Олег Иванов 1923

Глава 1

Было ясно, что всё рухнуло. Рухнуло чисто-чисто, конкретно-конкретно. Бизнес умер, остались одни долги и правоохранительные органы. Хорошо хоть не спецслужбы — подумал Николай, глядя на мокрую улицу и хлопья снега, которые порывы ветра периодически забрасывали на балкон. Вот не застеклили, пока были деньги, так и будем жить, пока не выгонят. То, что вокруг квартиры предстоят бои, было ясно. Кредиторы будут стараться выселить, хорошо бы продержаться, оставить для семьи. Надо подумать, что лучше — бодаться с кредиторами или сразу попасть под ментов. Отделаться небольшим сроком, зато останется квартира. Чего там будут паять — мошенничество и незаконное предпринимательство? По верхнему пределу пять лет. Запастись справками об инвалидности, тем более что по делу инвалид, глядишь, и условное дадут. Неприятно конечно всё это, но жизнь не кончается. В крайнем случае, спровоцируем собственный отстрел — благо, говорят это быстро. Если у кого-то из кредиторов не выдержат нервы, то вокруг отстрела завяжутся такие разборки, что основная группа отойдёт в сторонку и спишет деньги на убытки. А с не основной супруга справится. Руки будут у них связаны, убийство есть убийство — тут много не поугрожаешь. В целом всё не так плохо — есть квартира родителей, есть квартира жены — с голоду не помрут. По крайней мере, хоть это успел. Так что будем утешаться.

Действительно, оставалось только утешаться. Этот крах бизнеса пришелся на период очередного передела собственности, когда новая президентская команда громила остатки олигархов и восстанавливала вертикаль государственной власти. Пришедший в результате сложнейших интриг новый президент, как бы ставленник старой команды, постепенно стал набирать политический, а самое главное административный вес, активно уничтожая тех, кто поставил его у власти. Взявшись первым делом за масс-медиа, он перешёл к естественным монополиям, убирая старых, ещё советских генералов производства и создавая какие-то свои структуры, перехватывающие рычаги управления и финансовые потоки. Так была сменена верхушка ГАЗПРОМА, РАО ЕЭС и было очевидно, что на очереди стоят нефтяники. Угольщиков, я так понимаю, отдали на откуп этажу пониже. И все эти непонятные разборки полностью ломали бизнес. Налаженные связи рвались как нитки на гнилом кафтане. Появлялись новые люди и перехватывали лучшие, а потом и все остальные куски. Возможность воссоздать наработанное за последние десять лет уменьшалось с каждым днём. Сначала Николай представлял как некто на небесах или в каком другом месте взял в руки большой чёрный карандаш и стал не торопясь, но неуклонно зачёркивать все те попытки заработать, которые предпринимались в последнее время. Ломалось всё. Если за товар не платилась предоплата, то его не поставляли вовсе, несмотря на все договора как письменные, так и устные. Старые партнёры, проверенные многолетней работой, что-то невразумительное пищали в телефон и в итоге пропадали совсем. Если же за товар платили денег, которые ещё надо было найти, то вместо трёх дней, его грузили месяц. Причём не в том виде и не туда, куда планировалось. В итоге вместо прибыли возникали неимоверные убытки, рвались деловые и человеческие отношения. Через полгода такой жизни стало ясно — это конец. Как зыбучие пески — любое движение делает только хуже.

Что оставалось делать было непонятно. Реально ничего не получалось — всё работало только в минус. В этих условиях, кредиторское давление, которое и в лучшие то времена переносилось с трудом, стало совсем непереносимо. Поначалу еще хватало сил ездить на стрелки и разговоры. Потом это стало просто бессмысленно. Даже если продать квартиру денег не хватит ни на что. Больше продавать было нечего. Кредиторы понять это не хотели. Кто поумнее, тот натравил ментов, ныне крышующих все и вся, за исключением, вроде бы президентского кресла. И то не факт. Впрочем, говорят, что президента крышуют спецслужбы, что скорей всего тоже не сахар. Менты приходили и объясняли, что посадят, В это верилось, но это ничего не меняло. Денег брать было неоткуда. Более глупые кредиторы пытались приходить сами. Денег от этого тоже не заводилось. В общем, куда ни кинь — везде кредитор. В итоге телефон пришлось просто отключить. Городской не звонил, и это было хорошо. На мобильном кончились деньги, и найти триста рублей на новую карточку не представлялось возможным. Ходить было некуда, все деньги, которые можно было занять были заняты — отдача не предвиделась. Похоже было, что где-то там, вверху или внизу, существо отложило чёрный карандаш и взяло в руки ножницы. И начало просто перерезать ниточки, которые соединяли Николая с другими людьми. Щелчок и нет человека. Ещё щелчок — и нет другого. Оставалось одно — перестать общаться. Пока не растеряны связи. Лучше я буду болеть. Нет меня — я больной. Лежу дома. Что вы меня не находите — это ваши проблемы. Ведь ясно — захотят найти — найдут. Тут никуда не денешься.

Про болезни — это хорошо придумано. Тем более что мои болезни все на самом деле. Начиная с перелома руки, который случился полгода назад и, кончая заболеванием корью, которую месяц назад удалось подхватить от дочки, исправно посещавшей детский сад и попадавшей под все эпидемии детских заболеваний. А вот папа оказывается, в своё время не попал. За что и поплатился месяцем помазанием зелёнкой и поеданием непонятных лекарств и витаминов.

— Как сглазил кто, хмыкнул Николай, оторвавшись от картины вечернего города. Последний этаж обеспечивал широкий обзор Пресненского района города Москвы. Фонари уже освещали Малую Грузинскую, значит уже пять, время идти за дочкой в садик. Жена была на работе, так что пора — надо забрать ребенка и приготовить ужин. Это было несложно, даже как-то приятно. По крайней мере, — сразу виден результат и это радует.

Натянув дубленку, он подумал и не стал выключать свет. Пусть горит, надо, чтобы народ привык к тому, что свет есть, а людей нет. Это поможет при разборках. Будем на это надеяться, по крайней мере. Открыв дверь, Николай внимательно оглядел площадку и лестницу. На этот раз никого не было. Попав в эту ситуацию каждый день ждёшь каких-то неприятностей, а в особенности, кредиторов у подъезда. Непонятно, то ли сразу арестуют, то ли будут воспитывать. Воспитываться не хотелось, поэтому открывание двери из подъезда на улицу тоже требовало серьёзного усилия души. Там тоже вроде бы не ждали. Хотя чёрт его знает — напротив дома одна из крутых обменок, поэтому постоянно народ и машины. Причем все как на подбор дорогие. Которая из них по мою душу — не ясно, но вроде бы никто не дёргается меня хватать. Значит не к нам сегодня. Что ж, господи, спасибо за этот день. По крайней мере, — не в камере и не в подвале.

Быстро перебежав пространство перед подъездом, Николай пошёл к остановке. До садика было недалеко и одну остановку можно было проехать. А можно и пройти, но пеший путь лежал, к сожалению, мимо дороги, где могли ждать разные люди, общаться с которыми не хотелось. Поэтому лучше кругом — так хоть и длиннее, но и бог с ним. Времени всё равно куча — как минимум полчаса.

Похоже, что сегодня действительно никого по душу Николая не было — машины, как стояли, так и продолжили стоять, разве что только крепкие ребята понесли свои мешки с деньгами в небольшой подвальчик, где располагался обменный пункт. Удачи вам, мужики, носите побольше и почаще. Мы тоже носили, — ностальгически хмыкнул он, вспоминая как вез в мешке три миллиона через весь город. Справедливо полагая, что чем меньше об этом думаешь, тем лучше, он тогда не взял никого, и, загрузив с водителем мешки в свою старую «Волгу», лихо поехал от Кропоткинской в Головино. Пока ехал, много передумал, особенно в тот момент, когда на Алексеевском переезде увидел остановленное движение и кордон из трех милицейских машин, перегородивших спуск. В тот раз оказалось не по его душу. А так могли и пристрелить — сумма того стоила.

Было не холодно, и промозглая московская слякоть сильно ощущалась теплыми порывами ветра, продолжавшего швыряться снегом. Полуботинки, как всегда намокли, и к дверям детского садика он подходил весь в снегу, оставляя на лишенном снега крыльце мокрые чёрные отпечатки. Из двери пахнуло теплом, детские голоса активно делились впечатлениями от прожитого дня. Родители тщательно одевали своих чад, логопедически проговаривая сложные слова из рассказов ребятни.

Дочка выбежала едва только увидела знакомую куртку. Наша группа была самой маленькой, девочка ещё не говорила, хотя всё понимала и добивалась своего энергичными движениями и начальственным «ы-ы». Одевая ребенка, Николай отвлекся от печальных мыслей, ибо сей процесс требует, как известно каждому, внимания и сосредоточенности. Одежды было много и надо было ничего не забыть. Ребёнок как мог помогал, сжимая пальцы в кулачок когда надевал куртку и, указывая на те детали туалета, которые папа мог по незнанию пропустить.

Домой поехали на троллейбусе, благо рогатый стоял на своей конечной, поджидая спешащих пассажиров. Их было не много, но все быстро рассаживались, занимая латаные сидения, пристраиваясь там надолго и основательно.

— Нам спешить некуда — сказа Николай дочери, стараясь не сильно отдаляться от дверей. — Наша с тобой — следующая. Смотри, вот машинки едут, у них огоньки горят. Огоньки красные и беленькие.

Так под рассказ об особенностях дорожного освещения они доехали до своей остановки, и, перебежав дорогу, пошли домой. Дочка сразу увидала качели на детской площадке, и тут же потянула к ним, начав свое призывно-начальственное мычание. Стоять под мокрым снегом и качать ребенка не прельщало ни сколько, и Николай начал судорожно рассказывать про Мишку, который ждёт Сашеньку и про папин чай, который остывает. На слово чай ребёнок среагировал — папа в отличие от остальных, пил сладкий. И дочка очень любила именно его. Мама была против, убеждённая, что страшный кариес сейчас же накинется на беззащитное создание. Развивая полученный успех, папа, перешёл к описанию конфетки, которую львёнок принес по случаю хорошего поведения дочурки. Это сильно заинтересовало Александру, и уже широко шагая в сторону дома, Николай чувствовал весьма серьёзный напор детёныша, тянувшегося к удовольствию получаемому от конфеты «Алёнки» из фирменного «Красного Октября» напротив.

— Здравствуй, Николай, прозвучало как выстрел. В душе физически похолодело. Вот ведь жизнь — подумал он, мгновенно приготовившись к самому плохому развитию событий. Пока он поворачивался к говорившему все возможные варианты промелькнули в мозгу, не оставив впрочем ни одного, менее или более приемлемого.

— Пошли в дом, еще не видя собеседника, глухо сказал он и, обернувшись, с облегчением вздохнул. Это был не бандит и не кредитор. Скорее наоборот — старый должник и университетский товарищ Васька Конев — огромный археолог, работающий в Улан-Удэ и копающий то ли верхний, то ли нижний палеолит на бескрайних лесостепях Приангарья. Изредка судьба забрасывала его в Москву на какие-то научные мероприятия по типу конференций и получения грантов. Тогда они встречались, рассказывали друг другу про тяжёлую жизнь, взаимно признавались, что завидуют, хотя, наверное, по делу каждый считал выбранный путь правильным. Пару раз были моменты, когда деньги и связи Николая могли решить кой какие серьёзные вопросы. Сейчас ситуация поменялась и Николай завидовал всем, разве что исключая покалеченных войной ветеранов, собирающих милостыню под свои подшитые конечности. Пару раз он читал статейки про их немереные заработки, но поменяться с ними местами не был готов даже сейчас. Появление Василия, человека, который не изменил выбранной и любимой профессии, остался верен делу, несмотря на все ускорения, перестройки и бури периода первоначального накопления капитала, а самое главное, нашедшего себя в жизни, не особенно поступив принципами, было чем-то сродни иголочке, которой кто-то с садистским наслаждением ковырял в ранке самоуничижения. Как всегда в тяжёлый период казалось, что альтернативный путь был бы проще и лучше. Впрочем, размышлять было некогда. Надо было поддерживать беседу, затискиваться в лифт и поднимать дочку до нужной кнопочки на панели.

С Василием, бывшим подводником и человеком размером с телефонную будку эпохи развитого социализма, было почему — то поспокойнее. Поэтому опасные метры от лифта до квартиры удалось преодолеть без особого напряга. Но и на этот раз Николая никто не ждал.

— Ну, раздевайся и на кухню. Ты всё расскажешь, а я приготовлю чего-нибудь — направил гостя Николай, одновременно стаскивая с ребёнка комбинезон и угощая конфетой, которую предусмотрительно положил около плюшевого львёнка.

— Погладь львёночка — он хороший, он конфетку тебе принёс. Дочка от избытка чувств поцеловала львенка в стоически безразличную морду, уже изрядно запачканную шоколадными следами былых благодарностей.

Расправившись с ребенком, Николай пошёл на кухню, к не дочищенной картошке, которая валялась в раковине и полдня ждала своего часа. И таки этот час настал.

Василий начал быстро доставать из сумок свои нехитрые сибирские дары — кедровые орешки, водку местного разлива и рыбу омуль, которая почему-то раньше водилась исключительно в озере Байкал, а теперь свободно лежала в каждом московском магазине, отличаясь от старого вкусом, размером и ценой. К большому удивлению хозяина гость достал и большую бутылку Мартини.

— Это что, уже в Улан Удэ стали делать — с зарождающейся надеждой спросил Николай. Если у Васьки есть деньги на хорошие напитки, значит есть шанс получить чего-нибудь из старых вложений. Сейчас это совсем не лишне. Хорошо бы долларов сто, или двести — размечтался он.

— Или грант получил на палеолит- продолжал он с интересом глядя на ветчину и прочие продукты, возникающие из объёмистых пакетов.

— Угу, дождешься этих грантов. Скорее сдохнешь. Кого на Западе интересует палеолит в Сибири. Два-три нищих института, которые сами побираются, как умеют.

— А как же ЦРУ или какое-нибудь РУМО — они что, уже не хотят скакать по ЗАБВО под видом учёных. Раньше вроде они это страсть как любили.

— Так то раньше. Сейчас мы никому не интересны. Даже китайцам. И вообще, ЗАБВО сейчас вроде как объединили с Сибирским, теперь это такой монстр, не только секреты, армию свободно потерять можно.

Николай вспомнил степь, её бесконечность, однообразие холмов и синие яркие звезды, которые никогда не увидишь в Москве. Он вдруг почувствовал то ощущение одиночества на этой гигантской равнине, протянувшейся от лесов Приамурья до Дона и Волги, которое охватывает тебя ночью, когда все спят и только костер пытается гореть. А чему гореть в степи, кроме досок из — под ящика с тушёнкой или патронами.

Правда ощущение тут же сбил вспомнившейся плакат, где злобный китаец в кепке протягивал загребущую руку через нашу границу. Над все этим высокохудожественным чудом висел лозунг — «Войн! Помни, до границы 120 километров». Черт, ведь вбили в нас неприятие китайцев. Всё детство войны ждали, готовились к китайской агрессии как умели. В 1979, во время китайско — вьетнамского конфликта подняли всех призывных и погнали в Монголию. А в школе митинги — «Мы своего Советского Вьетнама никому не отдадим!». К счастью, всё окончилось благополучно. Уже много позже, Николай понял, что Китай, в основе своей цивилизации, страна чрезвычайно самодостаточная. Как две тысячи лет назад они освоили занимаемое пространство, так дальше практически и не лезли. Так, изредка походы от честолюбия отдельных руководителей или экспедиции из-за любопытства. Подвигнуть их на борьбу за мировое господство — задача непосильная. Разве что как говорил товарищ Сталин «Американская деловитость и немецкая пунктуальность» вкупе с марксистской идеологией могут дать столь жуткий результат. Тут такой коктейльчик получится — никакому Хесболлаху не снилось. Всем мало не покажется. Впрочем, все предыдущие попытки кончались тем, что наносные идеи тихо умирали под сенью Великой Китайской Цивилизации.

— Ну и откуда тогда такая роскошь — спросил он Василия, продолжавшего что-то доставать и раскладывать по столу, на котором оставалось уже не так много места.

— Вступаем на путь рыночных отношений. Отсюда и деньжата.

— Не понял. Что продаёшь-то? Наконечники для стрел или всякие там чопперы. Так я тебе их за день штук десять настругаю.

— Нет, перешли на бронзу и железо.

Николай хмыкнул. Он вспомнил детективы Бушкова, где копатели периодически находили могилу Чингисхана и всякую другую не менее ценную утварь. Если верить авторам, то вокруг этого разворачивались целые баталии, вплоть до уничтожения участников.

— Черным археологом стал — достояние страны расхищаешь? Надеюсь, без уголовщины. Обычно к этому цепляются все и всяческие крыши. И потом, если верить классикам жанра, клад всегда вызывает желание сократить число участников делёжки. Как там у вас с эдакими страстями?

— Откуда. Всё законно. Это у классиков всё так интересно, а у нас Москва дала денег, указала место и договорилась с республикой. Если, конечно находим что-то интересное, то конечно разбираемся, только не в раскопе, а на площади Ленина.

— Слушай, а голова у вас всё ещё стоит?

Николай неожиданно вспомнил достопримечательность города — большую голову основателя пролетарского государства, расположенную на центральной площади Улан Удэ. Голова была большой, круглой, и впечатление производила, особенно на неподготовленных людей. Вроде как бы первая волна террора против памятников её не затронула. В 92 она стояла, а позже он там уже не бывал.

— Стоит. Куда ей деться. Вроде как бы местный колорит.

— И небось те же люди сидят в тех же кабинетах?

— Ну, ротация кадров по возрасту неизбежна, а что до более серьёзных дел, то республика у нас маленькая, ископаемых пока не нашли. Так что Москва к нам не лезет. Что у нас взять — разве что овец. Вот у тебя, в Иркутске, там баталии идут. Аж газеты пухнут. А у нас тишина да келейность.

— То есть — отстрела нету — резюмировал Николай.

Действительно, при Советской власти руководство автономии взяло курс на ускоренную индустриализацию и натаскало в столицу множество предприятий точного машиностроения. Рабочий класс стал расти как на дрожжах, улучшая все показатели, но, когда грянула перестройка, советское точное машиностроение стало неожиданно никому не нужно. Заводы работали практически вхолостую, за исключением авиационного гиганта, который успешно продавал свои «изделия» в разные экзотические страны за весьма ощутимые денежки. Поэтому промышленность автономии серьёзно буксовала.

А вот её западные соседи, по неясным причинам, не забывали развивать добывающую промышленность, да и леса там было чрезвычайно много. Бериевские хозяйственники построили и напланировали ответвления от Транссиба на тридцать лет вперёд, поэтому основная проблема — проблема вывоза не стояла. Алюминиевые заводы прекрасно пережили все перетряски, так что к концу века область не только не снизила темпов развития, а наоборот, стала активно работать на экспорт, заняв третье, после Москвы и Питера место по вывозу товаров за рубеж. Но, как известно, там, где большие деньги там и большие проблемы, и поначалу, страсти разгорелись там нешуточные. Однако столица области Иркутск был бандитским городом ещё в прошлом веке, да и в нынешнем, стараниями ГУИНа не много поменялось. Поэтому начавшийся отстрел там никого не удивил. Но и не испугал. Милиция, говорят, крепко держала ситуацию под контролем. В общем, в рамках анекдота времен убийства Александра Второго «Кого убили соколик-то? Проходи, проходи старушка. Кого надо, того и убили».

Закончив чистить картошку, Николай оглядел заставленный яствами стол. Вкратце рассказав Василию историю последних месяцев, он покормил ребёнка и выдал её вторую конфету. Возможно это было не педагогично, но как профессиональный учитель по первой профессии, он не обращал на это внимание. Если в результате твоих действий ребенок спокойно сидит себе один и теребит одноногую куклу, то всё нормально и нечего страдать. Потому что всё равно, хоть уложись тут на месте, а вырастет то, что вырастет. И слава богу. А дальше пусть выкручивается как умеет. Вон, вплоть до 60-х годов деревенские детишки приходили в город и много чего там делали интересного. Хотя, если подумать, шок от перехода из сельской жизни к суматошному существованию огромного города был наверняка силен. Но ничего, не ломались. Главное развить в ребенке настойчивость и упорство в достижении цели и научить эту цель правильно ставить. Всё остальное приложится.

Детёныш радостно побежал, сжимая конфету в кулачке, и тут же пришла жена, принеся сумки с разнообразной едой и прочими покупками. Оно пошла на работу этим летом, когда стало ясно, что денег нет совсем. Месяц поискав, она нашла себя руководителем бэк — офиса в известной на всю Россию конторе «Российские семена». Там продавали подсолнечное масло и майонез, который делали где-то под Тулой, на построенном посредством немецкого кредита заводе. Торговля шла, поэтому зарплату пока платили. А в условиях полного отсутствия денег это было ой как к месту.

Когда они в очередной раз выпили за то, чтобы всё обошлось, хозяйка, сославшись на завтрашний трудовой день пошла укладывать ребёнка. Тот был не сильно рад такому развитию событий, но его особенно и не спрашивали. Смирившись с неизбежным, дитё потребовало пения любимых песен, напомнив об этом маме мелодичным, на требовательным «Ля-ля-ля».

Наутро все ушли по своим делам. Василий в свой фонд, где должны были давать очередные деньги на разрытие могил народа хунну, столь хорошо описанного Гумилевым младшим в толстом трехтомнике. Анна пошла на работу, по пути заведя дитёнка в садик, и даже старший сын пошёл в школу, чем несказанно удивил родителей. Николай остался дома — мыть посуду и учить наизусть книгу Сороса «Алхимия Финансов». В очередной раз открыв закладку, он понял, что ничего в этой книге не ясно, несмотря на то, что образование вроде бы позволяет. Однако слова ложились в предложения, смысл которых ускользал с невероятной быстротой. И это при том, что имелся студенческий опыт чтения Гегеля — не самого простого автора. Тогда всё понималось и было ясно. Теперь нет. Все слова знакомы, термины понятны, а смысла нет. Но дисциплина — основа любого успеха и Николай продолжал изучать творения видного финансового аналитика. Уже сама биография Сороса вызывала уважение.

Человек смог заработать денег. За это ему блага и слава. А у меня вот не получилось. Но ничего. Сделаем работу над ошибками, напишем планы на будущее и будем их потихоньку выполнять. Главное разобраться в себе. Что-то там такое живёт, что не дает делу развиться в правильном направлении. Есть конечно глупое объяснение — интеллигентен больно. Это отговорка, не более. Вроде как не хватает жадности и жестокости. Старушек не убивал за двадцать копеек. Так и те, кто убивал, нынче тоже не в ролях. Деньгами сорил — это было. Кучу денег отдал зря. Ума было совсем мало.

Впрочем вернёмся к алхимии. Чего там с чем нужно смешать, чтобы деньги получились?

Непонятки начались к середине следующего дня, когда Василий не пришёл окончательно. Была надежда, что загулял, но на столе лежал билет скоростного на Питер, время подходило к отъезду, а пассажира всё не было. В Питере Василий защищался и имел там кучу друзей. Они ждали его с целью организации каких-то загадочных и страшно важных исследований по типу «Художественное литьё и ковка у бурят». Николай примерно понимал, что это такое, но таких тем не любил. Ему больше нравилось про людей. Хотя если развить, посмотреть, что там железного ковали, в каких формах и каким способом, нарисовать ареал распространения, то может что-то интересное получится. Впрочем, исключая странность тем, у историков из Города на Неве всё было также как и у других людей. В том числе выезды на природу, куда-то в район залива, где все наболевшие вопросы художественного литья и ковки обсуждались с пылом и страстью кабинетных учёных, вырвавшихся на природу. Было время, когда Николай пару раз участвовал в этих симпозиумах, и, хотя был человеком непьющим, сохранил самые приятные впечатления.

Тем не менее время подходило к отходу, а археолога не было. В прошлые, богатые времена, это не составляло проблему, но теперь, когда телефоны отключены, это могло стать серьёзно. Менты, что ли задержали, как незарегистрированного? Но это вряд ли. Билет на прилёт есть, он действителен три дня, так что можно жить. На лицо кавказской национальности не похож, и вряд ли ему можно пришить взрывы домов и участие в исламском сопротивлении. А буддисты, которые в Бурятии, вроде бы люди мирные и ничего не взрывают.

На следующий день Василий не пришёл. Кредиторы приходили, это да, звонили в дверь и очень ругались. Николай дверь не открыл — комплекция не позволяла вступать в рукопашные схватки.

Кажется я начинаю недоумевать, подумал он, задумчиво глядя на сумки Василия. Куда он мог деться. Надо смотреть документы, искать следы. Это Николай хитрил. В доме не было денег, но была надежда, что в сумке затерялась какая-нибудь еда. Да и денежки, если бы нашлись, тоже были бы к месту.

Так. Личное белье и документы. Какие-то железяки, завернутые в тряпки. Железяки это не нам. Нужны документы. По ним поймём куда он пошел. Что — то он говорил про Фонд. Вот и поищем их письма — должен же быть на бланках адрес. Адрес нашелся — Москва, Голиковский переулок, 14. Николай недоуменно посмотрел еще раз. Он хорошо знал этот дом — там находился филиал Института Латинской Америки, где он когда-то учился в аспирантуре. Именно там находился его сектор, регулярное посещение которого по присутственным дням было обязательным. Потом флигель забрал банк Визави, и Николай пару раз имел там дела самого интимного финансового свойства. Где же там фонд? Вроде у Института остался первый этаж, может там. Зачем банку давать помещения для Фонда. Чем-чем, а отсутствием денег они не страдают, а места как известно, организациям не хватает всегда.

Подумав, Николай позвонил Директору Института, с которым был близок и находил взаимопонимание. Выяснилось, что про искомый фонд директор слышит в первый раз. Это запутывало ситуацию. Как то раз, года три назад, Николай натыкался на этот адрес, как чисто юридический, для подставных фирм банка. Это было понятно. Но работающий фонд, тем более с иностранным участием? Никогда он не станет регистрироваться по фиктивному адресу. Вон сколько институтов в Москве, любой фонд примет, с величайшей радостью. А брать юрадрес у банка и сидеть в другом месте — на это они не пойдут. Тем более, что Василий говорил что-то про Третьяковку.

Надо ехать. Надо смотреть на месте. Он с тоской выглянул в окно. Внизу у подъезда была куча машин, и, наверняка в каждой сидело по ужасному кредитору. И каждый с паяльником. Эта перспектива не возбуждала, но надо было что-то делать, тем более к этому обязывала и пачка денег, найденная у Василия в сумке. По крайней мере еду всё равно покупать надо. Да и Василий должен по старым делам.

У подъезда его не ждали. Оглянувшись ещё раз, он пошёл к метро, на Белорусскую, но потом раздумал. С «5-го года» было проще. До Китай города, а там перейти платформу. Троллейбуса не было и Николай пошел пешком, с интересом глядя на элитное строительство, лихо развернувшееся в районе в последние несколько лет. Купить квартиру в этих домах было невозможно в принципе — цены начинались от двух тысяч долларов и были нереальны. У Николая существовало стойкое убеждение, что квартиры строились для крупных корпораций, которые почему-то решили дома пока не заселять. Со своего 12-го этажа он видел, как вечерами эти дома сияли огнями лестниц, не более. А может быть все по коттеджам разбежались, а сюда наездами, когда за город ехать лень или далеко. Дома стояли пустыми и только редкие Жигули охраны сиротливо стояли во дворах. Правда снег убирали и подъезды сверкали чистотой. По крайней мере с улицы.

Площадь у метро как всегда была наполнена киосками и народом. Люди бойко шли из подземки и в неё, по пути покупая продукты, книжки и всякую бытовую мелочь. Всякий раз, проходя мимо этого разнообразия, Николай, воспитанный в голодные 80-е годы с удивлением думал почему коммунисты не могли решить продовольственную проблему. И почему не было бананов. Это сильно раздражало, потому что несмотря на образование и определенный опыт в торговле, Николай ответа так и не находил. Так и сейчас, подивившись гримасам социализма, он с сожалением сунул магнитную карту в турникет, мимоходом отметив, что ездок осталось всего семь. Это, конечно, немного, но бывало и хуже. Правда очень давно, в нищие аспирантские годы.

Третьяковская встретила Макдоналдсом, Елками-Палками и новыми домами бывшей улицы Островского, а ныне Малой Ордынки. Район был сердечно близок — именно здесь в период аспирантуры он активно махал метлой, работая дворником. Поэтому закоулки Замоскворечья Николай знал хорошо. Самое смешное, что в далеком 89, когда ещё не кончился социализм, одним из мест уборки была территория около банка «Столичный», где не раз приходилось видеть Смоленского, тогда ещё простого строителя, создававшего свою недолговечную финансовую империю. И чего я тогда не подошёл к нему — два языка, на машинке печатал как пианист, связи со всей Иркутской областью. Однако ума точно не хватало, поэтому наливался классовой ненавистью и почитал кооперативное движение чем-то чрезвычайно для себя далеким.

Вот и флигель. Как и помнилось — на первом этаже остатки филиала, на втором банк. Рядом что-то непонятное, а в прошлом кафе «Лазания», давшее название одной из чеченских группировок в Москве. Николай на этом месте помнил ещё чайную и даже пил там чай, который, кстати, был весьма неплох. А в «Лазании» он практически не бывал — чеченцев не любил скорее интуитивно. Потом кафе исчезло и на его месте возник не то «Альфа-банк», не то «Евротраст».

Начнём с банка, подумал Николай и пошёл на второй этаж. Там была обменка, но менять давно уже было нечего. Он подошел к поднявшемуся охраннику и спросил того, что он знает про фонд. Для верности, достал письмо, так, чтобы был виден оголовок бланка, и прочёл название «Фонд исторических исследований».

Охранника название впечатлило, и он стал по рации звать начальство. Оно пришло и стало внимательно смотреть то на Николая, то на письмо. Вот те на. Банк явно в курсе наличия этого фонда. Молчание затягивалось — начальство явно готовилось к принятию решения. Потом решилось и попросило документы. Николай дал паспорт и стал с интересом ждать развития событий. Интерес его быстро оправдался — паспорт куда-то переписали, причем было ощущение, что списывают всё, что читается. Приглашающе кивнув, начальник пошел вглубь, задерживаясь перед тамбурными дверями, в изобилии перегораживающими проход.

Коридор начал ветвиться и плутать, отражая загадочные планы создателей и все последующие реконструкции этого сооружения. На пятом переходе Николай стал понимать — рядом с флигелем был завод пластмасс и «Дом Ребенка». Скорее всего, одно из близлежайших зданий было прикуплено и использовалось для работы. Переход был заметен по изменившимся интерьерам. Масляная краска обменника сменилась на евроремонт, пластиковые двери и электронные замки. Сменилась и охрана — вместе пенсионеров ментов по бокам стали молодые люди приятной наружности. Немного напрягало, что они были вооружены, а один раз в открытом шкафу Николай увидел автомат и чуть не присвистнул — на нём был подствольный гранатомёт.

Частникам вроде такие вещи не полагаются. Кто же это такие интересные. И почему под вывеской исторического фонда. Впрочем, я иду по делу это раз. За спрос не бьют в нос — это два. И кошке можно смотреть на короля — это три. Кстати, если ко мне привяжутся спецслужбы, это отпугнёт кой кого из кредиторов. Но для чего подствольник в гуманитарном фонде. Ай да Василий. Эта мысль испортила настроение всерьёз. Как бы он крупно не влип. Там где такие штучки, влипнуть можно быстро и крупно.

Охрана, уже по четвёртому разу сменившаяся, подвела Николая к очередной двери и предупредительно пропустила его вперёд. Он толкнул пластик, но тот не поддался. Николай вопросительно посмотрел на ближайшего молодого человека, и это ему чрезвычайно не понравилось. Взгляд у охраны был специфичен для человека, привыкшего убивать. В своё время, поставляя еще в первую войну в Чечню разные кабеля и трубы, Николай насмотрелся на воевавших там бойцов. Взгляды, подобные этому запомнились.

Достав из нагрудного кармана пластиковую карточку, охранник вставил ее в электронный замок и дверь, слабо пискнув, немного подалась вперёд. Николай толкнул её дальше и, услышав в спину «Располагайтесь» остался один.

Переговорная походила на тысячи других, где приходилось разговаривать о разнообразных делах. Длинный стол, стулья, телевизор в углу и дистанционка рядом с пепельницей. Общую картину украшал прибор для приготовления чая и кофе — не путать с чайником. Рядом на серванте стояли чашки, видны были пакетики с заваркой. Кофе Николай не любил, поэтому не стал разбираться в металлическом блеске Нескафе, а сразу пошел к чайному разнообразию. Судя по качеству печати на пакетах, чай был хороший, настоящий. Вот и ладненько, подумал Николай, проверяя работает ли автомат. Тот работал, и, безжалостно решив проблему выбора чашки, он стал заливать кипятком золотистый Липтон. Чай заварился таким, каким он должен быть — прямо как в телевизоре, правда ещё красивее. С удовольствием кинув сахар, Николай сел за стол и, взяв дистанционку, стал искать что-нибудь весёлое.

Показывали любимый телесериал — «Московские окна». Раньше, когда было много работы, Николай телевизор не смотрел. Теперь, когда работы не стало вообще, он вдруг понял, что на телеэкране идёт своя интересная и довольно напряжённая жизнь, в которой даже можно найти логику и смысл. А уж когда до него дошло, что «Московские окна» построены по типичному сценарию мексиканского сериала и полностью копирует его сюжетные ходы, то его восторгу не было предела. Это же надо — незаконная дочь секретаря райкома, о которой он не подозревает, и в которую влюблён его сын. Круто.

С интересом посмотрев на страдания отрицательного героя, Николай допил чай и стал думать — чего это ситуация встала и никуда не идёт. Надо же — так быстро вели, так красиво открывали двери — и уже полчаса как никого нет. Куда народ подевался? Наверное пытается понять, кто я такой и зачем пришел. Ну и пусть пытаются. Хвастать мне нечем, но и скрывать от спецслужб тоже особо нечего. Родину не продавал. Правда не из-за высоких принципов — просто не сложилось. Успехов в жизни не достиг — на сегодняшний день одни поражения. Не исключу, конечно, что будут и победы, но до них надо дожить. Очень хочется. Денег бы. Много. В Париж бы смотался на неделю. Там хорошо, там нет кредиторов.

Эти мечты были прерваны открывшейся дверью. В неё вошёл невысокий мужчина лет шестидесяти. Костюм был дорогой, а рубашка белой, что отражало консерватизм вкусов и респектабельность привычек. Научные работники так не одеваются. Скорее организаторы науки советской закваски. Улыбнувшись он представился.

— Сергей Федорович, и, выслушав ответную реплику Николая, извинился за задержку. Сами знаете — звонки. Про звонки Николай знал всё, поэтому понимающе кивнул и стал ждать продолжения.

— Скажите пожалуйста, сказал Сергей Федорович, — а кроме Латинской Америки вы ещё чем-нибудь увлекались?

— Во как круто. Впрочем, за долгое время общения с кредиторами.

Николай привык ничему не удивляться. Интересно, из какой системы у них информация. Впрочем, фиг с ним. Этим я точно ничего не должен. Хотя за полчаса разобраться кто я такой. Завидно. Умеют люди работать.

— Как и все — история СССР периода становления государства. В 80-е это было страшно интересно. Настоящая история партии. Как об этом мечталось. А теперь все забыли, что к чему.

— Да, да, — покивал собеседник. Всё было закрыто, а к закрытому всегда тянешься. И много вы прознали про те времена?

— Я уже забыл когда Русь то крестили — десять лет разной всячиной занимаюсь — решительно сменил тему Николай, честно не понимавший к чему разбирать его исторические знания 20-х годов прошлого века.

— А вот это Вам в плюс — не стали дипломов покупать. Не стали. А многие кинулись. Развелось теперь кандидатов. — еще раз щегольнул знанием биографии Николая неизвестный Сергей Федорович.

— Нет, это не для меня. Пробовал — не пошло. Вот если только «гонорис кауза» будут давать, то с удовольствием бы. Но сейчас это не по средствам. Переживаю тяжёлый период.

— Наслышаны и про это. Как, «Интерарм» не сильно мучает?

Любое упоминание о кредиторах превращало жизнь в мучительную штуку. Удар был силён, но сам факт наличия этого разговора позволял его пережить.

— Ну, это люди приличные. Бьют по крайней мере не до смерти. Вот другие — те имеют по полной мерке. Садисты, наверное.

— В бизнесе всего хватает. Но Вы, я вижу, ещё живы.

— Ну, гордиться тут нечем. Просто никто мной ещё не занимался всерьёз.

— И не боитесь?

— Боюсь.

Разговор затих. Сергей Федорович внимательно смотрел на Николая. А Николай молчал. Если кому что надо — он сам всё скажет. А мы подождём, тем более что говорить было практически не о чём.

Впрочем, собеседник думал, по-видимому, то же самое. Молчание затягивалось.

— А в наши края с чем пожаловали? — с вопросительной интонацией протянул он, с интересом глядя на остатки чая, растёкшиеся по пепельнице. Николай напрягся и стал рассказывать. Сергей Федорович молча слушал и заметно мрачнел. Было ясно, что исчезновение Василия или факт участия Николая в этом вопросе были ему неприятны. Если его волную я, то это плохо. Могу и не выйти. Впрочем, что я. В Сибири знают куда уехал Васька, поэтому в Фонд всё равно придут. Даже если это их рук дело они должны быть готовы к такому варианту. Так что вряд ли меня будут мучить прямо сейчас.

— Василий оказывал нам определённые услуги. Он копал там, где мы его просили и решал все вопросы на местах. Копал хорошо, профессионально. Как Вы думаете, он не мог заняться левым бизнесом?

У Николая отлегло от сердца. Его, по крайней мере сейчас, трогать не будут. Похоже, что исчезновение Васьки — сюрприз для Фонда, или это версия для публики. Но в любом случае он Фонду не помеха.

— Да кто же его знает. Чужая душа — потёмки. Денег всегда не хватает, а круг его общения однозначно включает лиц, которые баловались подобными делами. Но на мой взгляд это не очень просто. Хорошо, если в раскопе золото. Оно само по себе имеет товарный вид. А предметы быта имеют какую-либо ценность только если они обладают историей. А из раскопа, да ещё бронзовый век — кому он нужен этот топор. В любой лавке такой откуют. Вон, в Чехии, их делают тебе прямо на месте. Впрочем, если Вы давали ему задания, у вас должен был быть свой человек в экспедиции. Он бы наверное уследил.

— Да, на Василия левые дела не похожи. Мы летом держим там своего сотрудника, да и на виду он в своем захолустье. Отследили бы изменения статуса. Пока он вроде жил в рамках наших грантов.

— А может быть рамки немного широки для его краёв. Братки увидели, да и наехали, приглашая поделиться. Мог не устоять.

— Мы инструктировали Василия на этот случай. Сказано это было спокойно и даже буднично, но у Николая тут же сложилось впечатление, что вопросы подобного рода Сергей Федорович решать умеет. За словами стояла сила. Точнее, даже не сила, а привычка к ней. Многолетняя привычка решать вопросы такого рода. Это не ученый — это силовик. Впрочем, кого ещё могли ко мне выпустить. Правильно, что-то вроде начальника Службы безопасности — он работает с посторонними. Ладно, будем закругляться. Сердце моё чистое. Всё, что мог, я сделал. Не вернётся Васька через неделю, позвоню в Сибирь, пусть дают инструкции.

Для успешного завершения встречи, он, скорее из вежливости, нежели чем от сочувствия, задал свой последний вопрос.

— Я могу Вам чем-нибудь помочь?

— Можете — неожиданно ответил Сергей Федорович.

Загрузка...