось бы ехать в другой городок с магазином свадебных платьев или платить за рекламу в газетах – и то, и другое Эмме не нравилось. Когда пытаешься заработать на жизнь и устроиться в ней как можно удобней и достойней, то невольно будешь хвататься за любую возможность. И экономить тоже будешь – потому что еще не факт, отобьется ли реклама.

Поэтому приходилось терпеть. Эмма понимала, что легкие, на грани приличий знаки внимания Тавиэля – не самое плохое, что может случиться с девушкой в ее ситуации.

Свет сделался ярче, заиграл на позолоте высоких зеркал под потолок, и на мраморный подиум выплыло еще одно платье. Не чисто белое – в нем был едва уловимый розовый оттенок, похожий на стыдливый румянец. Отделка невесомым кружевом по вырезу, тонкий поясок под грудью, усеянный мелкими севрскими жемчужинами, и волны шелка, легко спадавшие к ногам.

Эмма вдруг обнаружила, что стоит с приоткрытым от удивления ртом. Платье ее заворожило. В нем было что-то по-настоящему сказочное.

– Как тебе? – вкрадчиво поинтересовался Тавиэль. Эмма лишь вздохнула и развела руками. Очарование момента растаяло – Эмма прекрасно знала, что никогда ей не придется надеть такого платья.

– Такие носят фейери, – зачарованно сказала она, и Тавиэль усмехнулся.

– Их служанки? Возможно. Его заказала Амели Готье, твои орхидеи прекрасно к нему подойдут.

Орхидеи… Только сейчас Эмма вспомнила, зачем вообще сюда пришла. Она обернулась на прозрачную коробку с букетом, которая стояла на стойке продавца, и сейчас цветы, которые она сделала из дорогого шелка, показались ей какими-то простецкими и чуть ли не грязными. Неудивительно: рядом с эльфийскими творениями все дела людских рук выглядят детскими поделками.

Тавиэль негромко засмеялся и, встав сзади вплотную, негромко шепнул на ухо:

– Все это могло бы однажды стать твоим. Но ты слишком капризна и переборчива.

Эмма почувствовала, как к лицу приливает кровь. Казалось бы, что может быть проще? Стать любовницей этого эльфа, жить припеваючи, позволить себе то, в чем Эмма так долго отказывала, экономя на каждой мелочи – модные платья, красивые туфельки, шляпки… Она сама не знала, что ей так мешает. То ли сказки и мечты о большой любви, то ли разбитое сердце, которое она едва смогла склеить и не хотела разбивать снова.

Все это было слишком больно, а Эмма не хотела боли.

– Что именно ты мне предлагаешь? – Эмма нашла в себе силы улыбнуться. – Платье служанки?

Она прекрасно знала, что ни один обитатель страны под холмами никогда не возьмет в жены человеческую женщину. Эльф рассмеялся. Скользнул острым кончиком языка по левому уху Эммы, очертил каждый завиток, и Эмма почувствовала, как немеют ноги. Платья, зеркала, коробка с букетом – все скользнуло куда-то в сторону, растеклось акварелью по палитре.

– Для начала простую прогулку, – в голосе Тавиэля мягко зашелестели бархатные нотки. Эмма знала, что все девушки, с которыми он так говорил, сразу же соглашались на все его предложения. Устоять было почти невозможно.

Эмма отказывалась, и это его раззадоривало. Она прекрасно понимала: стоит согласиться – и Тавиэль забудет о ней на следующий день. Поставит очередной крестик в записной книжке, на этом дело и кончится. И их сотрудничество в свадебной флористике – тоже.

Все мужчины таковы, хоть человеческие, хоть эльфийские. Эмма успела убедиться в этом на собственном опыте. Хорошо хоть Тавиэль не пробовал взять ее силой: пока он был вкрадчивым и мягким, и это вполне устраивало Эмму.

– Да хоть и на Йолле, – продолжал Тавиэль. – Люблю смотреть, как мои родственники выезжают из холмов во всем великолепии…

– Они ведь тебя изгнали, не так ли? – Эмма не удержалась от маленькой шпильки, и Тавиэль вздохнул.

– Да, я изгнанник, – ответил он и мягко опустил руки на талию Эммы. – Фейери решили, что я не подхожу для общества великих владык мира, и закрыли за мной двери холмов. Так и ты, честно говоря, не королевских кровей. Просто приживалка, которая обретается в Дартмуне, пока не приехал хозяин поместья…

Эмма отшатнулась, чужие руки соскользнули с ее тела. Да, она приживалка. Она никто. Ее мать была подругой сестры старого хозяина Дартмуна, так они и жили там, в тоскливом одиночестве серых северных краев, пока бедные старушки не умерли, и старик хозяин тоже. Его сын служил в столице, и поместье было для него просто источником дохода с хорошим управляющим; Эмме позволили остаться, и она тихонько жила в Дартмуне, надеясь, что молодому владельцу поместья хорошо в столице, и он не приедет. Что ему делать в этих тоскливых краях морошки, озер и скал?

Но она использовала каждую возможность заработать денег и отложить их на покупку собственного жилья. Цветы из шелка, которые делала Эмма, выглядели, словно живые – невесты обожали их, с удовольствием покупали букеты и заколки, и за несколько лет Эмма смогла создать себе репутацию замечательной флористки. Она стала модной, и денег на счете в банке было уже достаточно.

Еще немного – и она наконец-то приобретет свой уголок.

– Ты наглец, – со спокойной усталостью сказала Эмма. Тавиэль одарил ее очередной сладкой улыбкой и заявил:

– Когда там возвращается хозяин? Что говорят о Конноре Осборне?

Эмма и без того знала, что говорят о молодом владельце Дартмуна: пресыщенный сластолюбец, негодяй и циник. Дрянь, которая не пропустила ни одной юбки. Подлец самой высшей пробы, который не стесняется брать то, что хочет.

Теперь, к тому же, и убийца, если верить сплетням горожанок.

При мысли о том, что Коннор Осборн возвращается домой, ей становилось дурно. Конечно, Эмма не собиралась жить с ним под одной крышей, но до великого и страшного дня Йолле оставалось совсем немного, и она не успевала купить крошечную квартирку, чтобы найти приют. Новость о возвращении Осборна пришла слишком поздно.

И это было страшно. Невыносимо.

Конечно, она может упросить его: пусть позволит задержаться на несколько дней, после Йолле Эмма сразу съедет. Но она прекрасно понимала, чем Коннор Осборн потребует расплатиться за свою доброту. Деньги его не интересуют, а вот очередной экземпляр в коллекцию – да, это как раз то, что ему нужно.

– Я гораздо лучше, – совершенно серьезно произнес Тавиэль. – Я дам тебе кров, и великие владыки земли не убьют бесприютную деву во время Дикой Охоты. Мы посмотрим их праздничный выезд, а там…

Старая госпожа Осборн обязательно сказала бы: «Что ты ломаешься? Это же не руку или ногу отдать». Эмма попробовала посмотреть на эльфа другим взглядом. Стройный, гибкий, похожий на танцора или фехтовальщика, Тавиэль не мог не нравиться. Не гора мышц, а изящное, но в то же время проработанное тело: эльф не только возился со свадебными платьями и драгоценностями, но и махал мечом, и стрелял из лука, и не чурался езды на лошади. Пусть на тренировках, но все же.

Он был красив, этого нельзя отрицать. Но Эмма напомнила себе, что однажды уже купилась на красоту и сладкие речи, и очарование померкло.

Между двумя хищниками, вот как она попала. А тут еще и фейери со своим великим праздником и серебряными косами, которыми они сносят головы тем, кто окажется в йолльскую ночь без дома.

– Этот букет стоит тридцать золотых крон, – холодным тоном сказала Эмма. –Мне кажется, ты забыл расплатиться. Сладкие речи, к сожалению, не принимают в банке, а то ты давно бы сделал меня миллиардершей.

Тавиэль рассмеялся. В огромном неповоротливом ящике кассы в такт его смеху зазвенело золото.

– Разумеется, я заплачу за него, корыстная женщина! Так когда там приезжает Коннор Осборн?

***

Лицо мертвой девушки всплывало в памяти в самые неожиданные моменты. Вот и сейчас взяло и появилось.

Собственно, Коннор знал, что не сделал ничего плохого. Он следственный маг, высший советник, который вел допрос преступницы-ведьмы. Эта красавица с огненно-рыжими волосами и дикими зелеными глазами выпила жизнь у трех девушек – работая над делом с самого начала, Коннор сам, своими руками убирал с улиц то, что осталось от тел, он видел их родителей, он знал, как эти девушки хотели жить, ну и не сдержался. В голове что-то вспыхнуло, и мир вдруг сузился до крошечного кольца, вокруг которого клубилась тьма, а в середине дрожало испуганное зеленоглазое лицо.

Да, он переусердствовал на допросе. У обвиняемой просто остановилось сердце после того, как Коннор вынул распялку и осторожно приголубил ее по ребрам. Не сильно, просто рассек кожу – но зеленые глаза, неотрывно смотревшие на него, померкли.

Свеча горела – и огонь задули.

Начальник следственного департамента потом собственноручно наливал Коннору манжуйскую водку и говорил, что с этой тварью надо бы еще и не так. Некого там было жалеть – за то, что она сделала, ведьма заслужила не только распялку по ребрам. Но мы живем в правовом государстве, дьявол его побери. У нас тут даже преступники под защитой закона, дьявол его побери совсем. Так что, прости, дружище, но единственное, чем я могу помочь – это почетная отставка с полным содержанием. И чем быстрее ты уедешь из столицы, тем лучше.

У рыжей твари, оказывается, был высокий покровитель из королевской родни. Жизнь из девушек она высасывала не для себя, а для него. Коннор все правильно понял, собрал вещи и уехал из столицы.

Плетью обуха не перешибешь. Возитесь во всем этом сами, дьявол вас побери. И незачем говорить глупости о каких-то правах и законах. Кто сильнее, у того и права.

Гостиница, в которой он остановился, была маленькой и уютной – этакое приятное гнездышко для семейных путешественников. Что еще лучше, в погребах был знатный запас манжуйской водки, и не самой плохой. А еще лучше – дочка хозяина гостиницы, которая подавала выпивку, смотрела на Коннора с искренним интересом и выглядела полностью готовой ко всем услугам.

Когда Коннор заказал еще выпивки, к нему вдруг подсел румяный здоровяк с видом местного балагура и завидного жениха. Коннор ничего не стал спрашивать, просто едва заметно поднял бровь.

– Милорд, – чуть ли не смущенно произнес здоровяк. – А вот я осмелюсь спросить, вы смелый человек?

Коннор отпил из стакана. Усмехнулся. Кажется, взгляды хозяйской дочки заставили парня ревновать. Сейчас должна была начаться беседа на тему «Кто ты такой и чего глаза вылупил на чужих девушек».

Коннору сделалось скучно. Все было, как обычно.

– Был бы на твоем месте кто поумнее, – сказал он, – унес бы ответ у себя на голове. И на боках.

Здоровяк рассмеялся и махнул рукой.

– Нет, милорд, я не о том! Вы не так меня поняли. Я и так вижу, что у вас та удаль, которая никому не в диковинку. Я о том, боитесь ли вы всяких ведьм и прочую темную силу?

Коннор сделал еще один глоток. Была бы здесь Берта Валентайн, она могла бы подробно ответить на этот вопрос.

– Я советник следственной магии, – снисходительно сообщил Коннор. Звякнул жетоном по столу, и здоровяк уважительно качнул головой. Жетон был аннулирован, Коннор просто забрал его на память о славных днях, но деревенщина, разумеется, не разбиралась в этом. – Вот и думай, насколько сильно я боюсь ведьм. И насколько сильно они боятся меня.

– Ну, милорд! – ахнул парень и от избытка чувств так хлопнул по столу, что вся посуда подпрыгнула и обиженно зазвенела. – Вас-то мне и надо!

– Зачем? – осведомился Коннор. Отправляясь из столицы, он дал себе слово, что больше не свяжется ни с магией, ни с ведьмами. Но когда-то он клялся защищать людей от порождений мрака, и сейчас эта клятва встала перед ним в полный рост.

– Тут это… – здоровяк замялся и словно бы стал ниже ростом. – Дело есть как раз по вашей части. Помогите, а? А то смелых ни одного во всем поселке. Трусло отменное, в кого ни ткни. На словах-то каждый лев могучий, а на деле – шмыг за печку, и его палкой оттуда не выковырнуть.

Коннор хотел было спросить, чем именно здоровяк собрался тыкать в соседей. Но не стал. Осушил стакан и поднялся из-за стола. Здоровяк довольно заулыбался и с важным видом окинул взглядом общество таверны: мол, видали, дурни? Нашел я смелого человека!

Они вышли на улицу, утонувшую в бархатных сумерках, и пошли в сторону кладбища, которое тихо лежало в низине чуть в стороне от поселка. Предсказуемо – где бы еще гнездиться нечистой силе? Коннор вспомнил, как однажды охотился на ведьму, которая собирала дань именно с кладбищ, упиваясь горем тех, кто хоронил любимых.

Сильная ведьма была, жирная, ну так и он никогда не был слабаком. Она разлетелась на горелые клочья только после десятого удара. Шрам на боку, который она оставила, не в счет. Шрамы делают нас теми, кто мы есть?

– Вот тут, милорд, – здоровяк остановился возле старого склепа, заросшего диким плющом. – Я отсюда все увидел.

– А что именно увидел? – уточнил Коннор. В сумерках плющ казался двигающимся, но он знал, что это обман зрения.

– Там словно бы картинка появилась. Я Клеву увидел, нашу мельничиху, как она упала и сломала руку. Ну она и правда на следующий день упала. Так все и вышло. Я рассказал в поселке, а народ перетрусил, больше никто не осмелился смотреть. Мельник-то хотел мне промеж ушей прописать, дескать, я его жену сглазил, ну да староста сказал, что у таких дураков, как я, магия не водится.

– Посмертный всплеск, – ответил Коннор. Ему понравилась самокритичность молодого человека. – Иногда энергия мертвецов собирается в одну точку и открывает некую лазейку в будущее. Впрочем, это…

Он не договорил. Сумерки вдруг наполнились огнем и дымом, и прямо перед собой Коннор увидел улочку провинциального городка, разбегающихся людей, которые орали от страха, и струю огня, что рухнула на мостовую с неба. Проступила оскаленная морда дракона, перед которой застыла девушка – молоденькая, светловолосая, забывшая себя от ужаса.

Коннор машинально дернул рукой, пытаясь бросить защитное заклинание, и только тогда вспомнил, что это видение. Он тряхнул головой, стараясь оценить его: да, посмертный всплеск, который уже теряет силу. Через несколько дней растает.

– Видите? – дрожащим голосом проговорил парень, нервно комкая рукав Коннора. – Видите?

– Вижу, – кивнул Коннор. – Бояться тут нечего, скоро оно растает. А мне… мне надо ехать.

«Я должен успеть ее спасти», – подумал он.

***

– Дракон! Драко-о-он!

Эмма услышала этот тоскливый полукрик-полустон и застыла на мостовой. Пустая коробка от букета вдруг стала немыслимо тяжелой, тянущей руки к земле.

Кто-то бежал мимо Эммы, кто-то кричал, хлопали двери магазинов и кафе, люди прятались, пытаясь спастись, и чья-то рука схватила было ее за рукав, потянула в сторону и выпустила – надо было позаботиться о собственной жизни, а не о незнакомке. А впереди ревел и грохотал огонь и дымилось черно-зеленое и бесформенное.

«Дракон, – прозвучал в ушах голос дяди Бенжамина, брата ее матери. – Эмми, беги. Это дикий дракон прилетел с гор, и он очень голоден».

Дядя Бенжамин знал толк в таких драконах, как и ее отец. Они оба проводили время, забираясь в таинственные складки гор, заросшие лесом, чтобы взглянуть на драконьи кладки. Энтузиасты, искренне влюбленные в драконов – вот кто они были. Отец и дядя Бенжамин даже уверяли, что драконы отвечают им взаимностью, позволяют прикасаться к себе и детенышам.

Все это кончилось тем, что однажды в город спустилась целая дюжина драконов. Отец пытался усмирить их, успокоить – он вышел к ним, и драконы даже слушали его тихий умиротворяющий голос какое-то время.

А потом выпустили огонь, и отец превратился в пылающий факел.

– Бегите! – прокричал толстяк из пекарни, такой же белый, как его фартук, и замахал Эмме рукой. Его трясущийся помощник приоткрыл дверь, но Эмма словно приросла к земле. – Бегите, миледи! Спасайтесь!

Эмму парализовало. Она сейчас не понимала, как вообще можно двигаться. Она вдруг снова стала той девочкой, которая замерла на улице, видя, как горящий человек падает на мостовую и замирает, а дракон тянет к нему оскаленную морду.

Слава смельчакам. Слава безумцам. Ее отец как раз и был таким – смельчаком и безумцем.

Дым и огонь развеялись: перед Эммой воздвиглось огромное, черно-зеленое, со сверкающей лоснящейся шкурой. Сверкнули золотистые глаза, умные и злые, дрогнули ноздри. Дракониха приблизила морду к Эмме и втянула воздух, и в наплывающих волнах ужаса ей показалось, что это та самая самка, которая когда-то поджарила и сожрала ее отца.

Сейчас зверь пришел за ней.

«Ты смелая или глупая?» – почти услышала Эмма мысль драконихи. В золотистых глазах поплыли алые искры.

– Миледи! – услышала Эмма отчаянный вопль, и дверь пекарни захлопнулась.

Дрогнули крылья, складываясь по бокам. Дракониха фыркнула. Эмма услышала странный звук и поняла, что это клацают ее зубы. Платье сделалось насквозь мокрым от пота. Она хотела закрыть глаза и не могла. На квадратной морде драконихи были видны темные пятна: она где-то успела закусить. Возможно, пролетела через какую-нибудь деревушку, что прилепилась к склону горы.

Уже неважно.

«Господи, – только и смогла подумать Эмма, понимая, насколько бессмысленна ее молитва. – Пусть не будет больно. Пожа…»

Она не успела ничего додумать. Эмма сама не поняла, откуда перед ней вдруг возник мужчина в модном темно-сером сюртуке, с идеально уложенной прической. Взметнулась рука, сверкнули драгоценные камни в кольцах.

Маг. Судя по кольцам, следователь: только им позволены сапфиры такой глубокой, обжигающей синевы.

Дракониха недовольно заворчала. Дядя Бенжамин когда-то говорил, что не стоит становиться между зверем и его добычей – и дракониха искренне удивилась, что нашелся такой смельчак или глупец.

– Прочь, – голос прозвучал спокойно, почти лениво, но Эмма почувствовала, какая огромная сила дымится за этим спокойствием. – Прочь, тварь.

Дракониха вскинула голову к небу и издала такой рык, что в витринах магазинов зазвенели стекла. Паралич отпустил Эмму: она упала на мостовую, почти теряя сознание, скорчилась, зажимая ладонями уши. Рык нарастал, гремел, как тысяча колоколов, и Эмма, трясясь от ужаса, увидела, как вокруг ладони мага задымился белый свет.

Рев оборвался, как обрезанная нить. Дракониха попятилась и заскулила.

Кажется, маг рассмеялся. Белый свет сделался нестерпимо ярким, и, падая в спасительную тьму обморока, Эмма услышала, как затряслась земля: впереди рухнуло что-то огромное.

– Миледи?

Голос выплыл к ней из мрака, и Эмма ощутила прикосновение к лицу. Пальцы были жесткими и твердыми, словно вырезанными из дерева; они легонько похлопали ее по щеке, и Эмма открыла глаза.

– Миледи? Как вы?

Первым, что она увидела, был взгляд – пронзительно-голубой, очень живой и яркий. Лицо мага, светлокожее и скуластое, показалось Эмме смутно знакомым, но она точно знала, что ни в Эдфорде, ни в окрестностях не было никого похожего на этого человека.

Пальцы снова прикоснулись к ее щеке, и в груди Эммы что-то зазвенело. Нет, она никогда прежде не видела этого красивого, самоуверенного лица с небольшим шрамом на скуле, этой чуть снисходительной улыбки и растрепанных темных волос. Ей померещилось. Маг смотрел на нее, и Эмма не могла оторвать от него глаз.

Смерть раскинула над Эммой крылья, а он встал перед ней и победил. И смерть рухнула на мостовую. Все кончилось.

– Я… – прошептала Эмма. – Где дракониха?

Маг рассмеялся, на щеках прочертило ямки.

– Да вон лежит, – ответил он, махнув рукой куда-то вперед. Эмма посмотрела, куда он показывал, и увидела дымящуюся черную груду. Обгорелое крыло было безжизненно выброшено вперед, словно дракониха пыталась закрыться от идущей к ней гибели.

Только сейчас Эмма почувствовала вонь, которая растекалась от поверженного зверя по всему городу.

– Как вы? – с искренней тревогой повторил маг. Эмма вдруг обнаружила, что он сидит на мостовой, а она лежит головой на его коленях, и левая рука незнакомца осторожно и легко гладит ее по волосам.

– Я страшно испугалась… – призналась Эмма. – Вы… вы убили ее.

Маг снова улыбнулся. Придерживая голову Эммы, он поднялся, а потом легко подхватил ее на руки. Повеяло терпким запахом дорогого одеколона, и под ним Эмма уловила теплый аромат чужой кожи.

Волоски на руках поднялись дыбом. Эмме сделалось страшно – и сладко.

– Убил, разумеется, – ответил маг. – Дракониха где-то отведала человечины, что еще с ней делать? Не усмирять же магией… Вон там я вижу зеленый флаг дома исцелителей, миледи, вам сейчас нужен врач.

Это было сказано настолько уверенно, что Эмма не стала спорить: пусть несет ее, куда сочтет нужным. Герой, который спас ее от чудовища, почти выхватил из пасти. Как в романах.

– Как вас зовут? – спросила она. Улыбка мага сделалась еще шире и обаятельней.

– Когда-то я был Вьяттом, миледи, – ответил маг. – Можете называть меня так.

***

Врач осмотрел Эмму, смешал несколько лекарств и приказал выпить. Когда Эмма проглотила смеси, пахнущие апельсином, то на место дрожи во всем теле пришло спокойствие, глубокое и тихое, как вечернее море. Полежав полчаса на кушетке, Эмма решила, что сегодня останется в городе. Продлит номер в гостинице, а потом пойдет куда-нибудь поужинать. Возможно, послушает музыку на площади: летом возле памятника святому Сильвестру всегда играет оркестр и кружатся пары.

Ей надо было отвлечься. Забыть о пережитом ужасе и кривозубой пасти драконихи, в которой Эмма чуть было не оставила свою голову.

Жаль, что в гостиничном номере не укроешься от Дикой охоты фейери. Все гостиницы закрываются в Йолле – а то бы Эмма ни минуты не осталась в Дартмуне, куда со дня на день прибудет Коннор Осборн, бесстыжая сволочь. Хорошо, что в мире есть такие люди, как Вьятт – порядочные и справедливые. Тогда можно верить, что мир не безнадежен.

– Сколько с меня? – спросила Эмма, взявшись за сумочку, которую лишь чудом не потеряла во всей этой заварухе. Врач лишь качнул головой.

– Нисколько. Джентльмен, который принес вас, уже расплатился.

Даже так… Выходя из дома исцелителей, Эмма поймала себя на том, что улыбается наивной, чуть ли не детской улыбкой. Появление Вьятта, который ее спас, пробудило в душе Эммы те чувства и мечты, которые она однажды задвинула так глубоко, как только смогла.

Она жила и ждала от мира подвоха и очередного удара. А мир вдруг улыбнулся ей, и его лицо оказалось искренним и красивым.

Обгорелая туша драконихи до сих пор лежала, перегораживая улицу. Поодаль опасливо толпились зеваки, то и дело стуча по вискам жестом, отгоняющим нечистого. Возле туши бегал Эбенезер Сайдбурн собственной персоной – сей замечательный господин составил состояние, продавая изделия из драконьей кожи. Сейчас он то приседал, хлопая себя по коленям, то пытался поднять крыло драконихи, то хватался за голову. Брань, которую он исторгал на всю улицу, была настолько забористой, что у Эммы зачесались уши.

– Чем ты ее бил, мать твою перетак? – голосил Сайдбурн. – Белым огнем?

Чуть в стороне Эмма увидела Вьятта: тот стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Сайдбурна с утомленным равнодушием человека, сделавшего большую и важную работу. Кажется, метания Сайдбурна перед драконихой искренне забавляли его.

– Вот зачем! – воскликнул Сайдбурн, воздевая руки к небу, а потом хватаясь за грудь. – Зачем, так и перетак? Стукнул бы ее заклинанием Плетки, туда тебя и растуда, она бы и умерла спокойно от разрыва сердца. Кожа, ох, сколько же кожи пропали!

– Ну уж прости, – снисходительно произнес Вьятт, и зеваки согласно закивали. – Не догадался. Нам на тренировках говорили: бей сразу и наверняка.

– Эбенезер, ты дурак! – воскликнул пекарь, и белая стайка его помощников тоже проговорила «Дурак». – Миледи-то от страха шагнуть не могла, эта тварь чуть ей голову не отъела! Если бы не милорд, от нее бы и косточек не осталось. Тут уж выбирать не приходилось, чтоб тебя порадовать.

«Это от меня не осталось бы косточек», – подумала Эмма, вспомнив отвратительный парализующий ужас, что обнял ее перед драконихой. Вьятт увидел ее, приветственно поднял руку. Сайдбурн топнул ногой и заорал:

– Мясо! Шкура! Это же все денег стоит! Прибил бы ее тихонько – это сколько ж добра бы не пропало!

– Ой, да не жужжи, Эб! – сказали из толпы. – У тебя добра уже – на три жизни хватит.

Сайдбурн замахал руками и снова заголосил о своем разорении. Сжав в руке сумочку, Эмма побрела по тротуару в сторону гостиницы. Обернуться? Ей хотелось обернуться, еще раз посмотреть на человека, который спас ее маленькую несчастную жизнь – но Эмма знала, что если обернется, то влюбится в него, глубоко и безгранично.

А она уже знала, что любовь способна только погубить. Однажды Эмма уже склеивала осколки разбитой жизни и не хотела заниматься этим снова.

Возле гостиницы знакомые пальцы придержали Эмму за локоть. Чувствуя, как в душе что-то обрывается и падает, Эмма обернулась и увидела Вьятта.

Конечно. Кто еще это может быть. Эмме вдруг сделалось очень страшно, почти как перед драконихой – и невыносимо хорошо.

– Я едва смог вас догнать, – улыбнулся Вьятт. – Вы как сказочная Белла, убегаете от принца. Оставите мне туфельку? Хотя незачем, я прекрасно запомнил ваше лицо.

Эмма тоже улыбнулась, настолько легко и непринужденно он говорил, настолько светло смотрел на нее. В душе снова шевельнулось и задрожало давнее, забытое – то чувство, которое когда-то помрачало разум и не давало дышать.

И сейчас ей вновь не хватало воздуха. И Эмма снова становилась кем-то другим, не собой, словно в ее груди раскрывала крылья огненная птица.

– Я так и не успела вас поблагодарить, – сказала Эмма, чувствуя себя полной дурой. – Спасибо вам, Вьятт. Вы спасли мне жизнь.

Вьятт махнул рукой.

– Это моя работа, уничтожать чудовищ. В столице я работал с магами-преступниками, так что сейчас просто убрал еще одну гадину с лица земли. Вы здесь остановились?

Эмма кивнула. Они вошли в гостиницу и, глядя, как небрежно Вьятт расплачивается за номер и оставляет запись в гостевой книге, Эмма с нарастающим страхом подумала, что ей нравится на него смотреть. Ей нравится, как он двигается и улыбается, ей нравится то, как он говорит – и это обязательно приведет ее к неприятностям.

«Я влюбляюсь, – подумала Эмма. – Я влюбляюсь в того, кто вырвал меня из зубов чудовища».

Нет, надо было взять себя в руки. Перестать дрожать – надо говорить и смотреть спокойно, будто ничего не происходит. Вьятт получил ключи, подбросил их на ладони и поинтересовался:

– Здесь есть приличный ресторан?

Эмма, которая заполняла бумаги для продления номера, сделала вид, что ничего не слышит, что это вообще к ней не относится.

– Да, милорд, – с готовностью ответил портье. – «Луна и рыбина», на площади святого Сильвестра. Как там готовят стейки! Вы в самой столице таких не отведаете!

– Вот и замечательно, – ответил Вьятт и вновь дотронулся до локтя Эммы. – Вы любите стейки, сказочная Белла? И не надейтесь, что сможете от меня убежать, я вас точно не отпущу.

Эмма обернулась к нему – Вьятт улыбался так, словно она уже согласилась.

Все было, как раньше – как в те дни ее юности, когда она еще верила в любовь и отдавалась ей так, словно в мире не было ничего другого.

– Люблю, – ответила она. – И сливовые пирожные на десерт.

***

Они вроде бы выпили совсем немного, всего по бокалу вина, но хмель ударил Эмме в голову так, словно она осушила целую бочку.

Ей сделалось весело – и жутко. Все в Эмме сплелось в горячий пульсирующий узел и, поднимаясь за Вьяттом в свой номер, она вдруг поняла, что это чувство похоже на жажду: сухую, горячую, которую можно утолить только одним способом, и ничего другого уже не надо.

В коридоре царил полумрак. Стол дежурного был пуст, лишь горела маленькая лампа, а в стакане остывал чай. Стараясь сохранять спокойный и невозмутимый вид, Эмма прошла к двери своего номера, всем сердцем желая, чтобы они с Вьяттом пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись – и в то же время ей хотелось, чтобы он остался. Эта двойственность пугала ее, и в душе кто-то негромко нашептывал: так надо, так правильно.

– Сказочная Белла, – негромко произнес Вьятт за ее спиной. Эмма обернулась к нему, и в ту же минуту он неуловимым движением пробежался пальцами по ее волосам, вынимая шпильку и освобождая пряди. – Не убегай от меня. Пожалуйста.

– Я не… – хотела было сказать Эмма и не успела. Вьятт с той же осторожностью погладил ее по щеке, и Эмма почувствовала, что за почти бережным прикосновением прохладных пальцев дрожит пламя. На мгновение Эмма посмотрела на себя словно бы со стороны, как зачарованная. Вьятт склонился к ней и поцеловал.

Эмма вздрогнула – в ту же секунду Вьятт почти вмял ее в стену, не давая сопротивляться.

– Прекрасная Белла, – прошелестел в ушах его шепот, ладони легли на талию. – Наградите рыцаря вашей любовью?

Да, такова была традиция, которая пришла из далекой глубины Темных веков: если мужчина спасал женщину от неминуемой смерти, то она должна была отблагодарить его своей любовью. Эмма, впрочем, не могла припомнить, чтобы на ее памяти такое случалось хоть с кем-нибудь.

Плата любовью за жизнь теперь принадлежала сказкам. Не больше. И сама любовь тоже осталась на книжных страницах.

Откуда-то доносились голоса и музыка, в одном из номеров кто-то заливисто храпел, на лестнице послышались шаги, и Эмма подумала, что сейчас их могут увидеть. В душе звенел холод, а тело горело, и Эмму трясло в объятиях Вьятта, как в лихорадке.

– А если я откажусь? – прошептала она в чужие приоткрытые губы, уже понимая, что не откажется. Еще один поцелуй мазнул ее по губам огненной кистью – именно такой, о котором она мечтала, который видела во снах и которого так боялась.

– Тогда, – щелкнул замок, дверь уплыла в сторону, и Вьятт практически втолкнул Эмму в ее номер, – я пожелаю вам доброй ночи и уйду. Но вы не откажетесь.

– Не откажусь, – прошептала Эмма и откликнулась на его поцелуй.

Горячий воздух комкался в легких, и ей казалось, что она скоро не сможет дышать. Эмма не запомнила, как они избавились от одежды – просто вдруг поняла, что в комнате холодно, по окнам стучит дождь, а пальцы и губы Вьятта, которые скользили по ее телу, были настолько горячими, что Эмме казалось, будто она видит их огненные следы на своей коже.

Это было сладко и больно. Это было невыносимо. Под щеку скользнула прохладная ткань подушки, и рука Вьятта твердо и уверенно надавила между лопаток, принуждая опуститься ниже. Эмма прикусила губу, сдерживая стон. Вьятт помедлил, давая ей привыкнуть, а затем начал двигаться: осторожно, неспешно, плавно.

Эмме казалось, что по ее коже бегут оранжевые и белые язычки пламени. Вьятт постепенно сменил ритм, его движения сделались грубыми и рваными, и в тот момент, когда у Эммы начинало темнеть в глазах от наслаждения, густо смешанного с болью, он вдруг принимался двигаться медленно и лениво, с каждым неспешным толчком задевая маленькую точку в глубине, от которой по всему телу Эммы начинали расплываться спокойные волны теплого, медового удовольствия.

Это было… Эмма не могла подобрать этому названия. Человек, которого она любила раньше, который растоптал ее любовь, никогда не делал с ней ничего, даже отдаленно похожего на то, что она испытывала в эти минуты. Кровать качалась и плыла под ними, грохот дождя был музыкой, и Эмма теряла себя в эти минуты.

Ей хотелось раствориться во Вьятте. Сделаться с ним единым существом. Только бы он не останавливался – с каждым движением Вьятт становился все грубее, и, когда он сгреб волосы Эммы в охапку и резким движением притянул ее к себе, заставив выгнуться и прильнуть к его телу, Эмма почти потеряла сознание от затянувшего ее водоворота ощущений.

Ее бросило в холод и тут же окатило жаром. Эмма и подумать не могла, что ее тело может так откликнуться на чужую ласку. Ей казалось, будто она превратилась в натянутую струну диковинного музыкального инструмента, и сейчас Вьятт играл на нем ту мелодию, которая эхом отзывалась в душе Эммы.

– Белла… – услышала она, Вьятт толкнулся в нее еще раз и еще, и по телу Эммы прокатилась судорога мучительно сладкого, почти болезненного счастья.

Вот и все. Эмма устало опустилась на скомканные простыни, и Вьятт мягко привлек ее к себе и поцеловал в щеку.

– Ты ведь не исчезнешь? – спросил он. Эмма повела плечами, удобнее устраиваясь в его объятиях, и откликнулась:

– Только утром. Мне придется уехать.

Вьятт негромко рассмеялся.

– Невозможно, – ответил он. – Я никуда тебя теперь не отпущу.

Потом они заснули в объятиях друг друга, и Эмма проснулась на рассвете, когда Вьятт шевельнулся и негромко сказал:

– Проклятая ведьма…

Сапфиры мягко светились в его перстнях, в сером рассветном сумраке лицо Вьятта казалось спокойным и усталым. Эмма с грустью подумала, что больше они не встретятся. Вьятт спас ее и подарил опаляющую страстью сказку этой ночи – вот и все.

«Пусть он не разобьет мне сердце, – подумала Эмма, одеваясь. – Пусть все на этом и закончится».

Из кармана сюртука Вьятта вывалился какой-то жетон; Эмма машинально подняла его и прочла: Министерство магии, отдел расследований, высший советник Коннор Вьятт Осборн. По буквам вилась серебристая нить; жетон был аннулирован, и его взяли просто на память.

Коннор Осборн представился своим вторым именем. Возможно, понимал, какую прекрасную славу имеет в этих краях – что ж, сегодня ночью он доказал, что все, что о нем говорят, правда. Бесстыжий бабник, который не пропустил ни одной юбки.

Вот и Эмма пополнила список его трофеев.

Нахлынувшее чувство стыда было таким острым и глубоким, что Эмма испугалась, что задохнется и умрет прямо сейчас. Коннор Осборн будто бы выставил ее голой на площади перед толпой народа, и Эмма не могла закрыться от него.

«Господи Боже, это невозможно» – только и смогла подумать она. Вспомнив о том, насколько ей было сладко в его объятиях, Эмма не сдержала слез.

Надо было немедленно ехать в Дартмун, собирать вещи и отправляться куда угодно – лишь бы подальше от этого развратника. Увидев ее в поместье и поняв, что она и есть та приживалка, Осборн обязательно решит сделать ее своей наложницей: просто потому, что Эмме некуда идти, а скоро Йолле и Дикая охота, и все, кто не имеет приюта, лишатся жизни под копытами белоснежных коней фейери. Теперь он точно не станет с ней церемониться.

Ну уж нет. Она отдалась герою и своему спасителю, а не подлецу и бабнику.

Эмма подхватила свою сумку и бесшумно выскользнула из комнаты в темный коридор.

***

Коннор проснулся от холодного ощущения одиночества. Не открывая глаз, он провел ладонью по кровати – пусто, простыня уже остыла. Он повел плечами под одеялом, еще надеясь, что Эмма, допустим, ушла в ванную, но в номере царила сонная тишина.

Сказочная Белла сбежала от него несколько часов назад.

Коннор вздохнул, лег на середину кровати. Что он сделал не так? Чем обидел?

Отец, Клилад Осборн, самый знаменитый бабник региона, всегда говаривал: всяку дрянь на себя тянь – Господь увидит, хорошую пошлет. Это потом он как-то резко сдал, а со слабостью плоти к нему пришла та сила духа, которая всегда возникает у бывалых развратников. Отец больше не вспоминал своих поучений, браня поведение и манеры сына на все лады – но Коннор прекрасно жил в столице, следуя прежней отцовской науке.

Хорошо, хоть наследства не лишил, хватило ума.

Ночью, перед нем, как заснуть, обнимая Эмму, Коннор подумал, что Господь услышал его молитвы, смиловался над грешником и послал ему хорошую. У него даже мелькнула совершенно безумная и неестественная для него мысль утром взять Эмму за руку и отвести в церковь.

Почему бы и нет? Порядочная, достойная, очень красивая девушка. Надо, в конце концов, и остепениться: в здешней глуши это оценят, а раз ему тут жить, то придется это делать по тем правилам, которые приняты в этих глухих краях.

Или все-таки она опытная куртизанка, которая просто сыграла роль соблазненной невинности? Нет, ни одна куртизанка не сбежала бы без денег. Коннор не сомневался в своих постельных умениях, но для женщин золото приятнее всех телесных удовольствий вместе взятых.

Что же он сделал не так? Коннор вспомнил, как вчера встал перед драконихой, заслонив собой окаменевшую от ужаса девушку, как Эмма потом таяла от наслаждения в его объятиях… Чем он ее обидел, что она сбежала вот так, даже не попрощавшись?

Коннору сделалось как-то тоскливо, что ли. Он задумчиво потер подбородок, припоминая: да, эта девушка была первой, которая просто так взяла и ушла – не требуя ни поцелуев, ни денег, ни клятв в вечной любви и обещаний немедленно жениться. Остальные были глупы и навязчивы, остальные постоянно пытались что-то у него выманить, а эта оказалась не такой.

Эмма. Дьявольщина, он даже ее фамилию не узнал. Флористка, занимается свадебными букетами – вот все, что она рассказала о себе. Коннор потянулся к брошенным на пол штанам, вынул портсигар и угрюмо принялся вертеть его в пальцах, совершенно забыв, что хотел курить.

Не собирается же он, в самом деле, разыскивать ее в этом дрянном городишке! Или собирается?

И что он ей скажет? Сделает предложение руки и сердца – нет, это форменная глупость, никто не бежит в церковь после ночи любви, разве что какие-то романтики, а Коннор уж точно им не был. Циники вроде него запивают неприятности манжуйской водкой и продолжают свой путь. Но эта Эмма… Коннор вспомнил, насколько скромной и сдержанной она была за ужином, и какая поистине драконья, огненная страсть задымилась в ней, когда они легли в постель.

Нет, ему точно нужно выпить и выбросить из головы эту развратную скромницу!

Приведя себя в порядок и одевшись, Коннор спустился на первый этаж. Гостиница еще спала, лишь с кухни доносились негромкие голоса и аромат свежесваренного кофе. Портье спал, откинувшись в кресле; Коннор осторожно похлопал ладонью по стойке, и он встрепенулся, захлопал глазами и спросил:

– Да, милорд?

– Девушка из восьмого номера, – произнес Коннор. – Эмма. Когда она уехала?

Портье нахмурился, и по его виду Коннор понял, что он благополучно проспал торопливый отъезд постоялицы. Нет, она точно сказочная Белла, сбежавшая с королевского праздника! Убегает и убегает, что ты будешь делать!

– Право же, милорд, я не заметил, – признался портье, потом вдруг вспомнил, что не обязан отчитываться перед гостем, и его сконфуженное было лицо сделалось суровым. Коннор понимающе кивнул, и на стойке звякнуло золото – монета прокатилась и бесследно исчезла под ладонью.

– Как ее зовут? – осведомился Коннор. Нет уж, хватит быть добреньким, эта дерзкая девчонка заслужила наказание! От Коннора Осборна никто не уходил просто так!

– Эмма Эдельстан, – портье заглянул в книгу регистрации, и Коннор подумал, что фамилия кажется ему знакомой. Вроде бы в департаменте связи был Эрик Эдельстан, рыжий такой носач, вечно растрепанный. Родственник?

– Где она живет? – спросил Коннор, и портье пожал плечами.

– Где-то к северу, милорд. То ли в Тиарнаке, то ли в Дартмуне, я не знаю точно. Она приезжает оттуда пару раз в месяц, привозит цветы в свадебные салоны.

Коннор понимающе кивнул. Покосился в окно: кучер уже подогнал экипаж к дверям, вот что значит столичная выучка, понимает желания хозяина прежде, чем хозяин изволит заговорить. Ни в какой Тиарнак он, разумеется, не поедет: Коннор помнил по старым временам, что там не было ничего примечательного, если не считать таковым отвратные дороги. А вот приехать в родительский дом, обустроиться и отдохнуть, а потом расспросить тамошнюю приживалку об очаровательной флористке – это будет правильно.

Приживалка наверняка о ней знает. Эти старые девы, которым из милости отводят уголок в доме, знают все и обо всех, везде поводят длинным носом и разнесут все сплетни. А Коннор за это разрешит ей остаться в доме. Он же не зверь, в конце концов, чтобы выгонять человека на улицу. Тем более, перед Йолле, великим и страшным.

Пусть себе живет.

– Благодарю, – сухо произнес Коннор и пошел к дверям. Мелькнула мысль заглянуть в бар и скрасить тоскливый путь стопкой чего-нибудь покрепче, но он отогнал ее.

Незачем задерживаться.

***

В доме все суетилось и кипело, все готовилось к приезду хозяина. Слуги вешали новые шторы, старая Кварна стояла за гладильной доской прямо среди гостиной, старательно отутюживая тончайшие покрывала для диванов и кресел, отовсюду доносились голоса и топанье ног. Юная Лила орудовала щеткой над ковром, который устилал лестницу, и удивленно воскликнула, увидев Эмму:

– Миледи, вы уже вернулись?

– Что случилось? – спросила Кварна, которая всегда относилась к Эмме как к родной внучке и сейчас поняла, что что-то не так. Не отвечая, Эмма почти бегом поднялась на второй этаж, где слуги натирали специальным воском рамы портретов благородных предков Коннора Осборна, и бросилась в ту комнату, которую привыкла считать своей.

Собираться следовало очень быстро. Не хватало еще столкнуться с Осборном в дверях. Он наверняка уже проснулся, обнаружил, что птичка вырвалась из клетки, и это, разумеется, привело его в ярость.

Такие, как Коннор Осборн, не терпят своеволия. Вот он будет удивлен, когда увидит Эмму в собственном доме! А ведь он даже не знал, как зовут несчастную приживалку… Впрочем, зачем ему это. Приживалка в доме его отца это что-то вроде соринки, которую сметут с ковра.

Эмма брала самое необходимое. В раскрытую пасть чемодана полетело белье, два самых лучших платья, туфли и тонкое пальто. Незачем тащить с собой все тряпки, со временем Эмма купит все, что ей понадобится – лишь бы сейчас оказаться подальше от этого дома.

Коннор Осборн, развратник, кутила и игрок, к тому же еще и убийца. Местные сплетники рассказывали, что он запытал до смерти какую-то ведьму, по несчастью угодившую к нему в руки. Господи Боже, сейчас он наверняка в ярости из-за того, что Эмма сбежала практически из его объятий.

В большую сумку, которую можно было нести на плече, отправились коробки с разноцветным шелком, чехлы с инструментами, легчайшие пушистые облака цветочных заготовок. Эмма все сгребала с рабочего стола: проволоку для стеблей, маленькие утюжки, выкройки – Господи, куда ей идти, к кому?

Что, если просто поговорить с ним? Не будет же Коннор Осборн мучить и терзать Эмму прямо на пороге своего дома. Или будет, чтобы наказать ее за своеволие? Руки замерли над шелковыми лепестками и тычинками, Эмма безвольно опустилась на стул.

Бабник. Подлец и развратник, который обошел все столичные бордели. Разорил несколько семейств в карточной игре. Застрелил трех обманутых женихов на дуэли и показательно бросил опороченных им невест. Чего хорошего ждать от такого человека?

Вчера он встал перед драконихой, чтобы спасти незнакомку. Будет ли негодяй и подонок, который ценит только себя, закрывать кого-то собой? Или Коннор Осборн все же не настолько плох?

Мало ли, о чем говорят сплетники? Эмма ведь не видела своими глазами, как Коннор устраивает оргии и насилует невинных дев. Стоит ли верить всему, что слышишь? К тому же в здешних краях сплетни это единственное развлечение, вот их и рассказывают, кто во что горазд.

Минувшая ночь окутала ее плечи сиреневой шалью воспоминаний. Вспомнилось, как нежен был Вьятт, с какой трепетной лаской он прикасался к Эмме, как неуловимо легки были его движения, словно она была чем-то хрупким, чем-то, что можно разбить – а он не разбивал, он ценил и берег. И незачем скрывать – Эмма сама хотела всего, что произошло этой ночью.

Что-то горячее запульсировало в низу живота, и Эмму охватило безоглядным стыдом. «Я отдалась герою, – напомнила она себе. – Герою, своему спасителю, а не мерзавцу. Не надо об этом забывать».

Что, если дождаться его и спокойно поговорить? Представиться, сказать, что она больше не может оставаться в этом доме и уйти?

«Куда уйти? – насмешливо спросил внутренний голос. – В руки Тавиэля или под лезвия его родственничков в ночь Дикой Охоты?»

Эмма уткнулась лицом в ладони. Щеки горели.

В конце концов, она не его вещь. Она не собственность Коннора Осборна. Если что, Эмма ведь всегда может обратиться в полицию или мэрию. Подумав об этом, она сразу же горько рассмеялась от своей наивности. Полиция и мэрия всегда будут на стороне хозяина Дартмуна. У него деньги, связи, власть – а у Эммы что? Кто она вообще – всего лишь приживалка, которая может расплатиться за доброту только собственным телом, потому что у нее больше ничего нет.

Кто за нее заступится? Тавиэль? Да неужели.

Эмма поднялась, застегнула сумку и, набросив широкий ремень на плечо, подхватила чемодан и пошла к выходу. Вот и все. Утром она приняла правильное решение.

От негодяев лучше держаться подальше. Да, у них тоже бывают хорошие поступки, но нельзя оправдывать их прошлое лишь одним добрым делом.

Коннор Осборн ведь убил ту несчастную ведьму. И кто знает, сколько их было, таких ведьм.

– Детка, да что такое! – Кварна воздвиглась у лестницы черной горой в накрахмаленном белом переднике. – Куда ты?

– Миледи, что с вами? – прощебетали молоденькие служанки, высунув из столовой любопытные носики. Эмма мрачно подумала, что скоро они будут греть постель хозяина. Так всегда и случается, так положено.

– Я уезжаю, – сухо проронила она, обходя Кварну. Женщина всплеснула руками и воскликнула:

– Куда! Завтра Йолле! Господи, детка, ну что с тобой!

«Да, – подумала Эмма. – Завтра Йолле. Останавливаются поезда, закрываются гостиницы, все возвращаются домой. Те, кто окажется на пути Дикой Охоты, сложат голову под косами фейери».

– Прощайте, – едва слышно выдохнула Эмма и вышла из дома, больше не говоря ни слова. Кажется, кто-то из девушек ахнул, кажется, Кварна бросилась за ней – Эмма не обернулась. На глаза наползли слезы – она уходила из единственного места, которое было для нее родным – и сквозь эту пелену внезапно повеяло дорогим столичным одеколоном.

Знакомая рука вынула из ее пальцев ручку чемодана. Сняла сумку с плеча. Эмма стояла, омертвев, как вчера перед драконихой.

– Прекрасная Белла, – произнес Коннор Осборн. – Я и не думал, что найду вас на пороге собственного дома.