Часть третья

When a certain shameless fellow mockingly asked a pious old man what God had done before the creation of the world, the latter aptly countered that he had been building hell for the curious.

John Calvin, Institutes (1536)

Когда один бесстыжий человек насмешливо спросил старого праведника, чем же Бог занимался до того, как сотворил мир, тот быстро нашелся и ответил, что Бог строил Ад для любопытных.

Джон Кальвин:. Институты (1536)

Глава 1

В прежней жизни писатель Амброс Бирс был заядлым и нераскаявшимся грешником. Он дважды воевал, хронически болел малярией и писал богохульные книги. Он спал с множеством женщин — замужними и девицами, белыми и черными, пил как конь, бил и был бит другими, женился, развелся, родил и похоронил двоих сыновей. Он долго был королем журналистики Западного побережья США и наделал немало шума на побережье Восточном, равно как и в викторианском Лондоне. Словом, он много чего повидал за свою богатую приключениями жизнь и заслуженно стал героем многих книг и вампирского боевика «От рассвета до заката III». Но даже жарким июньским днем 1864 года, в бою под горой Кенессо, когда пуля конфедератов расщепила ему висок, он не испытывал таких мук, какие ему пришлось переносить сейчас.

«Сейчас» означало бот уже полувековое исполнение ежедневного наказания, определенного ему безжалостной бюрократией Ада. Первоначально, когда он только попал сюда после смерти, произошедшей при никем пока не выясненных обстоятельствах (то ли пуля, то ли мачете мексиканского бандита, то ли цирроз печени), Служба Покарания обрекла его пить козлиную мочу пополам с денатуратом, пытаясь, видимо, таким образом дать понять, что не надо было, дядя, так злоупотреблять спиртным в жизни мирской. Спустя несколько десятилетий демоны из отдела инспекций, к своему немалому удивлению, обнаружили, что старый алкоголик не только не испытывает отвращения к предписанному коктейлю, но еще и предпочитает его всем прочим из широчайшего ассортимента, доступного полноправным обитателям Геенны Огненной. И вот, чтоб было неповадно всем прочим алкоголикам, Амбросу определили ежедневное мучение, изощренность которого вызвала холод в спине даже у видавших виды ветеранов грехопитомника.

Наказание заключалось в том, что каждый адский день отставной лейтенант Бирс должен был съедать две дюжины чизбургеров в местном франчайзе вселенской сети отравителей, заедая их соответствующим количеством порций жареной картошки и фруктовых пирожков. И если первоначально при объявлении нового приговора видавший виды Амброс хамски расхохотался в ролей демонов-инспекторов, то сейчас, спустя полвека и сотню тонн мученически съеденной дряни, ему было далеко не до смеха.

Ресторан, определенный демонами для мучений Бирса, находился у того места, что соответствовало Большому Порталу в христианском Раю: то есть непосредственно у Ворот Ада. Когда-то давно легендарный предприниматель и создатель сети унифицированных харчевен заключил сделку с соответствующим персонажем популярных народных мифов. Сделка, как и положено в подобных случаях, была скреплена кровью. Персонаж, однако, проявил обычно несвойственную ему наивность, так как не раскусил, что американский капиталист даже здесь смухлевал и умудрился подписать контракт кровью не своей, а телячьей, украдкой выбрызганной из пластикового баллончика.

За свою бессмертную душу указанный подписант, будучи прирожденным переговорщиком, выбил прекрасную сделку: Диавол, озабоченный проблемой общественного питания, не только гарантировал ему всемирное помешательство миллиардов людей на котлетах с коровьим калом и пирожках с фруктовым гноем, но и дал эксклюзив на открытие соответствующих заведений в потустороннем мире. Правда, было непонятно, а зачем, собственно, матерому капиталисту все это надо и не хватало ли ему более близкой и понятной части вселенной. Но, с другой стороны, этот вопрос было бы корректно задать всем остальным, еще живущим, обладателям миллиардных состояний, не способным остановиться в проявлении своей самой крепкой и единственной страсти — стремлении к бесконечному обогащению. Так или иначе, но теперь и здесь, по ту сторону Альфы Центавра, красовался все тот же яркий символ, напоминающий то ли букву, то ли кучу мусора, то ли диавольский знак, и теперь даже в Геенне можно было съесть все ту же знакомую котлету и, отрыгивая смрадные газы, с наслаждением испытать неповторимое, запомнившееся еще по пребыванию на Земле чувство: как будто ты только что употребил несвежий труп с луком, специями и маринованными огурцами.

Дожевывая свой двенадцатый за это утро бутерброд с котлетой, Бирс мрачно подумал, что козлоногие сволочи не забыли даже про проклятый огурец. В свое время он имел неосторожность прокомментировать по поводу нелюбимого им овоща в том духе, что «огурец должен быть тонко порезан, поперчен, полит уксусом и выброшен». На него сочувственно смотрел его товарищ по несчастью, друг и собутыльник — некто Джованни Джакомо Казанова: несостоявшийся священник, маг и талантливейший развратник. Казанова молчал, что при иных обстоятельствах показалось бы очень странным для мужчины итальянского происхождения вообще и для него в частности. Скорее всего известный развратитель, рассеянно постукивающий по полу кончиком длинной шпаги, просто думал и о своем собственном наказании — хронической неизлечимой гонорее, а также о неизбежно предстоящей очередной мучительной попытке сходить по малой нужде.

Картонная тарелка с чизбургером поехала по столу. Бирс на секунду перестал жевать и притормозил ее по-прежнему крепкой рукой. Дело в том, что в отличие от Рая, который представлял собой каплю воды с плавающей в ней на трех китообразных полупустой мраморной скалой, Ад, по прихоти Господа нашего, оказался еще более странным космическим феноменом. Геенна, несмотря на все имевшиеся о ней представления как о подземном царстве, была всего лишь непонятно как не лопающимся гигантским мыльным пузырем. По поверхности этого «баббла» планетарного масштаба, красиво переливающегося в лучах Альфы Центавра, с помощью колоссальных сил натяжения плавали несколько материков. Материки были разных размеров, плоскими и гористыми, с полезными ископаемыми и без них. Иногда, когда поверхность пузыря, как и положено, колебалась, их покачивало. Иногда они, дрейфуя, касались друг друга. Именно эта несуразная геологическая аномалия и вызвала внезапное движение тарелки с недоеденной Амбросом котлетой.

В связи с полученным эксклюзивом известной сети ресторанов не надо было особенно тратиться на интерьер (и так сожрут!), а потому закусочная была оформлена в энергоемком, без излишеств, стиле тюремных столовых. В ней преобладали некрашеный бетон, нержавеющая стать и неподъемные деревянные стулья. Неподъемные — чтобы посетители не смогли использовать их как орудие убийства при неизбежном и часто случающемся выражении своего неудовлетворения качеством и ассортиментом подаваемой пищи, а также обликом и поведением посетителей. Бирс и Казанова занимали столик на открытой веранде, что давало им преимущество вдыхания отравленной атмосферы с одновременным созерцанием происходящего у Ворот.

У Ворот, правда, не происходило ничего особенного: там можно было наблюдать всё ту же обычную толпу больших и малых грешников, присланных сюда для последующих разбирательств и неизбежных мучений. Впрочем, некоторые из них — вроде колдунов-чернокнижников, сатанистов и людоедов — прибывали сюда по своей воле, из соображений идеологической несовместимости с ценностями той или иной земной религии и из-за непреодолимой тяги к общению с такими же, как и они сами, скотами. Такие в Аду очень ценились, и у них были серьезные перспективы на продвижение по местной социальной лестнице.

За порядком в толпе наблюдали два легендарных библейских зверя: Бехемот и Левиафан. Бехемот при ближайшем рассмотрении оказался не гиппопотамом (как можно было бы наивно предположить), а гигантским тираннозавром. Левиафан, в свою очередь, не выглядел как «чудище морское», а был не менее колоссальным крокодилом. Оба существа угрюмо ходили вокруг недоверчиво смотрящей на них толпы и развлекали народ, как могли. Это они делали, периодически начиная драться друг с другом либо внезапно набрасываясь на стоящих в очереди, чтобы проглотить пару-тройку дюжин грешников. Делали они это для смеху, так как проглоченные через некоторое время появлялись в легко представимом виде из задних проходов библейских хищников. Естественно, те, кто прошел свое первое испытание, более не питали иллюзий о приютившем их заведении.

Пределом Бирса за один присест были шесть порций. После очередной полудюжины он обычно следовал десятилетиями заведенной процедуре и делал технологический перерыв, посещая туалет перед следующим раундом мучений. Но этим утром он был особенно не в духе, а потому решил совершить неизбежное, даже не выходя из-за плохо протертого стола. Когда он склонил голову к загаженному полу, его тяжело, с надрывом, с соплями, слезами и желчью вырвало. Несмотря на десятилетия каждодневных повторений, легче эта процедура не становилась, и даже такому опытному алкашу, как Амброс, было очень нелегко. Прислушавшись к страдающему организму, Амброс повторно наклонился и еще раз конвульсивно содрогнулся.

— Что, дружище, — посочувствовал ему Казанова, — тяжело? Сегодня вторник? Вчера должны были живодеров на мясорубку водить: после них всегда от фарша еще больше быками воняет.

— Не-е, — вытирая грязным платком испачканные губы и пальцы, со знанием дела ответил Бирс, — это не фарш. Надо было пирожки с фруктовым гноем лучше прожевывать.

В подтверждение своих слов он кивнул седой головой на зловонную лужу, в которой действительно можно было явственно различить неразжеванные куски упомянутого десерта.

Завидя произведенное контуженным сатириком непотребство, к ним угрожающе приблизился менеджер заведения — толстый демон с ноздреватой, покрытой зелеными трупными пятнами кожей, коростой на лысой башке и кривыми козлиными ногами. Тем не менее он был одет в сорочку и соответствующий корпоративный галстук с ярким логотипом. Бодрый подход представителя нечистых сил был прерван до осязаемости твердым, как стена, взглядом Бирса, не обещавшим ничего, кроме неприятностей. Демон, имевший богатый опыт выяснения отношений с вечно нетрезвым и злобным, как хорек, писателем, стушевался и сделал вид, что просто хотел проинспектировать стол двух собутыльников на предмет организации срочной уборки. Откуда-то из полной чада и вонючего пара кухни выскочил грешник с бегающими глазами бывшего мексиканского наркоторговца и сгреб выблеванные фрагменты шести чизбургерных обедов в ржавый совок.

— Думаете, он их выбрасывать понес? — подозрительно спросил Казанова.

— Нет, дружище, не думаю, — тяжело вздохнув и прополоскав рот просто-таки дьявольски популярным газированным напитком, ответил не менее цинично настроенный патриарх американской журналистики.

От Ворот донеслось раскатистое рычание: два зверя опять решили схватиться в поединке и попутно попугать толпу грешников. Из-за низких туч выглянуло кажущееся желто-оранжевым светило и озарило бесконечные трущобы, заваленные мусором до верхних этажей, подобно самым бедным кварталам Каира. Амбросу Бирсу предстояло пройти еще целую половину своих сегодняшних мучений. Казанова, уже раз прокусивший губу во время утреннего облегчения, с тоской посматривал на едва тронутый стакан воды и готовил себя ко второму подходу. Для двух умерших индивидуумов, еще при жизни бывших склонными к эпизодическим вспышкам насилия, назревала критическая масса терпения. Оба чувствовали, что сегодняшний день они могут закончить в участке, пинаемые козлиными копытами в чувствительные места своих потусторонних тел. Оба где-то даже желали этого прерывания бесконечной рутины.

Внезапно в желто-оранжевом небе раздался раскатистый звук, напоминающий гром земной грозы или полет сверхзвукового истребителя. Звук нарастал. Вскоре вдали появился перистый след, подобный следу падающего астероида. Два грешника с благодарностью переключили свое внимание с выполнения наказаний на наблюдение не совсем обычного атмосферного феномена. Было не похоже на явление очередного шалуна-убийцы: слишком уж много шума и гама; обычные негодяи попадают сюда с гораздо меньшей помпой.

— Усама бин Ладен? — предположил Казакова.

— Много чести! — ревниво ответил Бирс. — Болтает много. А болтать — не мешки ворочать! Скорее, Саддам.

— А может, очередной харизматический лидер еще одной транснациональной корпорации?

— Неужели сам ресторатор? — с надеждой спросил Бирс, посмотрел на вывеску ненавистной харчевни и потянулся к бейсбольной бите, с которой никогда не расставался.

Огненный шар, оставляющий плотный перистый след, по крутой параболе направился к Воротам и, резко затормозив у самой красно-черной земли, вызвал сотрясение воздуха и ослепительную вспышку света. Опытный солдат Бирс всеми своими ранами почувствовал масштаб освобожденной кинетической энергии и крикнул «Ложись!». Оба старых грешника бойко, как молодые коты, бросились с веранды к куче бетонных плит неподалеку. Получившаяся взрывная волна была подобна той, что ознаменовала падение Тунгусского метеорита. Толпа грешников у Ворот с воплями рассеялась в облаке пыли. Древний узорно-решетчатый забор рвануло, как комариную сетку, и унесло неведомо куда. Крокодила Левиафана сдунуло так, что он с жутким ревом пролетел немалое расстояние и, уже упав, покатился по направлению к описанному нами ресторану быстрого и не очень полезного питания, оставляя глубокую борозду в адском грунте. Перед тем как огромный крокодилий хвост положил конец котлетному заведению у Адских Ворот, взрывная волна все же подняла в воздух неподъемные стулья, а заодно унесла и крышу вместе с уродливой вывеской.

Когда пыль осела, Амброс Бирс выглянул из-за бетонных плит и, не веря своим глазам, радостно констатировал тот простой факт, что до особого распоряжения по поводу нового места продолжения мучений ему не придется давиться ненавистными бутербродами, а также жареной картошкой и пирожками с гноем. Кем бы ни был только что прибывший в Геенну Огненную посетитель, легендарный газетчик и законченный алкоголик с радостью выкатил бы ему бутылку.

В эпицентре произошедшей катастрофы, из уже оседающего облака едкой красновато-оранжевой пыли, послышались звуки кашля и отряхиваемых крыльев. Приблизившиеся к месту события не сдутые ударной волной зеваки с любопытством наблюдали, как из указанного облака сначала появился грязный, как черт, белый ангел, одетый в кожаный плащ, цвет которого более не определялся. Шатаясь и чихая, ангел осмотрелся дикими глазами, издал хриплое рычание, оглянулся на облако, еще клубившееся позади, и исчез, дематериализовавшись и оставив в воздухе лишь неясные очертания.

Когда пыль осела, толпа смогла разглядеть и второго посетителя. Этот оказался покрытым красно-черной грязью человеком в одном кроссовке, лежащим без движения. В руках он сжимал такой же грязный немецкий пулемет времен Третьего Рейха с патронной лентой, разметавшейся в пыли, как огромный червь-паразит. Когда человек, тихо застонав, наконец медленно поднялся, толпа, состоявшая как из пакостно нагрешивших, так и из демонов различной степени уродливости, ахнула. Даже среди бела дня было очевидно, что незнакомец, совершивший вынужденную и довольно жесткую посадку у Ворот в Преисподнюю, излучает вполне видимый и сильный нимб. Подоспевший к тому времени Амброс Бирс тут же подумал, что этот, пожалуй, мог оказаться и непьющим. С такими-то способностями. Только вот какого черта эдакий святоша здесь делает? Отстал от экскурсии? А пулемет? Зачем ему на экскурсии пулемет? У нас что, пулемета бы не нашлось?

Адский зверь Левиафан, падение которого незадолго до этого положило конец убежищу котлетных отравителей, хромая и рыча, все же добрался до места сошествия с небес Аналитика. Увидев предполагаемого обидчика, аллигатор кошмарных размеров раззявил пасть и издал оглушительный рев очень и очень обиженного хозяина болот. Тираннозавр по имени Бехемот враскачку, как революционный матрос с крейсера «Аврора», подошедший с другой стороны, решил поддержать товарища и, став в недвусмысленно угрожающую позу главного хулигана джунглей, произвел не менее оглушительный звук. Толпа любопытных, начавшая было к этому моменту собираться вокруг нашего героя, поспешила рассосаться: никто не хотел попасть в центр еще одного быстро назревающего катаклизма.

Аналитик, еще не очнувшийся от своего путешествия через космос и измерения верхом на ангеле с нацистскими симпатиями, все же понял, что два чудовища имеют отнюдь не мирные намерения. По привычке он было потянулся к пулемету, но вовремя вспомнил, что тот заглох еще в Раю, поперхнувшись остатками ужина Св. Бернарда. Тут он припомнил, что у него есть и иные возможности для выяснения отношений с двумя чудовищами, похожими на живые крейсера, непонятно как разгуливающие по суше. Когда тираннозавр Бехемот решил, что уделил достаточно внимания рытью почвы трехпалыми куриными лапами, выделению, как и положено полным отморозкам, пенистой слюны, изданию ужасных воплей и прочим ритуальным элементам конфронтации, он оглушительно зарычал в последний раз и, как бронепоезд, начал разгоняться в общем направлении неподвижно стоящей небольшой человеческой фигуры со слабым свечением вокруг очень грязной головы.

Пока страшное чудовище набирало скорость, Аналитик, уже пришедший в себя и разозленный очередным неспровоцированным нападением, с сосредоточенным вниманием наблюдал за приближением реликтового балбеса. Балбес, роняющий хлопья вонючей слюны и писающий кипятком, уже перешел на заключительную стадию разбега, приведя свое немалое тело в почти горизонтальное положение и предвкушающе вытянув страшную башку размером с дачу начальника районного ГАИ. Когда до столкновения оставались считанные мгновения, наш герой швырнул прямо в пасть чудовища хорошо заряженную шаровую молнию размером с футбольный мяч и резко откатился в сторону. Бехемот лязгнул зубами, машинально проглотив синеватый энергетический заряд, и начал было тормозить огромными когтями, пытаясь разобраться, кого же он скушал и какие вкусовые ощущения при этом испытал. Пока страшный зверь ехал на хвосте, пытаясь погасить энергию, подобную энергии тормозящего блиндированного поезда, его брюхо вдруг жутко раздуло, и Бехемот, конвульсивно дернувшись, раззявил пасть и громко отрыгнул столб синего пламени вперемешку с истошно орущими незадолго до этого проглоченными грешниками.

По-видимому, произошедшее утомило ящера и убедило его прекратить агрессию против Аналитика. Во всяком случае, все, на что его хватило после приступа рвоты, было повернуть башку в сторону обидчика и слабо рыкнуть. Бехемот поковылял к тоже потерявшему желание продолжать драку Левиафану, и оба чудища стали трогательно тереться ужасными мордами и изредка подвывать, жалуясь на полученные на службе увечья. Несмотря ни на что, Аналитику стало их жалко. Приблизившись к притихшим монстрам, он уверенно вытянул руку с поднятой вверх ладонью в их направлении. По-видимому, тем немедленно стало лучше, так как они с удивлением и благодарностью заскулили.

— Да, выглядит он практически так же, как я себя чувствую! — прокомментировал эту сцену Амброс, бывший безусловным экспертом во всем, что касалось рвотного рефлекса.

— Если продолжить аналогию, то аллигатор, как и я, должен писать лезвиями для бритья, — мрачно пошутил Казанова.

— Ну что ж, друг мой, а не пора ли нам представиться незнакомому герою-воителю? Хоть, судя по нимбу, он и святоша, но его деятельная жизненная позиция заслуживает всяческого уважения и поддержки.


В это время на значительном расстоянии от описанных событий, в городе Молло, в одном из огромных тенистых залов погибшего Храма Соломона, возле тихо журчавшего прохладного фонтана, иерархи Совета слушали объяснения ангела в кожаном плаще, покрытом коростой красно-черной грязи.

— Итак, — продолжал Миссионер, — ты говоришь, что именно безбожник по имени Аналитик похитил из Шеола мою дочь Веронику.

— Так точно, святейший, — коротко отвечал Уриэль.

— И что он же произвел все те разрушения в подземельях, прилегающих к Шеолу, включая взрыв в шахте, ведущей к Большому Порталу.

— И это так, святейший, да будет мне свидетелем Господь!

Надо сказать, что Уриэль давно опытным путем установил, что никаких оргвыводов за вранье и упоминание имени Божьего всуе все равно никогда не бывает.

— И это он имел отношение к смерти помощника Михаила?

— Я сам видел, как это произошло!

— И это он пытал его, копаясь в его мозгу щипцами?

Опять получив утвердительный ответ, Миссионер переглянулся с Основоположником. Сидевший рядом в напряженной позе Египтянин с некоторой тревогой боковым зрением отметил этот немой обмен. Было понятно, что иерархи пока не проглотили предложенную версию событий. Проклятый Уриэль! Не смог справиться со смертным!

Молчавший до этого Михаил, почтительно стоящий в стороне в полном боевом облачении римского всадника, наконец вмешался в ход допроса:

— Помимо останков ангелов небесных, я нашел в пещере еще и вот это.

Из простого мешка, лежавшего у его ног, Михаил за волосы достал половину гнусной головы Азазела. Невероятно, но оставшийся целым глаз бывшего ангела и теперь уже бывшего упыря вертелся в орбите, с интересом осматривая окружающее и порой даже подмигивая, видимо, узнавая кого-то из присутствовавших. Основоположник, с отвращением наблюдавший этот спектакль, спросил:

— А оно говорить сможет?

Половинка головы осклабилась в жуткой полуулыбке и, изловчившись вываленным сухим и черным языком, кое-как произнесла:

— Пофелуй меня ф фопу, фтарый мудак!

Пока иерархи абсорбировали шок от самого факта говорящей полуголовы и удивлялись чистоте звука «м» в произнесенном ругательном слове, та еще раз ухмыльнулась половиной рта и таки закончила свою ерническую мысль:

— Ефли, конефно, эту фопу найдеф!

После этого последний анатомический фрагмент автора концепций макияжа, группового секса и напалма, по-прежнему висящий в руке Михаила, вдруг вспыхнул сухим синим пламенем и испарился в облаке вонючего пара. Михаил, отбросивший горящее свидетельство, плавным движением опытного солдата выхватил огненный меч и, приняв боевую стойку, осмотрелся в поисках неведомого врага.

С натянутой улыбкой того, кто знает, что ему не очень доверяют окружающие, Египтянин подошел к архистратигу и успокаивающе похлопал его по плечу.

— Извини, Михаил, у меня, старика, не выдержали нервы, когда эта тварь Азазел посмел сквернословить в адрес нашего коллеги! Да он бы ничего и не сказал: падшие ангелы никогда не сгибаются в своей гордыне!

Иерархи и Михаил молча переглянулись: все они знали, что нервами Египтянина, если они у него были вообще, можно было привязывать друг к другу дерущихся кашалотов. Уриэль стоял молча и, белый как снег, ожидал, что Египтянин заодно сожжет еще одного свидетеля — его самого. Миссионер внимательно посмотрел на белое лицо бывшего охранника Ворот Ада и вкрадчиво спросил Законодателя:

— Почтенный, а откуда ты узнал, что Михаил принес нам останки именно Азазела? Ведь восстание ангелов и заточение Азазела в пустыне произошли до того, как ты родился, вырос и создал нацию избранных. И с чего ты вообще взял, что Азазел может быть здесь, на Небесах Обетованных, а не в Аду, куда он и должен был — теоретически — бежать после освобождения? И что, наконец, Азазел делал в твоих пещерах?

Возникла некоторая пауза. Как раз перед тем, как она переросла в стадию слишком затянувшейся, Египтянин веско и с достоинством предоставил свои объяснения:

— Бог наш, Славный и Всемогущий, наградил меня, недостойного, многими способностями и знаниями. Являл он мне во сне и лики врагов своих, включая Азазела, как до его заточения в ангольской пустыне, так и по прошествии тысяч лет. Являл он мне и другие видения, — в несколько более угрожающем тоне продолжил крепкий старикан, — видения своих слуг, видения Ада и видения тех, кто в нем пребывает как постоянно, так и в гостях.

Тут настала пора измениться в лице Основоположнику. Ему стало очевидно, что коварная египетская тварь намекает на компромат, несовместимый с моральным укладом райского заведения. Египтянин с удовольствием заметил эту перемену:

— И кто знает, как трактовать эти видения… Но вернемся к твоим вопросам, Миссионер. Поверь, я разделяю твою тревогу за бессмертную душу твоей дочери. Вероника была украшением Шеола… Я и сам, часто гуляя среди душ избранных, нередко останавливался возле нее полюбоваться на ее рыжие волосы… (Тут Миссионера невольно передернуло от отвращения.) Я подозреваю, мой друг, что Азазел был послан силами Ада, не хотящими поддержания сложившейся стабильной ситуации, чтобы вместе с известным Аналитиком похитить душу Вероники в качестве заложницы для каких-то неясных пока целей.

Здесь Египтянин опять сделал длинную, печальную паузу, призванную продемонстрировать всю его непередаваемую горечь по поводу случившегося, тревогу за будущее вселенной и печаль, разделенную с «другом» Миссионером. «Друга» Миссионера опять передернуло, но теперь от нестерпимого желания схватить бывшего жреца фараонов за жилистое горло. Ему было абсолютно ясно, кто именно причастен к похищению, но пока он был бессилен доказать это.

На этот раз первым прервал молчание Михаил. Резким и четким, не допускающим возражений и вопросов голосом командира, принимающего решение на поле боя, он произнес:

— Ну что ж, ввиду подтвержденной свидетелями роли упомянутого смертного Аналитика в трех преступлениях против Бога, его слуг и Закона я начинаю процедуру экстрадиции указанного индивидуума из Ада. Надеюсь, — тут он поочередно посмотрел на иерархов, — возражений нет.

Через некоторое время, когда Михаил в одиночестве беседовал с Миссионером, он отметил:

— Ты тоже заметил выражение лиц Египтянина и Уриэля, когда я упомянул экстрадицию?

— Конечно, боюсь, твоему приятелю придется в Аду еще хуже, чем, может, приходится сейчас. Уж слишком много он теперь знает.

— Ты думаешь, он знает и про это? — Михаил показал обломок «венца» с несколькими желтыми алмазами, обнаруженный в подземелье.

— Да, и про это, и про душу моей дочери. Ты так и не смог пока проникнуть в самые тайные пещеры?

— Нет, ни один из посланных не вернулся. Ни один.

Глава 2

По дороге от Ворот Ада к жилищу Бирса, которое тот любезно предложил посетить, Аналитик, к своему удивлению, не увидел огромной воронки, описанной Данте и спускающейся террасами — знаменитыми «кругами» — к центру планеты, где изо льда торчал замерзший по пояс Сатана. Не увидел он и озер с горящей смолой, и печей с жарящимися на гриле грешниками. Первоначально, если бы Аналитик не знал, куда его на самом деле занес черт (или, вернее, ангел!), он вполне мог бы подумать, что попал в одну из тех несчастных стран, жители которых в своей наивности до сих пор справляют нужду прямо на тротуаре и лечатся от СПИДа, насилуя девственниц. Та часть столицы Ада, которую Аналитику пока посчастливилось увидеть, представляла собою нагромождения трущоб с редкими вкраплениями более или менее приличных зданий. Последнее тоже было в лучших традициях развивающихся стран, где посреди океана нищеты и страданий всегда можно найти особняки местной элиты, виллы иностранных специалистов и административные здания-дворцы с дизель-генераторами, бассейнами и колючей проволокой в три ряда.

Однако это первое впечатление об обыденности Ада рассеялось, когда прямо посреди улицы наш герой увидел незабываемую в своей отвратительности сцену. На грязной мостовой, лицом вниз, лежала обнаженная молодая женщина. Ее окружали несколько существ, которых Аналитик сначала было принял за ангелов. Они были такими же хорошо сложенными, приторно красивыми крылатыми мужиками, что и слуги Господни в Раю. Однако у этих имелись и определенные анатомические отличия. Во-первых, их крылья были лишены перьев и напоминали кожистые бархатистые паруса летающих мышей. К тому же у одного из них вместо нормальных человеческих ног в обычных для Рая римских сандалиях легионера оказались трехпалые — то ли птичьи, то ли доставшиеся от динозавров — лапы. У другого вместо руки из плеча торчало нечто насекомообразное, похожее на сороконожку, многочленное и черное, с щелкающими хитиновыми ножами на конце. Этими-то ножами облаченный в вороненую броню ангел Ада вырезал из белой нежной женской спины длинный кожаный ремень. Когда на спине показались кровавые следы от проделанных надрезов, птиценогий товарищ первого с треском рванул получившийся лоскут кожи, держась за его конец. Женщина судорожно дернулась всеми мышцами, но, закусив губы, не закричала. Аналитик, будучи тем, кем он был, остановился и приготовился к немедленному вмешательству. Банда ангелов-мучителей обратила внимание на его нимб и недружественные намерения и, с интересом опытных и уверенных в себе бойцов, обладавших численным перевесом, ждала развития событий, отвлекшись на секунду от своей распластанной жертвы.

— Не надо! — твердо сказал Амброс Аналитику. — Вы ничем ей не поможете, но можете осложнить жизнь и себе, и нам.

— Научитесь не обращать внимание: здесь это происходит на каждом шагу. Потому это место и называется Адом, — добавил Казанова, который на всякий случай положил руку на эфес своей длинной шпаги.

— К тому же вы не знаете, за что она получила свое наказание. При всей моей нелюбви к фаст-фуду я все же однозначно предпочту блевать гамбургерами, чем позволить этим уродам драть мою спину на брючные пояса. То есть у этой дамы должно быть очень богатое прошлое.

Аналитик посмотрел на женщину, по-прежнему прижатую к мостовой трехпалой лапой птиценогого мутанта с перепончатыми крыльями. К его удивлению, след от вырезанного ремня зарос прямо на глазах, не оставив ни малейшего следа. Он встретился с нею взглядом. В ее черных глазах не было ни шока страдания, ни раскаяния. Она со значением облизнула полные губы длинным красным языком и развратно подмигнула, после чего как ни в чем не бывало хрипло крикнула своим экзекуторам:

— Эй, импотенты, чего остановились? Режьте второй ремень да отпускайте!

— Пошли! — сказал Бирс.

Аналитик молча кивнул. Черные ангелы Ада с некоторым разочарованием вернулись к своему скучному занятию.

Спустя некоторое время троица новых знакомых сидела за потемневшим от времени и грязи столом у немытого окна в квартире Бирса. Квартира была скромным и обшарпанным жилищем английской прислуги викторианской поры, но в целом, с точки зрения Аналитика, вполне пригодной для жизни. Сам наш герой, будучи бывшим гражданином родины самого прогрессивного в мире паралича, а теперь офицером отнюдь не самой богатой армии, видал гадючники и похуже. Каждый праведник в Раю получал из небесного жилфонда приблизительно то, что соответствовало его разумным представлениям о месте его вечного успокоения: то есть скорее всего не дворец с золотой сантехникой. По-видимому, и здесь, в Аду, в симметричном соответствии, если Амброс Бирс, будучи живым, более всего боялся жить так, как жила его лондонская кухарка, то, натурально, именно так, как пресловутая кухарка, он теперь и жил. «По этой логике, — подумал Аналитик, — мне здесь досталась бы койка в общежитии с клопами и кучей соседей — студентов из стран, лишь недавно вступивших на путь индустриального развития и потому еще не понявших, что в унитазе посуду не моют».

Квартира, в свою очередь, находилась в закопченном доходном доме времен английской промышленной революции с темными коридорами, скрипучими лестницами и всепроникающим запахом кухни. Пока троица поднималась на третий этаж, Аналитику представилась возможность услышать набор звуков, обычно свидетельствующих о плохом соседстве и необходимости подумать о скором переезде. Набор включал шум молчаливой и очень интенсивной драки с глухими звуками тяжело падающих тел и ломаемой мебели, жалобно-оргазмические крики насилуемого педераста и махровый мат пролетариата, играющего в карты на деньги, которых у него нет. Наконец, сам дом стоял в грязном узком переулке, беспорядочно застроенном давно не видевшими ремонта зданиями в несколько этажей. Здания были самых разнообразных архитектурных стилей, исторических периодов и иногда довольно неожиданных пропорций, которые можно было объяснить как отличающимися от земного измерения физическими законами, так и душевным нездоровьем адских зодчих.

— Что ж, — сказал Амброс Бирс, наливая себе, Казанове и Аналитику, — хоть вы, дорогой мой, и ходите со светящейся головой, на благоверного христианина вы не похожи. Скажем, вторую щеку не подставили бы. А?

— А вы, Бирс, много видели христиан, подставивших вторую щеку? — вступился Джованни. — Обычно попадаются те, кто, получив по одной, наоборот: колотят обидчика по обеим. По крайней мере так было в мое время.

— Нет, — подумав, ответил Аналитик, — я не христианин, но я уважаю Учителя. Считаю за честь быть с ним знакомым.

— Аллилуйя! — примирительно сказал несостоявшийся аббат, дурашливо перекрестился и медленно выцедил свою хрустальную рюмку.

Бирс промолчал и так же медленно выцедил свою. Аналитик посмотрел на своих новых собутыльников, смакующих жидкость с резким химическим запахом, еще мгновение посомневался и, решив, что раз уж он в Аду, то можно и расслабиться, одним глотком осушил свою емкость. Пока он, по русскому обычаю, запивал употребленную гадость водой и, обжегшись градусами, громко дышал широко открытым ртом, его собеседники довольно переглядывались и улыбались. По всему было видно, что негодяй, писающий лезвиями для бритья, мог в то же время не бояться цирроза печени. Что, на взгляд нашего героя, было достаточно интересным наблюдением.

— А почему вы перекрестились? — с любопытством спросил Аналитик Казанову, имея в виду неоднозначную репутацию покойного грешника.

— Привычка, — просто ответил тот, зажевывая выпитое чем-то, напоминающим вяленую ящерицу с количеством лап, явно превышающим число «четыре». — Католическое воспитание, псалтырь, мессы. Но уже в шестнадцать, когда я соблазнил свою первую женщину, у меня возникло серьезное подозрение, что даже при регулярных покаяниях и пожертвованиях мне суждено попасть именно сюда. Когда я это понял, то примирился с неизбежным и всю оставшуюся жизнь готовил себя к вечным мукам. Соответственно, и покаяниями я себя уже не утруждал.

— Ну и что, приготовили? — с добродушной иронией спросил Амброс, намекая на урологический характер мучений своего товарища.

— В некотором роде да, — с невозмутимым видом ответил тот, — во всяком случае, на Земле мне пришлось лечить штуки и похуже!

Бирс, которому тяжело досталось в прежней греховной жизни, но все же не пришлось давиться фаст-фудом, промолчал.

— Простите! — наконец обратился к Амбросу наш герой, впервые узнавший о легендарном авторе Словаря Дьявола не так давно, после того, как увидел одноименного персонажа в голливудском фильме — сражающегося с вампирами в мексиканской таверне. — А как вы все же погибли? Ведь это, наверное, самый удачный для любого писателя поворот событий: загадочно и навсегда исчезнуть. Тогда к его творчеству обращаются с особенным романтическим вниманием. После вас то же самое произошло с Экзюпери.

— Я не погиб, а просто умер! — хмуро ответил Амброс. — И давайте оставим эту тему.

— Дело в том, — разъяснил Казаноза, — что у нас здесь не принято спрашивать об обстоятельствах смерти или о причине попадания в Ад.

— Я-то как раз готов подробно рассказать, почему попал сюда! — возразил Бирс. — В двух словах: сюда я попал за то, что достаточно рано разочаровался в Боге. И потому что хоть наш Сатана и полная сволочь, но он все же, по моему убеждению, заслуживает гораздо большего уважения.

— И за что же? — в некоторой растерянности от услышанного богохульства спросил Аналитик.

— Потому что в отличие от Бога Принц Тьмы не лицемерит! — ответил Казанова вместо Амброса. — Потому что о Сатане всегда и везде можно сказать все, что угодно. Даже здесь, в Аду. И никакой кары не последует. Никогда не задумывались об этом?

— Потому что, — поддержал Бирс, — именно Бог, если он есть, создал нас, ангелов, демонов и Сатану такими, как мы есть, а потом вдруг решил нас за это наказывать. За что, спрашивается? А почему он в отличие от Сатаны такой ревнивый? Почему он требует слепой веры и любви? Почему он не должен заслужить мою любовь точно так же, как и люди? В общем, если Бог таков, каким его представляют попы, то видал я людей, которые были гораздо лучше!

— Как ни смотри, — глубокомысленно произнес Казанова, — а Бог должен быть женщиной! Посудите сами: никакой логики, непостоянство, ревность, сплошные эмоции. Говорю вам: баба!

— Ну что ж, — с прежней иронией прокомментировал Амброс, — вам, аббат, разумеется, виднее. Если удастся ее встретить, то кому-кому, а вам-то и карты в руки.

Слушая философские рассуждения своих собеседников, Аналитик в молчаливой задумчивости смотрел на голую стену квартиры, оклеенную бледными обоями, исписанными кривыми каракулями мертвого писателя. Неожиданно он вздрогнул: на стене кровавыми очертаниями стал проявляться какой-то рисунок. Очень скоро рисунок принял человекоподобную форму. Силуэт тут же начал приобретать объемные очертания, как будто вырастая прямо из стены. И вот фигура шагнула внутрь комнаты, явив себя ошарашенным собутыльникам. Казанова даже посмотрел на свою рюмку, как бы пытаясь удостовериться, уж не сыграла ли с ним плохую шутку выпитая гадость. Раздался мелодичный звук часов Галилео. Все еще раз вздрогнули.

Появившийся в комнате незнакомец был смугловатым, отдаленно латинской наружности ангелом, облаченным в черный шелковый сюртук, брюки и щегольские полусапоги с длинными плоскими носами. Его напомаженную голову с забранными в косичку волосами покрывала шелковая же шляпа-треуголка. На поясе висела длинная, почти волочащаяся по полу шпага с вставленным в ручку желтоватым камнем, поразительно похожим на пресловутый желтый алмаз. Сзади виднелась пара черных бархатистых крыльев. Вслед за ангелом из стены появились еще двое. Эти были чуть тронутыми тлением трупами, одетыми в черные гангстерские костюмы времен запрета спиртных напитков в США. В руках у них были той же поры американские автоматы с круглыми магазинами. В трупах-автоматчиках Аналитик, к своему немалому изумлению, узнал своих старых знакомых: Майора и Капитана. Очевидно, бывшие офицеры ГРУ тоже признали своего старого сослуживца, поскольку на бледно-зеленых безглазых лицах появились уродливые подобия улыбок, что только усилило общее жуткое впечатление.

Незнакомец в шелковом наряде подошел к столу и с несколько брезгливым любопытством понюхал пустую хрустальную рюмку. При этом двое зомби переглянулись черными ямами глазниц. Было понятно, что даже теперь, будучи на адской службе, они, как и в старые добрые времена, не прочь пропустить по одной. Незнакомец наконец прервал молчание:

— Позвольте поприветствовать всех присутствующих и извиниться за невольное прерывание вашего, — тут он с иронией покосился на бутыль с мутной жидкостью и жалкие остатки вяленой ящерицы, — пиршества.

— А вы кто, собственно говоря, будете? — осторожно поинтересовался хозяин жилища.

Сквозь толщу стен неожиданно донесся особенно громкий визг мучаемого педераста. Незнакомец прислушался, улыбнулся, бросил взгляд на часы и проинформировал почтенную компанию:

— Через тридцать секунд закончат! Извините, забыл отрекомендоваться: Нергал, начальник секретной полиции Ада. А это мои помощники. Надеюсь, господин Аналитик, вы смогли узнать своих бывших коллег даже в их… гм… новом качестве.

Аналитик помахал двум зомби ладошкой. Те опять отвратительно осклабились.

— И чем же мы обязаны явлению такого высокого гостя? — поинтересовался Казанова, заблестев черными глазами в предчувствии интриги.

— Вашего друга, — Нергал слегка поклонился в сторону Аналитика, — хотели бы видеть. В Цитадели. Как можно быстрее. Я удовлетворил ваше любопытство?

По всей видимости, Нергал действительно дал исчерпывающе пугающий ответ, так как при упоминании о загадочной «цитадели» оба новых знакомых нашего героя побледнели и более не сказали ни слова. Учитывая, что оба матерых грешника были не из боязливых и при иных обстоятельствах всегда оставляли за собой последнее слово, Аналитик понял, что его опять поведут к начальству. Он вздохнул, взял в руки «шпандау», при виде которого Майор и Капитан противно, с сиплой хрипотой засмеялись, и изобразил готовность пройти сквозь стену.

— Передавайте привет шефу! — таки не удержался Бирс, обращаясь к лощеному слуге Сатаны.

Тот легко кивнул и, опять иронично улыбнувшись, ответил:

— Всенепременно. Он всегда был поклонником вашего таланта. А по поводу гамбургеров, надеюсь, вы понимаете: работа есть работа. Ничего личного!


Когда в свое время Служба Покарания, которую было трудно упрекнуть в сопливом милосердии, разбирала дело некоей Мари из Лиона, адские чиновники в очередной раз почесали головы и подивились лицемерию еврейско-христианского Рая. Даже по мнению матерых демонов, бывших инквизиторов и сталинских следователей, мать, убившая себя, будучи не в силах совладать с трагической гибелью ребенка-инвалида и пережившая до этого смерть своего первого и последнего мужчины, должна была заслуживать не вечных мук, а элементарного понимания и сочувствия, столь настойчиво преподававшихся небезызвестным Учителем и по-прежнему широко упоминаемых священниками на каждом углу. Но, позлорадствовали в Аду, догма, как и всегда, неизбежно взяла свое, и в общем-то неплохую и глубоко несчастную женщину послали в Геенну. Адской же бюрократии, в свою очередь, не оставалось ничего иного, как последовать букве установленного не Сатаной, а Богом Закона и определить ей наказание. Наказание, как всегда, было индивидуальным и извращенно тонким, так как в Аду и в прежние-то времена не применяли коллективных купаний в горящей смоле, колесований и обгладывания пресловутым вечно голодным червем, описанных ментально нестабильными отцами Церкви и христианскими писателями с их потусторонними видениями на голодный желудок.

Наказанием Мари стало продолжение ее земного кошмара: изо дня в день, на веки вечные, ей было суждено каждую минуту беспокоиться о своей слепой дочери Джеки и быть в почти постоянной разлуке с нею. Каждое утро она просыпалась с тоскливым ожиданием того, что еще придется вынести слепому ребенку в не самом располагающем к воспитанию детей месте вселенной, и каждую ночь засыпала (когда это удавалось) с отчаянным желанием прижать теплое тельце своей дочери к груди и никогда уже больше не отпускать ее. К несчастью или, наоборот, как знак извращенного милосердия, когда она во время редких встреч спрашивала Джеки о том, что с нею случилось во время очередного ночного отсутствия, девочка могла вспомнить только относительно хорошие или, скорее, нейтральные события своего загробного существования. Сжав от внутренней боли, жалости и любви свои красивые губы, Мари слушала дочь, лепетавшую маме о, как всегда, непонятно кем принесенном завтраке или о том, как пахло от шкуры большого зверя, который, когда он в первый раз подошел к ней, показался огромным и зловещим, а потом оказался добрым и облизал ей лицо шершавым языком. Она гладила черные кровоподтеки на ее теле и с сухими глазами думала о том, что скажет или сделает Всемогущему Богу, если ей когда-то посчастливится встретиться с ним или, скорее, с нею.

Если бы это произошло, она бы объяснила этой твари, что, когда она отдалась своему первому и пока последнему мужчине, это не было блудом, а самым светлым и счастливым моментом в ее короткой жизни. И что если даже это и был блуд, то как скоро именно ты, мамаша, нас такими и создала, то какое же ты имеешь право требовать от нас быть другими?!

А потом, если бы ей все же посчастливилось лицезреть бессердечную стерву, то, несмотря на душеспасительные увещевания безнадежно влюбленного в нее Учителя, она бы не стала говорить ей о том, что значит для матери бессильно гладить синяки на теле одиннадцатилетней слепой девочки, потому что это было бы бесполезным, жалким и недостойным настоящего человека занятием. Нет, она просто плюнула бы ей в лицо, невзирая на последствия. Потому что она не могла представить себе ничего еще более страшного и несправедливого, чем то, что произошло с нею и ее дочерью при жизни и после нее.

В общем, когда заботами встревоженного угрозой перемен Египтянина ее вернули в Ад, она даже испытала некоторое облегчение. С одной стороны, пока сна была кульпиткой, у нее оставалась призрачная надежда дождаться чуда искупления греха и стать полноправной праведницей, получив, таким образом, очередную призрачную надежду вымолить искупление грехов теперь уже для Джеки. С другой же стороны, с самого начала все эти надежды были лишь результатом отчаяния несчастной матери и существовали лишь как еще один никчемный остаток католического воспитания. Парадоксально, но в Аду ей было легче. Там она имела возможность хотя бы изредка видеть свою дочь, там она, уже получив одно наказание за свои «грехи», могла дать по рукам или по лицу любому приставшему к ней мерзавцу. В стране же святош она с изумлением обнаружила все то же лицемерие, которое так часто наблюдала у внешне глубоко религиозных христиан: чем благостнее выглядел очередной праведник, тем более вероятно было то, что он захочет если не затащить ее в постель, то уж по крайней мере облапать и нашептать в ухо похабных гадостей. По поводу чего этот праведник, конечно, потом бы искренне покаялся и получил бы отпущение этого невинного, с его точки зрения, греха.

Если уж говорить откровенно, то в Аду она встретила гораздо больше пусть и нагрешивших, но все же честно смотрящих на себя и на окружающих и, соответственно, заслуживающих большего уважения людей, чем в христианской богадельне. К тому же публика в Геенне была далеко не такая же занудная. Выдающиеся ученые, писатели, менеджеры, солдаты и артисты — почти все они, по определению, были заядлыми грешниками и не могли миновать Ада. И уж коль скоро они сюда попали, им не оставалось ничего иного, как в меру возможностей развивать свои таланты и наклонности — как хорошие, так и плохие. И ухаживания лорда Байрона, осужденного за кровосмешение на вечный и безуспешный поиск женского идеала, или Наполеона, попавшего сюда за гордыню командовать вечно проигрывающей сражения армией, льстили ей гораздо больше, чем приставания лицемерных подонков вроде библейского персонажа Красавчика.

Вспоминая о своей бытности кульпиткой, Мари испытывала и тревожное чувство неуверенности в себе. Она была хорошим и цельным человеком, принципиально не способным на компромиссы с совестью. Если она решалась на что-то, то делала это со всей искренней страстью не сломленной обстоятельствами личности. Даже в тот страшный момент, когда после трагической смерти дочери Мари выбросилась из окна, она сделала это не от душевной слабости, а из-за любви к самому дорогому ей человеческому существу. Разумеется, будучи католичкой, она не могла не помнить о том, что самоубийство, согласно христианской морали, — страшный и непростительный грех (потому что если ты уже убил себя, то как же ты сможешь получить отпущение у оставшихся в стороне попов?). Но в то же время она твердо считала, что никто, кроме нее самой, не имел права решать, что ей делать со своими телом, душой и самой жизнью. Ведь, в конце концов, даже христианство признало за человеком право на сознательный выбор.

Неуверенность же возникала, когда она думала о встреченном в Раю мужчине со странным именем (или прозвищем?) Аналитик. На первый взгляд, он ничем особенным не отличался от большинства тех, кому ей пришлось прислуживать в трапезной им. Св. Антония. Под большинством имелись в виду все те сонмы бывших земных людей-овощей, которые, прожив всю жизнь на своей комфортабельной грядке, вроде и грехов не наделали, но и не захотели или, чаще, просто не смогли оставить после себя «отпечатки на песке времени». То есть, ну, явился еще один симпатичный молодой человек. Возможно, то, как он пялился на нее, и отличалось каким-то образом от откровенных взглядов прочих праведных самцов, но, честно говоря, не сильно. И уж точно ей был безразличен его нимб. Что же действительно произвело на нее впечатление, так это, разумеется, его заступничество, когда ее пытались изнасиловать таким бесцеремонным и наглым образом.

Нужно было признаться самой себе, что ее невольная и во многих отношениях загадочная соперница Лена была права, когда прокомментировала по поводу степени сексуального влечения Мари к указанному лицу мужского пола. Мари действительно хотела его так, что мысли о нем иногда могли оттеснить даже гнетущие размышления о том, что и где сейчас происходит с Джеки. По этому поводу Мари испытывала одновременно стыд, облегчение и благодарность. В общем, как оказалось, церковники нагло врали, когда утверждали, что за последней чертой отношения между мужчиной и женщиной сведутся к совместному благорастворению в молитвенном экстазе. То, что наша героиня, краснея, иногда представляла себя делающей (и делающей многократно!) с так поразившим ее воображение русским, прямо скажем, ничего общего с вышеупомянутым благорастворением не имело.

И если уж быть до конца честной, когда Лена упомянула о том, что Мари хотела бы воспользоваться своей женской привлекательностью для достижения каких-то целей, в этом была доля если не правды, то по крайней мере чисто женской проницательности, позволяющей иногда видеть в других то, что они, возможно, еще сами не осознали. Конечно, не было и речи о том, что она заигрывала с Красавчиком и сознательно спровоцировала его на животную сцену прямо посреди трапезной. Однако если бы речь шла о более цивилизованном предложении — скажем, помочь устроить дело с дочерью в обмен на некие физические манипуляции с ее телом, — что ж, это было ее тело и это был бы ее выбор. Дочь и ее страдания значили для нее гораздо больше. И потому она, не колеблясь, приняла решение и вернулась в Ад, не только фактически предав помогшего ей человека, но и скорее всего потеряв возможность когда-либо его увидеть.

Собравшийся на конце сигареты пепел неряшливо упал на колени. Как ни странно, эпизодическое желание покурить стало у нее появляться только после смерти. «То ли еще будет! Погодите, это из меня еще не все католическое воспитание вышло!» — меланхолично подумала сероглазая брюнетка и решительно растоптала окурок в красной пыли. Когда она встала со скамьи у общественной библиотеки — Ад в этом плане выгодно отличался от тоталитарной невежественности святош, — то вздрогнула: перед нею стоял ее старый знакомый Уриэль. Выглядел он гораздо менее уверенным, чем в их последнюю встречу, предшествовавшую экстрадиции. Черный плащ был ободран и местами опален, галифе и до блеска начищенные сапоги уступили место пыльным сандалиям. Наглый блеск в глазах сменился затравленным выражением привыкшего к безнаказанности, но вдруг крепко побитого хулигана. Казалось, он постарел, хотя в потустороннем измерении это было в принципе невозможно. Оглядев его, Мари бесцеремонно прокомментировала:

— Вас что, уволили?

— Надо поговорить! — не поддаваясь на провокацию, сдержанно ответил посланец Рая.

Глава 3

Огромное окно в одной из высоченных башен Цитадели давало возможность увидеть удивительную панораму. Одну половину горизонта, затянутого едко-оранжевой дымкой, занимал Гиблый лес — место, куда без особой надобности избегали соваться даже черные ангелы, демоны и прочая сверхъестественная нечисть. По слухам, когда во время восстания в Эдеме Михаил в результате тяжелых сражений вышиб мятежников из Рая, война переместилась именно сюда, на неведомо зачем сотворенный Богом гигантский пузырь. И поскольку стесняться здесь было некого, а обстоятельства, прямо скажем, требовали принятия решительных мер, то меры не заставили себя ждать, и Михаил, с благословения Самого и с его (или ее) непосредственной помощью, аннигилировал до состояния радиоактивной пыли обширное пространство на самом крупном материке пузыря вместе со всеми его защитниками. Или почти всеми защитниками. Ибо, как оказалось и чего не знали, на свое счастье, отцы Церкви, мутировавшая нечисть была еще хуже нечисти обыкновенной.

Вторую половину видимого из Цитадели мира занимала столица. Огромный мегаполис не имел ничего общего с благостными видами Рая. Он напоминал простирающееся на сотни километров лоскутное одеяло, где каждый из лоскутов представлял собой очередной земной исторический промежуток. Как бы ни кичился потусторонний мир своей вечностью и Богом данной исключительностью, большинство творческих идей он черпал именно от людей — живущих и умерших. В результате каждый из подобных районов неизбежно носил отпечаток своего времени с тем исключением, что здесь никто даже не пытался как-то ограничить творческую фантазию зодчих, загремевших в Ад на постоянное место жительства. В сочетании с имевшимися в загробном измерении несколько необычными законами физики это привело к возникновению иногда довольно причудливых архитектурных шедевров. Вроде прозрачных домов из стекла для осужденных на бесконечную, сводящую с ума бессонницу или крошечных домиков-скворечен, венчающих уходящие далеко вверх каменные колонны для заслуживших вечное одиночество.

Сама Цитадель — резиденция Принца Тьмы — была построена в стиле древней израильской крепости Мосада. В начале нашей эры римские легионы, подавлявшие остатки самого свирепого мятежа в вечно неспокойной провинции Иудее, с огромным трудом, большой кровью и лишь спустя долгие месяцы смогли взять удивительное оборонительное сооружение, считавшееся неприступным. Когда из-за голода и жажды падение крепости стало неизбежным, ее защитники убили друг друга и свои семьи. Теперь гарнизон Мосады, в полном составе попавший в Ад и за свирепую храбрость произведенный в ангельское сословие, нес почетную службу охраны. Цитадель венчала собою скалу, которая, в свою очередь, торчала из обширного бездонного озера, полного никогда не таявшего льда. Во льду тем не менее каким-то образом легко передвигались и неплохо себя чувствовали чудовища, похожие на червей с акульими мордами. Некоторые знаменитые естествоиспытатели, попавшие в Ад за неуемное любопытство, разумеется, попробовали выяснить глубину ледяной бездны. Это им не удалось. При этом некоторые стали жертвами хищных беспозвоночных. Единственным, что выяснили выжившие ученые, был тот факт, что, совершенно необъяснимым образом, глубина однозначно превышала толщину сравнительно тонкой корки материка. Но это была не первая и не последняя загадка миров, созданных Господом нашим.

Аналитик, в задумчивости смотревший на открывавшийся за огромным окном вид, услышал приближающиеся сзади шаги и оглянулся. Это был Нергал. Начальник секретной полиции улыбнулся и сказал:

— Обсудив некоторые протокольные вопросы, мы пришли к выводу, что, коль скоро вы еще живы, вас можно считать лицом с дипломатическим статусом. Это, если хотите, позволит обойтись без ритуала Osculum Infame.

— А это еще что? — поинтересовался Аналитик.

— Это в переводе с латыни означает поцелуй Люцифера в анальный проход или половой член. Разумеется, все зависит от идеологической принадлежности и вкуса. Как в средние века, так и сейчас нашлось бы немало желающих прикоснуться к упомянутым органам нашего повелителя.

— Я не буду настаивать на этом ритуале! — поспешно заверил Аналитик.

— Что ж, — опять улыбнулся похожий на владельца бразильской плантации собеседник, — в таком случае пойдемте: вас ждут. Да, а часы отдайте. Пусть они пока здесь полежат. Да и пулемет вам там не нужен: поверьте, все равно не помог бы!

Когда Аналитика ввели в огромный, без окон, зал, освещенный огнем горящих газовых светильников, он невольно ахнул. Зал, оформленный исключительно глубоким черным цветом и золотом, казалось, не имел верхнего предела. Во всяком случае, нескольких огромных газовых факелов, озарявших неясным мерцанием лишь ограниченное пространство, было явно для этого недостаточно. Посреди зала, на возвышении, стоял трон. Нергал легко подтолкнул нашего героя. Аналитик приблизился к сидящему на троне существу. Даже после всех произошедших с ним в последнее время приключений аудиенция у Диавола, несомненно, являлась далеко не самым ординарным событием. Набравшись наконец смелости и подняв глаза на сидевшего, Аналитик еще раз удивился. Перед ним был вполне обычно выглядевший пожилой человек — с небольшой седой бородой, усами и плешью. Лицо его было странно знакомым. Единственное, что с первого взгляда поражало в нем, были глаза, которые в полумраке зала иногда вспыхивали то желтым, то красным светом, что, безусловно, производило не самое приятное впечатление. Повелитель Тьмы внимательно оглядел Аналитика и голосом пожилого добряка прокряхтел:

— Так, значит, поцеловать меня в интимное место вы, юноша, не захотели! Не находите ли вы подобную щепетильность странной для смертного, добровольно прибывшего в наше заведение? Можно сказать, неразумно невежливой?

— Я, ваше высочество, прибыл с несколько иными целями, — постарался как можно более невозмутимо ответить Аналитик.

— Да вы «высочеством» особенно не бросайтесь: должность-то у меня выборная. И совсем я не принц, любезный. Можно сказать, наоборот: простых я кровей. А принцы да герцоги на мое место никогда не попадут: кишка тонка, для этого не благородное происхождение, а верные инстинкты нужны, как у хорошего хищника. И если ты самый быстрый и страшный зверь, то тебя и выберут вожаком в стае.

— Так и вас выбрали? — не поверил своим ушам Аналитик.

— Да, юноша, а вы-то небось и ведать не ведали, что Ад — демократия. И не просто демократия, а самая старая демократия во вселенной! Я на этой должности уже пятый. И, скажу вам, есть много желающих меня с моего трона спихнуть. Что поделаешь: и это неизбежно! Но пока я все же по-прежнему самый страшный хищник, и произойдет это не скоро!

Когда Диавол произносил последнюю фразу, он даже подался вперед, и голос доброго деда сменился на жесткое рычание. Глаза его опять сверкнули, как вспыхнувшие угли.

— То есть ваша демократия — вроде российской — уж если избрали, то скоро не избавишься! — прокомментировал наш герой.

— Может, вы и правы. Только у нас преемника искать бесполезно: все равно пришедший следующим меня сожрет. Так когда-то делали с первыми фараонами Египта. А судя по вырисовывающемуся списку кандидатур на следующие выборы — Ленин, Сталин, Гитлер, Пол Пот и этот, как его мормонскую мать? — в случае моего поражения постэлекторальные торжества начались бы с длинных речей и короткой, но мучительной казни.

Выборный чиновник и циничный знаток демократического процесса Диавол опять перешел на хрущевский тон хитрого крестьянина.

— Так с какими, говорите, целями вы посетили наш во многих отношениях забавный мир?

— Исключительно с познавательными! — смело соврал Аналитик. — Решил, коль скоро побывал в Раю, то, соответственно, надо посмотреть и вторую альтернативу.

— И вот так, поддавшись импульсу любопытства, без виз и разрешений, вы и решили почтить нас своим присутствием, — констатировал дед Сатана нежным притворным баритоном. — А вы знаете, по вам уже скучают там, откуда вы таким экстравагантным образом давеча прибыли. Что они хотели, Нергал?

Нергал откашлялся и доложил:

— Требуют выдачи. Утверждают, что некий смертный по прозвищу Аналитик подозревается в совершении ряда опасных преступлений и что его укрывательство может привести к далекоидущим последствиям.

— И чего ты, сынок, натворил? — вдруг перешел на совсем уж задушевно-фамильярный тон Повелитель Тьмы.

Аналитик покусал губу, пытаясь подготовить сжатую, без излишнего пафоса, формулировку своих преступлений:

— Защитил женщину от насильника. Делая это, сломал мраморную скамейку и челюсть покушавшегося. Спасаясь от похищения бандой ангелов, был вынужден применить автоматическое оружие повышенной разрушительной силы. Боюсь, выжил лишь один член банды.

— Там еще много чего интересного! — услужливо забормотал Нергал.

Тут он подскочил к Диаволу и жарко зашептал ему на ухо. Аналитик при всем своем желании не смог расслышать ничего, кроме двух слов: «Азазел» и «дерьмо». Сатана с интересом слушал, иногда мерцал своими страшными глазами и ухмылялся. Наконец, когда Нергал завершил доклад, он рассмеялся и обратился к нашему герою:

— М-да, юноша, однако! У вас что друзья, что враги: на подбор! А сами вы что: анархист? Чего же вы так с власть предержащими не ладите? Вроде и в организации приличной работали: там-то вас должны были научить Родину любить! И Азазела вы, храбрый наш, тоже, значит, того… Хм, а я и не знал, что старая сволочь вышла на свободу…

— Также установлен факт по крайней мере одной встречи господина Аналитика с Учителем, — вставил Нергал.

При этих словах Диавол внезапно ощерился волчьими клыками, сверкнул глазами и, заскрежетав когтями по базальтовым подлокотникам трона, прошипел:

— А этот хиппи каким боком здесь замешан?!

Аналитик сначала было опешил от такого внезапного перехода, но потом вспомнил, что видал и не такое на допросах, в которых ему, к сожалению, пришлось участвовать. И еще ему стало понятно, что если Диавол узнает о неравнодушном отношении к Мари со стороны этого самого «хиппи», то она может превратиться в разменную монету и ей сильно не поздоровится. Он решил воспользоваться проявленной слабостью Сатаны и попробовать разузнать что-нибудь еще:

— Владыка, а чем вам помешал этот проповедник? Или вы до сих пор не можете простить ему, что он устоял перед искушениями?

— Кто тебе сказал, что он устоял? Или откуда ты точно знаешь, что устоял другой праведник — этот бесноватый монах Антоний? У каждого есть слабости! У нашего общего с тобою знакомого были по крайней мере две: любовь к парфюмерии и отсутствие скромности. Да, да! Вспомни Библию: заткнул рот апостолам, когда те намекнули, что драгоценное благоуханное масло надо было бы не на себя лить, а отдать бедным. Напомни ему при встрече: спроси, что он им ответил! Наверняка скажет, что опять что-то переврали! А что тогда не переврали?! И с чего ты, наконец, взял, что это я их искушаю?

— А кто же еще?

— Милый мой, мне что, больше здесь нечем заняться, кроме как искушать всех этих сумасшедших? Мне что, делать нечего?! Я не клоун, а администратор! Они борются не со мною или моими слугами! Они борются со своими собственными маленькими противными слабостями! И когда чертов плотник в пустыне захотел поесть, это не я убеждал его прекратить глупости, не мучить себя и поесть хлеба: до него просто добрался вполне естественный голод! И не я заставлял Антония похотливо думать о дочке кузнеца из соседнего кишлака! Здоровому дурню просто хотелось женщину! И не демоны его в пещере колотили, а он сам бился головой о стены, пытаясь обуздать то, что в него заложил Бог! Заметьте, Бог, а не я! Если человеку нужен Диавол для того, чтобы заняться сексом, то тогда ему нужен не я, а врач-сексопатолог! Или когда мне хочется вспомнить далекую молодость и зарезать совершенно невинного человека, вы думаете, это я сам себя искушаю?!

— А может, вас искушает Сам?

Сатана замолчал, как будто поразившись столь неожиданной мысли.

— А ты неглуп, Аналитик! Сейчас я даже понимаю, почему тебе дали это прозвище. И насчет Самого ты, быть может, и прав. Все, что создано в этом мире, было создано им. В том числе и Ад, и я, и человеческие слабости, и мои слабости. Вопрос только в том, кто создал слабости Самого: а у него их достаточно! Долгое время я был в тени. Давным-давно, когда Богу из извращенного любопытства, ревности или уж не знаю чего еще надо было искусить, спровоцировать или убить, он почти всегда делал это сам или с помощью своих крылатых подхалимов. Это уже потом, после возникновения христианства, вспомнили обо мне и решили валить на меня все подряд, забыв, что в основе всего — сознательный выбор каждого конкретного человека или сверхъестественного существа. Да, да, не удивляйтесь, у ангелов ведь тоже есть возможность выбора. Именно поэтому состоялся мятеж и именно по этой причине Ад превратился в то, чем он сейчас является.

— И чем он все-таки является?

— Вы, может, слышали о пиратских республиках в Карибском море? Остров Тортуга? Там тоже собирались негодяи всевозможных деноминаций. И им тоже надо было как-то сосуществовать. Даже убийцам и грабителям нужны были законы и полиция, чтобы не перебить друг друга. И, представьте себе, демократия там действительно работала! Пока, конечно, у Самого не лопнуло терпение и «черепаха» не провалилась в тартарары вместе со своими обитателями.

Внезапно участники философской беседы почувствовали еще чье-то присутствие и обратили внимание на женщину, как будто сгустившуюся из самой тьмы. Женщина была жгуче красивой брюнеткой семитского типа. Она была не самого большого роста, но идеальных пропорций, с узкой талией и высокой грудью. Одного взгляда на нее хватало, чтобы сразу и без малейших сомнений понять: с нею было бы очень хорошо в постели. Это читалось в движении бедер, игре глаз, посадке головы и, наверное, запахе женского гормона, расходящегося от нее во все стороны невидимыми, но мощными волнами. Подобных женщин трудно описать, но каждый мужчина знает, когда такая попадается на его пути. И если он не может пройти мимо, то, как правило, ничем хорошим это для него не заканчивается. Незнакомка была одета на восточный манер: в черные шаровары и алый топ, обнажающий плоский смуглый живот и щедро показывающий высокую грудь с вызывающе выделяющимися под тканью сосками. Ее длинные черные волосы были заплетены немногочисленные косички. Она бесшумно прошла мимо Аналитика, обдав его теплой волной своего запаха — запаха тяжелых духов, лимонного сока и едва слышимого сладкого аромата пота.

Она лишь мимолетно и краем глаза посмотрела на нашего героя, но этого в сочетании со всем остальным хватило, чтобы у него сперло дыхание от внезапно растекшегося по всему телу тяжелого сексуального влечения. «Вот это да!» — только и смог мысленно произнести он, пытаясь понять, не видно ли со стороны физического проявления его естественной реакции на это явление природы. Дело в том, что на физическое проявление можно было повесить шляпу. Женщина приблизилась к постаменту с троном, поклонилась по-прежнему молчавшему Диаволу и, прочитав в его глазах немое поощрение, ловким и естественным кошачьим движением нырнула под тяжелую бархатную рясу красного цвета, в которую был одет Повелитель Тьмы. Видимо, происходил тот самый ритуал, от участия в котором Аналитик так поспешно отказался. Судя по проведенному под рясой времени и ритмичным движениям оставшейся на виду части тела, обтянутой шелковыми шароварами, обладательница выдающихся сексуальных чар никуда не торопилась.

Аналитик поймал себя на том, что стоит с безобразно открытым ртом, и поспешно сомкнул челюсти. Сглотнув слюну, он посмотрел на Нергала. Тот, видимо, как и все чекисты вселенной, имел «холодный разум», а может, просто видал и не такое, а потому сохранял полную невозмутимость. Поймав взгляд нашего героя, он слегка пожал плечами: мол, что поделаешь, такие у нас обычаи, представьте, как шефу приходится жертвовать собою! Когда со стороны трона наконец послышалось удовлетворенное звериное рычание и незнакомка, облизывая яркие губы, вновь явила себя миру, она быстро обернулась и улыбнулась Аналитику ослепительно белыми в мерцающем свете факелов зубами. Тот едва не испытал оргазм, его ноги подгибались в коленях.

Сатана наконец решил прервать очень долгое молчание и представил девушку:

— Познакомьтесь, это — Лилит, одна из моих жен. Лилит, это — гость нашего заведения. У него странное прозвище — Аналитик. Хотя теперь, пообщавшись с ним, я считаю его довольно подходящим. Тип он довольно подозрительный, но занятный. Я пока не решил, что же с ним делать. Представь себе, он, несмотря на этот нимб, живой человек и, насколько я разбираюсь в человеческих грехах, далеко не святой. Во всяком случае, то, как он на тебя пялился, могло бы неприятно поразить его знакомца Учителя.

— А вы на меня пялились? — глубоким чистым голосом спросила Лилит.

Аналитик, не знающий от смущения, что ответить, покраснел и попробовал пробормотать дипломатичный комплимент вроде «сударыня, ни один мужчина был бы не в силах…» и т. д., когда бывшая первая жена Адама, в своей уже знакомой кошачьей манере, в одно мгновение оказалась рядом с ним и, обхватив за голову, крепко и томно поцеловала в губы. Аналитик, с ужасом представлявший неминуемую реакцию расстроившегося и очень могущественного мужа, попытался с помощью по возможности нежных движений рук избавиться от нескромной искусительницы, но, как назло, все время попадал потными ладонями то в гладкий живот, то в упругую грудь, то в уж совсем интимный участок ее тела. При каждом таком касании он, несмотря на испытываемый ужас, все же не мог не испытывать вспышек желания. Когда Лилит наконец оторвалась от него и опять улыбнулась своей развратной улыбкой похотливой хищницы, Сатана засмеялся и совершенно спокойным голосом произнес:

— Да, нелегко быть женатым на такой женщине! По счастью, в нашей юрисдикции отношения между полами попроще, чем в уже знакомых вам местах. Конечно, без вспышек ревности, убийств в пылу страсти и даже разводов тоже не обходится, но в остальном — полная свобода половой любви, переходящая в непрекращающуюся оргию. Приглашаю поучаствовать! Говорите честно, хотели бы обладать Лилит?

Аналитик молчал, но по его виду было и так понятно, что обладать прекрасной семиткой он был готов прямо здесь, на черном базальтовом полу.

— Это возможно, — тихим задушевным голосом продолжал Сатана. — У нас многое возможно! И помещение есть: прямо здесь, рядом с тронным залом. Если понравится, можете там хоть до Страшного Суда упражняться. А это значит вечно! Суда-то все равно не будет! Нужна лишь одна маленькая формальность.

При упоминании «маленькой формальности» у Аналитика в голове запищали сразу несколько сигналов тревоги. Ему вспомнились инструктажи ГРУ по попыткам вербовки, развод с бывшей женой и, естественно, некоторые истории по поводу подписания кровью этих самых коротеньких контрактиков.

— Нет! — наконец твердо ответил он. — Я не герой ее романа. А вы были неискренни, когда говорили, что вам некогда заниматься искушениями. Я даже где-то разочарован.

— Ну, милый, мне верить — это, простите, самого себя не уважать! Чего вы еще ждали: что я отнесусь к вам как к незаконнорожденному сыну? Вы, дорогуша, поменьше бы ломались и строили из себя недотрогу. Святее Папы, как говорится, не будете! Вот, скажем, в интимные места целовать меня не возжелали? Показали твердость характера? А чьи соки только что с губ Лилит так жадно обсасывали? Ась? Вам ведь сколько раз в армии старшие товарищи говорили: будь попроще, и люди к тебе потянутся! И правильно говорили! Ну что, будешь подписывать, мать твою?!

Повелитель Тьмы вдруг оказался рядом с Аналитиком, жарко дыша серой и заглядывая ему в лицо страшными глазами-углями. Аналитик с ужасом увидел, что из-под красной рясы у того виднелись пара черных, поросших лошадиным волосом крыльев и огромный хвост скорпиона. Хвост угрожающе изогнулся, мерцая хитином в огне факелов.

— Подписывай! — прошипел он. — Подписывай, да бери eel Смотри, как она тебя хочет! Знает, что я ей это припомню, а все равно устоять не может! Думаешь, слюнтяй, тебя еще когда-нибудь будет так же хотеть женщина?!

Лилит приняла покорный вид влюбленной рабыни и подползла к ногам Аналитика, демонстрируя каждым движением своего талантливого тела неземную страсть. Красноглазый Диавол с серным выхлопом из пасти, трясущий договором в руках, и его жена — покровительница всех шлюх, охватившая колени убеждаемой жертвы, — все это, по адскому замыслу, должно было сломить волю вконец ошалевшего от впечатлений и организованного натиска нечисти офицера. Но не сломило. Наш герой наклонился к Лилит, погладил ее по гладкой щеке с одинокой слезой умирающей от желания самки и тихо произнес:

— Вставай, вставай, все равно ничего подписывать не буду! Спектакль окончен.

И Сатане:

— Я знаю по крайней мере одну женщину, которая хочет меня гораздо больше и вполне бескорыстно. Несмотря на свою профессию. Так что зря вы об этом сказали. Не вовремя.

В следующее мгновение-Сатана опять как ни в чем не бывало сидел на троне, Лилит, позевывая, присела на постамент, Нергал все так же невозмутимо стоял, заложив руки в черных перчатках за спину.

— Аудиенция, окончена! — торжественно объявил он. — В знак уважения за стойкость и на добрую память наш Повелитель хотел бы сделать небольшой подарок.

Из темноты появилась покрытая-блестящим лаком коробочка из красного дерева, похожая на те, что обычно используются для хранения очень дорогих швейцарских часов и редких драгоценностей. Нергал торжественно принял, ее в руки, еще раз посмотрел в сторону молчащего Сатаны и протянул шкатулку Аналитику. Дерево было тяжелым и теплым на ощупь. Внутри, на черном бархате, лежало простое кольцо из белого металла. На его внутренней стороне виднелась едва заметная гравировка. Наш герой попробовал прочитать надпись, повернув кольцо поближе к мерцающему свету факелов.

— «Не бойся, не проси, не плачь», — помог ему Нергал. — Девиз Ордена Падших Ангелов. Это кольцо дает вам одну важную привилегию. В любой момент, сняв его с пальца и прижав к сердцу, вы можете выполнить одно желание. Согласно этому желанию, вы можете сделать счастливым себя или другого человека.

— Живого или мертвого? — хриплым от волнения голосом спросил Аналитик.

— Несчастного, — послышался голос. Сатаны. — Вы ведь уже могли убедиться, что счастье можно потерять или найти по обе стороны смерти. В Раю и в Аду. Идите, я ведь могу и передумать!

Когда Аналитик, получивший от Нергала часы и неразлучный «шпандау», удивлялся тому, что пулемет почищен и смазан, главный чекист Ада как бы между прочим сообщил ему:

— Вы знаете, к нам намедни пожаловал один новый постоялец. Несколько странный: без глаз и не в своем уме. Он рассказал удивительную историю о том, как несколько дней назад на авиабазе в пустыне на Ближнем Востоке, при чрезвычайно загадочных обстоятельствах, у избранного народа было похищено термоядерное устройство высокой мощности. Которое, представьте себе, эти юмористы окрестили «ковчегом».

— А что вы имеете в виду под «загадочными обстоятельствами»?

— Я имею в виду участие в похищении существ, которых наш новый клиент, бывший, кстати, одним из техников-хранителей указанной бомбы, упорно называет то ангелами, то чертями. Если бы речь шла о последних, то я бы, как вы понимаете, знал о факте проведения подобной операции. Но поскольку я о ней не знал, можно предположить участие наших коллег, живущих на Капле. Конечно, учитывая отсутствие в нашем измерении электричества и потому даже теоретическую невозможность детонации похищенного устройства в наших местах, можно было бы и не беспокоиться. Но все равно любопытно: кому и зачем оно могло здесь понадобиться? Вы, случаем, ничего об этом не слышали?


Через некоторое время, после доклада Нергала, Сатана в задумчивости почесывал седую бороду.

— И кто бы мог подумать, что безобразник Азазел таки сможет додуматься до такого! Но, с его смертью, смогут ли они повторить результат? Я-то думал, что мы всегда будем опережать святош в гонке вооружений!

— Хотя большая часть ядерщиков находится у нас и мы за ними неустанно следим, можно все же смело допустить, что Египтянин, с его-то административными способностями, мог бы найти пару-тройку тех, кто разбирается в вопросе. А замучить еще кого-нибудь для получения импульса — это для них, как и для нас, вообще не проблема!

— И что это значит? Война? Шантаж? Кто за этим: Михаил, Египтянин или кто-то из христиан-мучеников? Где они держат эту бомбу.?

Нергал молчал. Сатана, кряхтя, поднялся с трона и оперся на плечо Лилит, по-прежнему сидящей на постаменте трона.

— Нергал, ты, конечно, понимаешь, что водородная бомба может сделать с мыльным пузырем, даже таким большим, как наш?

— Да, Повелитель! Ведь мы же им когда-то и подсказали идею этой самой бомбы, но пока они держатся и умудрились не порешить друг друга.

— Ну и хорошо! — голосом, опять принявшим рычащий звериный тембр, произнес Диавол. — Ну и хорошо, что ты так хорошо все понимаешь.

Глава 4

Уриэль, присевший рядом с Мари на металлическую кованую скамью у общественной библиотеки, очень похожей на сталинское министерство, внимательно посмотрел на нее.

— Вы похудели и стали еще красивее, но у вас появилось затравленное выражение глаз.

— Спасибо за комплимент! — неискренне поблагодарила его француженка. — Насчет выражения глаз готова согласиться: действительно, есть о чем тревожиться. Спасибо всей вашей потусторонней сволочи! А вы, извините, похожи на беженца. Даже пахнет от вас какой-то дезинфекцией. Лаванда? Фиалки? Фу! Как туалетный освежитель! Что, правда? Вас понизили в должности? И вообще как вы здесь оказались?

Уриэль тяжело вздохнул, что, опять же, поразительно не сочеталось с его обычной напористой наглостью.

— В свое время, после первого мятежа ангелов, я был послан сюда сторожить Ворота Ада. Естественно, с обратной стороны, чтобы никто из него без моего ведома не вышел.

— То есть вы не были падшим ангелом?

— Нет, нет: наоборот! Это было одним из самых почетных и важных назначений! Меня сделали хранителем Ворот, потому что я был самым преданным и надежным! А это надо было заслужить кровью — своей и своих падших братьев… Гражданская война есть гражданская война: все обычные мерзости множатся на десять. Впрочем, на эту должность я попал вопреки мнению Михаила…

— Так что же случилось потом?

— Понимаете, быть героем и выполнять очень важное поручение — это почетно и прекрасно. Вот только если ты сидишь у проклятых Ворот несколько тысяч лет и не можешь отойти даже на минуту… В общем, если о тебе, герое, забыли и ты оставлен на произвол судьбы — спать на земле и питаться ящерицами, — то твоя преданность делу неизбежно начинает страдать. Особенно когда рядом есть место, где пускай очень и очень изредка, но все же можно отдохнуть. Что, кстати, никто никогда мне прямо и не запрещал.

— Понятно, в один прекрасный день стойкий часовой у Ворот Ада не дождался смены караула и ушел отдохнуть. И как, стоило оно того?

Уриэль задумался и после паузы сказал:

— Не знаю. В любом случае об этом узнали.

— Как всегда узнают. И вас отозвали… А Египтянин взял провинившегося героя на службу…

Уриэль молча кивнул. После некоторой паузы он сказал:

— Учитывая историю моих отношений с Адом, вы должны понимать, что я здесь не на экскурсии и не для того, чтобы делать вам комплименты. Во всяком случае, не только для того. Я послан сюда с дипломатической миссией, чтобы предложить вам и вашей дочери полное прощение грехов и статус праведников Рая. То есть то, о чем вы так долго мечтали и чего так сильно добивались.

Мари с усталым удивлением посмотрела на Уриэля своими огромными серыми глазами.

— И каким это подвигом во имя Господа мы заслужили столь неожиданное счастье? Не говорите: я сейчас сама угадаю! М-м, наверное, я вежливо обслужила правильного святого в трапезной? Нет? Или я правильно защищала свою честь от библейского персонажа Красавчика? Неужто? Или моя дочь уже достаточно настрадалась и заслужила нормальное существование? Ох и возблагодарю же я Господа нашего! Ведь это его, Всепрощающего, мне надо благодарить, не правда ли?

Уриэль нахмурился и попросил:

— Дайте сигарету!

Закурив и выдохнув дым с видом делающего это далеко не в первый раз, он пошевелил крыльями с перьями, топорщащимися, как у больной птицы, и продолжил:

— Вы пока не сделали то, за что вам будут предоставлены все эти блага. И благодарить вам придется моего шефа — Законодателя или, если вам это больше нравится, Египтянина. До некоторых вещей его руки доходят гораздо быстрее, чем у Самого.

— И чего только интересного не услышишь о Самом от его слуг небесных! И что же он хочет?

— На самом деле он всего лишь хочет, чтобы вы пошли навстречу своим скрытым и с трудом подавляемым желаниям. Он хочет, чтобы вы встретились здесь с вашим знакомым Аналитиком и наконец получили то, чего хотели.

— Массаж ступней? Его мнение о французской внешней политике?

— Не паясничайте! Мы смотрели ваши сны. Там он вам не только ступни массировал. Даже Учитель приревновал бы?

Мари рассмеялась и сделала это, к своему собственному удивлению, без особого смущения.

— Ладно, не буду отрицать: этот мужчина мне небезразличен! И что же еще от меня ждет наш мудрый египетский жрец?

— Он считает, что, когда вы и ваша дочь вернетесь в Рай в качестве его полноправных обитателей, ваш друг Аналитик должен присоединиться к вам. Нам кажется, что это было бы вполне логично.

— А если я ему не понравлюсь в постели? А если он не захочет быть с нами? Зачем ему мертвая семья с дочкой-инвалидом?

— Я подозреваю, что вы оба не разочаруетесь в степени взаимного сексуального удовлетворения. В любом случае предмет ваших ночных мечтаний относится к вам так трепетно не только из-за ваших внешних данных и того, что от вас можно ожидать в постели.

— Бог ты мой! Ну и разговоры! Давайте-ка прекратим обсуждать техническую сторону! Скажите лучше, что произойдет с Аналитиком, когда он вернется со мною? Его все же будут судить?

— Что вы! Конечно, все пройдет тихо и без глупых формальностей. С ним… будут беседовать.

— А еще?

— Его могут попросить о некоторых одолжениях и о корректировке своих планов.

— А если он откажется?

— Уверяю вас, он получит предложение, от которого не сможет отказаться!

— Надо же: как в фильмах о шпионах! Оказывается, я не должна в очередной раз предать дорогого мне человека, заманив его на расправу к врагам. Нет, я всего лишь должна не стесняться и сделать себя и свою дочь счастливой. А если откажусь теперь уже я?

— Вы не откажетесь! Мы знаем о вас и Учителе. Об этом пока не знают здесь. Но подобные вещи долго скрывать невозможно… Не могу даже представить, как ваше положение изменится, когда Сатана узнает, что в его распоряжении имеется любимая женщина самого ненавидимого им человека! У меня просто перья дыбом встают, когда я думаю о способах, которыми Диавол мог бы попытаться причинить ему боль!

Мари подавленно молчала. Уриэль посмотрел на нее, и на его красивом лице появилась прежняя уверенная улыбка мастера манипуляций. Потом, вдруг перестав улыбаться, он добавил:

— Да вы не истязайте себя! Вы должны понимать, что если мы этого захотели, то все равно своего добьемся. Тем более что в этом совпадают интересы Египтянина, других иерархов и, наконец, Михаила, который уже обратился к Сатане с просьбой о немедленной экстрадиции. Подумайте лучше о том, какое вечное блаженство ожидает вас и вашу дочь в каком-нибудь тихом месте возле Эдема! А Аналитик… Что ж, вот вам еще одна причина не страдать: мы можем вернуть вашего мужа. Или, извините, вашего жениха. Вашего первого мужчину! Отца вашей дочери! По-моему, здесь и думать-то не о чем! Согласились в первый раз, соглашайтесь и теперь! Ведь сделать надо то же самое, а на кону стоит гораздо большее!

Тем не менее Мари продолжала молчать. Тут Уриэль как будто что-то внезапно понял и поспешно добавил:

— По поводу жениха: можете не торопиться с решением. У вас всегда будет эта возможность. Когда бы вы ни пожелали!

Мари хмуро посмотрела на ангела-искусителя и подивилась не только его цинизму, но и, в очередной раз, тем странным и порою страшным вещам, которые, казалось бы, спрятаны так глубоко внутри тебя, что и сам о них не знаешь, но при этом их могут видеть посторонние. Наконец, приняв еще одно решение о предательстве, она сказала глухим голосом, не допускающим противоречий:

— Так вот, слушайте меня внимательно! Во-первых, мне нужна письменная гарантия: вашему Египтянину я не верю! Во-вторых, с чего вы взяли, что я хочу оставаться в вашей богадельне? Меня от нее тошнит точно так же, как и от этой клоаки. В общем, нам не нужен ни Ад, ни Рай: верните меня и дочь на Землю, отдайте нам наши жизни и здоровье и сделайте так, чтобы мы больше никогда не слышали о загробной жизни! Понятно? Все, что нам надо, — это прожить нормальную жизнь на Земле. Как получится, со счастьем и несчастьем, радостями и печалями.

— Вы отказываетесь от вечности? — не поверил своим ушам Уриэль. — Вы хоть понимаете, что вы делаете?

— Да, я прекрасно понимаю, что я делаю. Особенно после того, как я эту вашу вечность повидала. Мне и моей дочери ее не надо. Что же касается моего мужа: это должно быть его собственное решение. Все. Когда я получу документ?

Уриэль не стал более спорить и достал из кармана потрепанного плаща свернутый пергамент.

— Осталось добавить одно: мы можем вернуть вас на Землю, но мы не можем дать глаза вашей дочери. Это — прерогатива Бога, а не Египтянина.

Мари обдумала это, кивнула, развернула документ и внимательно его прочитала. Те фразы, которые ее не устраивали, немедленно, на ее глазах, меняли свои очертания и приобретали приемлемую форму. Когда она повторно прочла документ и, посмотрев в глаза непадшего ангела, сказала «согласна!», под текстом сама по себе вспыхнула подпись-иероглиф, в котором Аналитик, возможно, смог бы узнать тот самый символ, который он когда-то пытался начертать на покрытом росой парапете крыши дворца в Эдеме. Отдав документ, Уриэль с облегчением, но в то же время и некоторым сочувствием посмотрел на несчастную сероглазую красавицу, вновь вынужденную совершить самый страшный грех, предав одного дорогого ей человека ради другого. Мари вдруг достала из сумочки пачку «Голуаз» и решительно протянула сигареты искусителю из Рая:

— Мне они более не понадобятся: Аналитик не курит и наверняка не любит, когда курят его женщины. На Земле же я никогда не курила и начинать не собираюсь.

Уриэль кивнул и взял атрибут богомерзкой привычки, засунув его в карман все того же кожаного плаща. Перед тем как расправить мощные крылья и покинуть Мари, он на прощание сказал:

— Понимаю, что вам это никак не поможет, но, выполнив это поручение, я не чувствую гордости и удовлетворения.

И это было почти правдой.


В этот момент на расстоянии многих миллиардов километров от созвездия Центавра, в ином измерении и иной реальности, военно-транспортный самолет ВВС Россия с грузом запасных частей для штурмовиков Су-24, кассетными бомбами и некоторыми другими высокоэффективными военными прибамбасами, почему-то запрещенными международными конвенциями, продолжал свой долгий полет, начавшийся на аэродроме Чкаловский под Москвою. Его конечным пунктом прибытия после промежуточной дозаправки на Мальте была Луанда — столица Народной Республики Ангола. Этот Ил-76ТД принадлежал боевым частям, а не отпущенным в свободное коммерческое плавание на списанных летательных аппаратах отрядам наемников. Он был не зафрахтован, а выполнял боевую задачу. Поэтому, когда наш старый друг Полковник собрался в рамках проводимой операции вновь посетить знакомую страну, он решил не пользоваться обычными коммерческими рейсами из Европы, а присоединиться к коллегам из 10-го Управления Генерального Штаба.

«Десятка», как в просторечии называли ее те, кто о ней знал, еще с советских времен отвечала за межправительственные поставки оружия самым различным странам мира, а также за посылку военных советников и инструкторов по боевому применению всего этого хозяйства. Связи между «Десяткой» и «Аквариумом» были старыми, тесными и традиционно теплыми, чему способствовали частая совместная работа в одних и тех же гиблых местах, регулярный обмен кадрами и общая нелюбовь не только к огласке их деятельности, но и к публичному упоминанию самого факта их существования.

Поэтому два офицера из «Десятки», сопровождавших ценный груз, с любопытством, но без особого удивления отнеслись к внезапному появлению в последнюю минуту перед отлетом моложавого мужчины со спортивной фигурой и очень спокойными светлыми глазами. Будучи людьми бывалыми, они примерно знали, у кого и почему появлялся этот устремленный в пространство взгляд. В ходе завязавшегося разговора Полковник рассказал им свою легенду: как будто он, военный врач-эпидемиолог, летел в Анголу, чтобы проверить причины вспышки желтой лихорадки среди российских миротворцев, находившихся там по контракту с ООН. Офицеры вежливо кивнули, но не поверили ни одному слову. И они, и Полковник и так знали, что причин вспышки скорее всего могло быть две: или миротворцам вкололи просроченную вакцину домашнего приготовления, или после инъекции они не последовали хорошему совету воздержаться от алкоголя в течение двух недель. Тем не менее обижаться они не стали, и завязался обычный разговор опытных военных, успевших побывать не на одной войне и потому неизбежно находивших тему для долгого обсуждения за бутылкой спиртного. Что было естественно во время подобных путешествий через полмира.

Они рассказали Полковнику, как однажды в Эфиопии пришлось расследовать любопытный инцидент. Тогда, пятнадцать лет назад, в западных средствах массовой информации появилась очередная клевета о том, что войска еще не свергнутого правительства Менгисту применяют химическое оружие. Поскольку Советский Союз сроду не поставлял подобных опасных вещей не до конца развитым странам, то возник законный интерес, а откуда все же подобные слухи появились. В итоге, к всеобщему удивлению, оказалось, что та половина Германии, которая в то далекое время еще называлась демократической республикой, производила по советской лицензии авиабомбы и поставляла их эфиопам за свободно конвертируемую валюту для облегчения процесса выяснения отношений с так называемыми сепаратистами. Но немцы всегда оставались немцами и усовершенствовали наш дизайн, начинив бомбы такой взрывчаткой, которая не только рвала на части, но еще и вызывала жуткий зуд и поражения слизистой у тех, кому посчастливилось остаться целыми. Советские товарищи тогда посмеялись над западной прессой: мол, если бы там действительно применили нечто химически активное нашей разработки, то жертвы зудом и кашлем не отделались бы. Нет, милые вы наши, пришлось бы какать кровью и кашлять кусками легких!

Полковник, посмеявшийся вместе с ними над этой былью, не стал рассказывать, что рецепт ядовитой взрывчатки был затем выведан у немецких коллег при его непосредственном и активном участии. Вместо этого он поведал о другом путешествии на Ил-76. Путешествие случилось примерно в то же время, что и описанный эфиопский инцидент, только в Анголе. Тогда Полковник был гораздо моложе и младше по званию. Самолет эвакуировал кубинский танк с Центрального фронта в Луанду. У экипажа первоначально были большие сомнения в том, что машина сможет взлететь с таким грузом с аэродрома, расположенного на плоскогорье. Но в итоге прозвучало неизбежное в наших доблестных войсках «авось!», и Ил-76 с надрывом и лишним пробегом по полосе, отстреливая тепловые ловушки от «Стингеров», все же взлетел. Между кабиной летчиков и поднятым в воздух многотонным бронированным чудищем сидели пассажиры — обычный набор русских и ангольцев, которым повезло воспользоваться оказией. Ангольцев в этот раз было двое: их взяли по знакомству члены экипажа, и они сразу же вызвали большие подозрения у остальных пассажиров своим молодым возрастом и бегающими глазами жуликов, откупившихся от призыва в армию.

Хотя в течение всего полета внимание советских офицеров было преимущественно приковано к гремящим цепям, кое-как удерживавшим танк в чреве воздушного корабля, они все же заметили периодические забегания подозрительных чернокожих за бронированную машину, где возле самой рампы находился багаж возвращавшихся в Союз советников. Багаж, естественно, заключал в себе неизбежный набор жизненно важных атрибутов красивой жизни в понимании неискушенных советских граждан, как-то: тайваньские магнитолы, китайские спортивные костюмы, отрезы блестящей синтетической материи, и пачки видеокассет с немецкой порнухой. Все это было поставлено втридорога неким советско-испанским совместным предприятием с неоригинальным названием «Сов-испан» и было вполне привлекательным и ликвидным товаром не только для Советского Союза, но и для Африки. Что и было доказано: эмпирически, когда встревожившиеся советники наконец решили посмотреть, а что же там, у рампы, происходит, и застигли упомянутых молодых сынов ангольской нации потрошащими их драгоценные чемоданы и ящики.

Некто Линч, чьим именем была названа небезызвестная и любимая американским народом процедура, некоторое время с успехом заменявшая правосудие в отношении чернокожих сограждан, мог бы позавидовать эффективности и быстроте наказания понесенного их ангольскими братьями по несчастью, когда советские военные убедились в степени нанесенного им материального и морального ущерба. После того как юных африканцев обработали руками, ногами и прикладами автоматов, после того как их лица неоднократно соприкоснулись с лобовой броней «Т-52», запечатлев на ней свои кровавые отпечатки и следы от зубов, настало время кульминации. Посовещавшись, советники решили, что достойной мерой революционной законности будет выброс тел преступников через открытую рампу самолета над ангольской саванной с высоты, позволяющей разгерметизацию грузового отсека без опасности для жизни его более удачливых обитателей.

Когда этот нехитрый, но оригинальный план был доведен до экипажа, летчики пришли в ужас и, забаррикадировавшись в кокпите, выразили свое категорическое несогласие с тем, как собирались поступить с их пассажирами, и бизнес-партнерами. После чего группа возбужденных офицеров в течение короткого времени обсудила альтернативные варианты действий, включавшие в том числе и взятие кабины пилотов штурмом. К счастью, к этому моменту пар был уже выпущен: ведь всем известно, что русский человек по своей генетической природе на самом деле добр, миролюбив и отходчив! Да и самолет решительно пошел на снижение, приближаясь к раскаленному бетону посадочной полосы в Луанде, что вновь привлекло внимание к танку, опять со скрипом наклонившемуся, но теперь уже в другую сторону. В общем, с «летунами» был достигнут быстрый компромисс, и в итоге африканские негодяи, покусившиеся на самое святое для русского человека, были взяты за руки и за ноги и после раскачивания выкинуты из полуоткрытой рампы на упомянутый бетон, пока самолет рулил к своему зарезервированному месту стоянки.

«В общем, полетали!» — завершил эту историю Полковник под одобрительный смех своих собеседников. Последовал обмен еще несколькими вполне реальными анекдотами на ту же занимательную тему межрасового общения в экстремальных ситуациях, была выпита еще одна бутылка водки, и наконец наступил этап, на котором можно было, никого не обидев, прекратить общение и уснуть, улегшись, на чехле для авиадвигателя.

Когда после тринадцати часов полета Полковник смог наконец вновь вдохнуть вонючую красную пыль Луанды, солнце уже прошло пик своего убийственного воздействия на не сумевших найти тень европеоидов. Обосновавшись в очень непритязательной гостинице или, скорее, общежитии, принадлежащем российскому посольству, и приняв освежающий душ под тоненькой струей прохладной воды, Полковник сел возле кондиционера и решил еще раз подумать о происходящем. Из щелей едва справляющегося с жарой устройства периодически выглядывали тараканьи усы таких размеров, что можно было только догадываться о том, как же чудовищно должны были выглядеть их владельцы. Усы отвлекали. Полковник хряпнул железной ладонью по пластиковой панели. Хитиновые прутья на какое-то время исчезли. Полковник меланхолично подумал, что размер ангольских насекомых находится в обратно пропорциональной зависимости к размерам, скажем, куриных яиц и клубники, всегда бывших до обидного мелкими и дорогими.

Выражаясь дубовым языком официального отчета, Полковник прибыл сюда «для выявления дополнительных свидетельств» как инцидентов, предшествовавших исчезновению Аналитика, так и возможных новых связей этого происшествия с событиями в пустыне Негев. Поскольку не прекращающиеся ни на минуту лихорадочные усилия нескольких не самых плохих спецслужб мира еще так и не выявили каких-либо следов пропавшего термоядерного устройства и его таинственных похитителей, нервишки у руководителей этих секретных учреждений начинали пошаливать. Ежедневные разносы у демократически избранных лидеров, связанные с этим печальным фактом, становились с каждым разом все более жаркими — с использованием ненормативной лексики, способной поразить воображение даже профессиональных лингвистов. Это никак не прибавляло шпионским начальникам ни душевного покоя, ни сна, ни хорошего настроения. То, что в любую минуту новые владельцы «ковчега» могли начать шантажировать весь свободный мир или просто взять и поднять на воздух средних размеров европейскую страну, лишь делало кислотные потоки, разъедающие стенки начальственных желудков, всё более обильными и едкими. В результате никогда еще кабинеты начальников не пахли так одинаково дурно. Смрад в этих шпионских храмах с специально искривленными от прослушивания стеклами и вмонтированными в письменные столы пулеметами усугублялся стоялой вонью сигаретных окурков, так как некоторые начальники постарше, не курившие со времен Карибского кризиса, теперь не выдержали и посылали референтов за пачками курева «покрепче». Некоторые, чтобы поддержать себя и не развалиться окончательно, понюхивали кокаин. Все без исключения, кто временно, а кто и навсегда, потеряли интерес к сексу.

В этой удушливой атмосфере метана, ожидания неминуемого армагеддона и позорных отставок Полковник, по-прежнему не распространявшийся по поводу своей небесной теории происхождения загадочных террористов, очень быстро получил бюрократическое одобрение планировавшейся командировке. В конце концов, если ГРУ и было что-то известно о похитителях, то исключительно благодаря ему и его подчиненным.

Хотя Полковник и договорился с умиравшей «мамой Терезой» о том, что она поможет ему связаться с пребывающим где-то в глуби загробного мира Аналитиком, он все же не был уверен, что любимая учительница сможет или успеет найти офицера, зачем-то понадобившегося пока не установленным небесным посланникам. Но даже если бы она и довела до него приказ руководства, у этого самого руководства не было уверенности в том, что приказ был бы выполнен. И не обязательно потому, что Аналитик стал бы дезертиром и отказался выполнять его. Поймав себя на слове «дезертир», Полковник прошептал: «Бред какой-то!» и еще раз в раздражении врезал по панели кондиционера. На этот раз усы спрятались ровно на одну секунду: наглые твари понимали лишь язык химической войны и инсектицидов.

Нет, вернулся к своим непростым мыслям Полковник, даже преданный своему делу сотрудник ГРУ мог найти сложным выполнение такого приказа: во что бы то ни стало, в Раю или в Аду, найти спертую у евреев термоядерную бомбу, обезвредить ее и в любом случае не допустить ее попадания в плохие руки на Земле. Отдавая подобное приказание, Полковник, разумеется, задумывался о возможных последствиях ее детонации в загробном мире, но, поскольку его познания об этом мире были незначительными и коль скоро работал-то он на вполне мирскую организацию, то для простоты и решил, что это было бы все равно гораздо предпочтительнее, чем полное уничтожение Москвы или Вашингтона. Вдобавок, даже если бы Аналитик оказался настоящим разведчиком и выполнил приказ, было неясно, как бы об этом узнали на грешной Земле. Был бы это вещий сон, плачущая икона или дошедший через несколько лет свет от ядерной вспышки?

Подумав и отдохнув под прохладным сквозняком кондиционера, Полковник наконец взял в руки аэрозольную бутыль индустриальных размеров с инсектицидом, предназначенным для гарантированного уничтожения тараканов в бункерах с суперкомпьютерами противоракетной обороны. На бутыли белого цвета не было никаких глупых картинок с умирающими в муках насекомыми, равно как и ярких маркетинговых надписей, призванных облапошить отчаявшуюся домохозяйку. Зато на ней имелись страшноватые для глаз специалиста непроизносимые названия убийственных химических веществ, значения их концентрации и вполне понятные значки, недвусмысленно указывавшие на необходимость использования противогаза и других средств химической защиты в ходе боевого применения отравы. Полковник поколебался и прижал к носу и рту смоченный водою носовой платок. Как будто прочитав его враждебные намерения, обладатели огромных усов нервно зашевелились, издавая громкий шуршащий шум, напоминающий шевеление средних размеров крыс, и, по всей видимости, обрабатывая информацию о готовящемся нападении. Задержав тренированное дыхание, Полковник нажал на головку распылителя и с наслаждением провел плотной ядовитой струей по щелям в кондиционере. После этого он со злорадным любопытством стал ожидать выпадающих из щелей трупов. Прошла минута: трупов не было. Полковник вынужденно перевел дыхание, вспомнил чью-то мать, закашлялся от удушающих паров, опять грязно выругался и подумал о том, что, по счастью, в Африке просто нет военных суперкомпьютеров.

После неудачной попытки расправиться с истинными хозяевами общежития Полковник почистил уже успевший отсыреть автоматический пистолет иностранного производства, достал венесуэльский дипломатический паспорт, прибор ночного видения, гигантский фотоаппарат и герметично запакованную еду. Экипировавшись таким образом для длительного стационарного наблюдения, он сел в прокаленный солнцем подержанный автомобиль с фальшивыми номерами и направился к дому человека, знакомого читателю по прозвищу Детектив. У Полковника, лишь недавно обратившего внимание на некоторые любопытные детали пересечения жизненных путей ангольского полицейского и их общего знакомого Аналитика, было странное предчувствие. Быть может, подумал он, это было предчувствие знамения. Или как там еще, в Бога мать, они это называют.

Глава 5

Когда после аудиенции у обладателя лестного титула главного врага человечества Аналитик вернулся в квартирку Бирса, он сделал это тем же своеобразным способом — пройдя сквозь стену. Попав в освещенную свечами комнату, он окунулся в знакомую уже атмосферу самогонного перегара, вяленых ящериц и давно не стиранного холостяцкого белья. Сами пожилые мужчины, сидевшие за тем же столом, были приятно удивлены появлением нашего героя. Снизу опять раздался протяжный крик мучаемого педераста.

— Ведь Нергал сказал, что они должны были закончить через тридцать секунд! — удивился Аналитик.

— Так они и закончили! — весело подтвердил нетрезвый Бирс. — Только потом опять начали. Они это делают каждые два часа!

— Учитывая, что этот малый, пока его не повесили, был маньяком-некрофилом с дополнительным сдвигом в сторону каннибализма и анальной пенетрации, можно сказать, он еще дешево отделался! — злорадно подсказал Казанова. — Ну да черт с ним, скажите лучше, как прошла ваша аудиенция. За что душу продали?

— Я не продал! — коротко ответил Аналитик.

— Ну а хоть что предлагали? — деловито полюбопытствовал Амброс Бирс.

— Очень красивую женщину.

— А-а, ну тогда правильно сделали, что не продали: этого добра у нас здесь и задаром сколько хочешь! Странно, что вообще так дешево предложили. Вы что, влюблены или по жизни слишком этим вопросом озабочены? Слабое место?

Аналитик явственно покраснел и ничего не ответил.

— Влюблен! — лаконично прокомментировал его смущение Казанова. — Что ж, могу понять: я и сам раз сто влюблялся. Я имею в виду в мирской жизни. Садитесь, выпейте с нами.

— Эх, молодежь! — шумно вздохнул патриарх американской журналистики, хлопнув очередную порцию. — Глупости это все! Любовь к женщине — всего лишь раковая опухоль в здоровом теле желания совокупиться с нею. По счастью, в отличие от рака от любви, включая безответную, есть универсальные лекарства: время, законный брак и другие женщины. Вместе или по отдельности эти три средства лечат любую любовь.

— Кстати, если уж мы заговорили о любви, — вдруг оживился Казанова, — а не пройтись ли нам в «Глобус»?

— М-м, — одобрительно промычал Бирс, — это будет очень кстати для нашего влюбленного друга. Главное, чтобы пропустили!

— Что это еще за «Глобус»? — с большим подозрением спросил Аналитик у двух подвыпивших сатиров.

Пока вышедшая в оранжевые сумерки троица… пробиралась сквозь оживленные толпы куда-то спешащих грешников и демонов, Казанова поведал Аналитику о цели их путешествия. Христианская религия учит: если уж ты попал в Ад, то тебе поздно меняться и любое раскаяние очков тебе все равно не прибавит. Мало того, согласно тем же отцам Церкви, если уж у тебя в жизни мирской есть добрые или дурные наклонности, то ты их и будешь последовательно развивать там, куда определят: в Раю или Аду. Соответственно, раз уж ты попал в Ад за те или иные прегрешения и выполняешь определенное за них наказание, то в свободное от мучений время, если пожелаешь, можешь в свое удовольствие заниматься той или иной гнусностью;, никакого влияния на Вечность это уже не скажет. Зато не так скучно!

И коль скоро в Аду, как и можно было бы предположить, царит полная раскрепощенность, тут это поставлено на более или менее организованную основу. Имеется в виду, что существуют центры увеселений или, проще говоря, разврата. Разврат там действительно полный, по всему, так сказать, спектру: от рулетки и обжирания до секса и наркотиков. Секс, натурально, включает в себя и самые что ни на есть противоестественные разновидности. Конечно, как и во всяком обществе, в Аду существует определенное деление на социально значимые прослойки. Поэтому центр разврата для грешников попроще будет существенно отличаться от притона для избранных негодяев, значительно преуспевших в своих злодействах еще в мирской жизни. В таких местах плечом к плечу с грешниками борется со скукой и администрация Пузыря: черные ангелы, демоны и прочая сволочь.

«Глобус» — одно из самых уважаемых заведений подобного рода. Название позаимствовано у старого шекспировского театра в Лондоне в связи с отдаленно похожей архитектурой. Другое прозвище — «Ипподром». Этот вертеп, как и указанное здание, имеет круглую форму, с рядами лож, окружающими огромное пространство посередине. То, что находится внутри кольца лож, представляет собой огромный банный комплекс: бассейны, бани финские, римские и турецкие, водопады, джакузи и т. д. Словом, то, что в Древнем Риме называлось термами. То есть не просто баня, а лежбище — место, где можно провести бесконечно много времени, предаваясь разврату, нехорошим излишествам, играм и светскому общению. Рядом с термами находятся бесчисленные рестораны, клубы и варьете. Коль скоро в Аду превалирующая религия (в данном случае сатанизм) отнюдь не является осязательной, то, как ни странно, центры вроде «Глобуса» как раз и выполняют социальную роль, которую в христианском Раю обычно выполняют храмы. Кстати, идея подобных заведений была позаимствована у греков и римлян, понимавших толк как в утонченных развлечениях, так и в приятном общении.

— Звучит что-то уж слишком заманчиво! — с недоверием перебил Казанову Аналитик. — Из тех, кого я знаю на Земле, многие бы предпочли такой Ад обещанному христианскому Раю.

— А многие и предпочли! — радостно подтвердил несостоявшийся аббат-развратитель. — Например, я и наш общий друг — контуженный писатель. Между прочим, за исключением наркотиков, некоторых нетрадиционных видов секса и загрязнения окружающей среды мусульманский Рай, по слухам, напоминает как раз наше заведение. Только там великая сексуальная оргия длится бесконечно, без перерывов на мучения.

— А ваши христиане — это несчастные, заблудившиеся по дороге от Ветхого Завета к здравому смыслу, — выдал Амброс Бирс очередную житейскую мудрость, не вошедшую в соответствующий словарь. — Сделали себе Рай: рот на замке, за супружескую измену на столбах вешают, кругом одно лицемерие, а от тоски подохнуть можно. Лучше уж просто спать вечным сном, как у евреев.

— И все же: даже учитывая ежедневные наказания с мучениями, звучит как-то слишком неожиданно для Ада, — настаивал скептически настроенный Аналитик.

— Что ж, — наконец признал Казанова, кинув быстрый взгляд на Бирса, — есть, конечно, и некоторые ограничения. И ограничения неприятные.

— Это как сказать, Джованни! — засмеялся Бирс. — Он, молодой человек, имеет в виду, что секс-то здесь есть. Сколько погибшей душе угодно. Но вот любовь — этот христианский атавизм, — любовь отсутствует. Что как по мне, так и очень даже неплохо. Какая в любом случае любовь после тридцати лет?! Казанова, правда, страдает: для него секс всегда был лишь частью его паучьих игр. Он страдает, когда его не могут полюбить и, соответственно, пострадать, когда он их бросит. А вы — то что задумались? Не переживайте: кто бы она ни была, время вылечит! Сейчас мы вам таких баб покажем, что у вас глаза на затылок завернет! В «Глобус» ходят самые соблазнительные дамы — от крестьянок до королев. И, скажу я вам, в отличие от Земли с ее вертепами здесь надо платить только вниманием!

— Ну, одним вниманием не отделаешься, — меланхолично добавил Казанова. — Но в целом Амброс прав: за исключением соответствующих наказаний в «Глобусе» никто никого не принуждает, все происходит на основе искреннего взаимного полового влечения. Но как только заноет в сердце… В общем, больше вы этого приглянувшегося обитателя Ада не встретите.

Аналитик на секунду задумался.

— А если даже за руки не держаться: просто хочется видеть кого-то, и все тут?

— Не волнует! — печально покачал головой Казанова. — Одна чистая добрая мысль — и прощай: больше ее никогда не увидите! Ладно еще, не додумались сделать то же самое для детей и родителей.

— Джентльмены! — решил прервать философскую дискуссию о любви Амброс Бирс. — Достаточно этой философской болтовни, недостойной нас — свирепых сексуальных агрессоров. Перед нами — главный вертеп вселенной. Не будем отвлекаться!

Главный вертеп вселенной подавлял своими размерами, превосходившими римский Колизей, казино Лас-Вегаса и гостиницу «Россия». «Глобус» был одновременно похож на театр, стадион и здание КГБ на Лубянке. Колоссальное здание как будто вибрировало от той непотребщины, что происходила внутри. Во всяком случае, именно такое впечатление возникло у Аналитика из-за приглушенной какофонии звуков, проникавших сквозь высоченные толстые стены. Казалось, в них была заточена вся мировая мерзость — живая, дышащая и мечтающая вырваться наружу бурным, сметающим все вонючим потоком. Тем не менее Аналитик был в нетерпении попасть вовнутрь и хотя бы одним глазком посмотреть на происходящее там безобразие. Ну и может быть, потрогать хоть одним пальцем… Ведь всегда можно удержаться и остановиться! Утешившись этим спасительным самообманом, познаватель всего сотворенного Создателем последовал за своими приятелями к воротам в центр разврата.

У ворот, как и в любом подобном заведении, стояли вышибалы, осуществлявшие фэйс-контроль. Вышибалами, как и в мирских ночных клубах, работали здоровые бритые верзилы с квадратными челюстями и равнодушными, как у дохлых щук, глазами, выдававшими практически полное отсутствие интеллекта. Они с некоторым подозрением покосились на петушиный наряд, шпагу и длинный нос Джованни Казановы, а также на вызывающе выкаченные пьяные глаза Амброса Бирса. Тем не менее эти двое были достаточно выдающимися грешниками и частыми посетителями, а потому их безмолвно и беспрепятственно пропустили. Завидев же нимб нашего героя, верзилы заволновались, начали в испуге переглядываться, и наконец один из них мощной, похожей на шлагбаум десницей преградил ему путь. Внимательно посмотрев на славянские черты вышибалы, Аналитик спокойно обратился к нему по-русски:

— Ты что, земляк, никогда интуриста не видел?

«Земляк» заволновался еще больше и с испугу решил нахамить:

— Нету тута никаких земляков: все грешники! А у интуристов из Рая на ладони специальная печать должна быть. Короче, вали отсюда!

— А вот это ты видел?! — сунул Аналитик в рожу «земляка» перстень, подаренный Сатаной.

Видел ли бывший тамбовский бандит подобную штуку раньше или нет, узнать не удалось, так как на передовые позиции общения с посетителями выдвинулся менеджмент заведения — лощеный, хотя и несколько позеленевший грешник, в котором Аналитик, к своему изумлению, узнал одного из английских премьеров. Бывший премьер с грацией профессионального политика в одну секунду успел бросить уничтожающий взгляд на толпу быкообразных подчиненных и, как опытный сутенер, сладко заворковать с дорогим акцентом:

— Господин Аналитик, примите извинения от лица заведения! Пожалуйста, пройдите за мною! Мы сделаем все, чтобы вы остались довольны! Да, да, конечно: господа Бирс и Казанова могут пройти вместе с вами! Мы всегда им рады!

И вот, миновав ворота и получив специальные светящиеся знаки на ладони, троица проследовала за бывшим премьером в самый крутой ночной клуб всех времен, народов и измерений. Судя по тому, что успел увидеть Аналитик, пока они шли к искомому месту, здесь было все. Гигантское пространство между галереями лож было перекрыто стеклянным куполом. Под куполом, на фоне черной имитации неба, висела Луна. Да, это действительно была миниатюрная копия знакомой «земной» Луны, которая освещала жемчужно-блеклым белым светом все, находящееся под нею. Луна прямо на глазах меняла свои фазы и то становилась полной, затмевавшей звезды, то превращалась в полумесяц. Черное небо бороздили метеоритные дожди и, реже, разноцветные хвосты знаменитых комет.

В какой-то момент прямо над Аналитиком пронеслось сооружение, напоминающее несколько огромных, хаотично соединенных бочек, закутанных в противометеоритную защиту и с торчащими в разные стороны лапами солнечных батарей. В сооружении Аналитик узнал Международную Космическую Станцию Альфа. В одном из иллюминаторов промелькнуло перекошенное от страха или изумления лицо одного из членов экипажа, успевшего увидеть далеко не космический пейзаж. У Аналитика вдруг возникло подозрение, что станция не была имитацией, а самой что ни на есть настоящей. В таком случае было бы любопытно узнать, а что же бедный богобоязненный астронавт укажет в своем докладе. Хотя скорее всего доклада не последует, если тот не хочет слишком рано выйти на пенсию. «Добро пожаловать в клуб молчунов, приятель!» — приветственно помахал Аналитик астронавту. Амброс с выражением показал ему средний палец. Тот в ужасе отпрянул от иллюминатора.

В лунном молочном свете из волшебного полумрака выплывали причудливые картины. Здесь были джунгли затерянных в Тихом океане островов со стоящими на берегу хижинами и парами, бурно совокупляющимися на песке. Здесь были огромные мраморные ванны, окутанные толстым слоем пара, сквозь который виднелись сплетенные человеческие, человекоподобные и совсем уж негуманоидные тела. Здесь были залы с представимыми разве что в кошмарах сценами. Так, в одном из них, напоминающем нью-йоркскую кирпичную подворотню, демонического вида мужчина в кожаной маске и кожаных же штанах любителя извращений обнажил свой орган, оказавшийся ничем иным, как толстой, белесой, извивающейся змеей-питоном. Его партнерша — девушка изумительных пропорций — тоже в маске, но совершенно обнаженная, сначала, постанывая, долго целовалась со змеей, облизывая ее мерзкую морду и ловя губами раздвоенный язык, а потом, бросившись спиною прямо на грязный асфальт, приняла орган-рептилию в себя. Когда та полностью исчезла между неприлично развернутых ног, демоническое создание зарычало от удовольствия, как только что загрызший противника динозавр. Женщина изогнула в экстазе сказочно красивую спину и издала протяжный оргазмический крик. Аналитик подумал «Однако!» и, шокированный, побыстрее отвел глаза от происходящей гнусности.

Всевозможные места для прилюдного занятия разнообразнейшими видами секса неожиданно сменялись наркопритонами. Одни из них, с покрытыми грязным бельем деревянными топчанами и клиентами, медленно угасающими от истощения в непрерывном наркотическом сне, были похожи на опиекурильни викторианской поры! Другие были современно обставленными чилл-аутами с низкими кушетками, брошенными на гладкий паркетный пол матами и публикой, одетой в стиле конца двадцатого столетия. Здесь, судя по молодости почивших грешников, их исковерканным позам и эпизодическим диким крикам, принимали дрянь покрепче опиума, которая скорее всего и свела всех их в могилу.

Время от времени мрак притонов оживляли светящиеся полупрозрачные образы удовольствий и ужасных кошмаров. В одном из них за людьми бегали телевизоры с ногами и зубами и разгрызали свои жертвы на части. Потом, когда люди закончились, они стали пожирать друг друга. Из хрустнувших пластиковых ящиков вываливались куски проглоченных тел. Аналитик не сразу понял, что это — проявляющиеся в адской реальности видения наркоманов. Посмотрев на них, он в очередной раз решил, что ничего не потерял, избегнув хотя бы этого соблазна.

И опять в самой неожиданной обстановке — в подвалах средневековых замков, в грудах стеклянной крошки, обагренных кровью, в перинах из лепестков цветов — он увидел невообразимые в нормальном мире сцены вроде некрофилии с полуразложившимися обезглавленными трупами и огромными дохлыми рыбами. Вокруг в мельчайших подробностях можно было наблюдать картины скотоложства, педофилии и гомосексуальных извращений. «А я-то, дурак, считал, что я сторонник свободного секса, — с ужасом думал наш герой, — Господи, да как же ты все это позволяешь?!» И тут же, припомнив, где он находится, мелко, чтобы никто не заметил, на всякий случай осенял себя крестом.

На всем протяжении их достаточно долгого путешествия Аналитик не уставал обращать внимание на встречавшихся на каждом шагу посетителей, ищущих приключений и забвения от переносимых мук или, если они были из числа нечисти, тяжелой работы по причинению этих самых мучений. Фраки, вечерние платья, просто обнаженные прекрасные и отвратительные человеческие тела мешались с черными ангелами, упырями, демонами, оборотнями и прочими персонажами христианских страшилок. Все они на удивление спокойно относились друг к другу. У них были пытливые, пробующие всех встречных глаза искателей наслаждений. Многие были в масках самых разнообразных фасонов. Маски создавали причудливое впечатление карнавала — жуткого, но все же земного. На Аналитика, с его нимбом и чистым взором наивного идиота, смотрели жадно и долго, особенно особы женского пола. Его брала оторопь, так как часто было непонятно: то ли они хотели общения, то ли собирались вцепиться в горло вдруг сверкнувшими между красивых губ чудовищными клыками.

Наконец бывший премьер привел троих приятелей к зоне эстрадно-ресторанных развлечений. Она тоже казалась бесконечной, представляя собою многоярусные изолированные пространства с бесконечными тематическими вариациями. Итальянские, японские, мексиканские, русские и прочие рестораны перемежались разнообразнейшими, знаменитыми еще по земной жизни варьете, театрами, стрип-клубами и цирками. Рай с его скучными трапезными и парками с прилично одетыми статуями вспоминался как сибирский райцентр в сравнении с Парижем.

— Господа, нравится ли вам этот столик? — спросил приятелей премьер-сутенер с уверенной наглостью профессионала своего дела, усадив их в заведении, оформленном под аристократический лондонский клуб.

— Что-то пустовато! — обеспокоился отсутствием женщин Казанова и подозрительно посмотрел на англичанина. — У вас тут что, не та ориентация собирается?

— Нет, нет, что вы! — утешил его нервно заерзавший бывший демократически избранный лидер Туманного Альбиона. — Гей-клуб будет несколько дальше! А это место посещают самые красивые и раскованные фемины. Просто они появляются несколько позже, после начала программы. А программа вот-вот начнется! И, джентльмены, уверяю вас: скучно не будет! Сегодня здесь выступает сам Бенни!

Услышав знакомое имя, Аналитик невольно вздрогнул. Неужели и этот ужин закончится очередной дракой? Он даже пощупал голову, ударенную кувшином, а потом и диван под собой. Диван был кожаный, в меру мягкий и абсолютно в отличие от мраморной скамьи непригодный для использования в качестве подручного средства борьбы с численно превосходящим противником. Оглядевшись, он обратил внимание на то, что в отличие от трапезной им. Св. Антония в райском городе Молло здесь столики были искусно изолированы друг от друга с помощью ширм и растений. Вместе с тем посетители, сидящие за каждым из них, могли беспрепятственно наблюдать за происходящим на небольшой сцене.

Другими отличиями адского ресторана было обширное, без каких-либо ограничений, меню, прекрасный выбор спиртного и официанты-мужчины. В этих официантах Аналитик заметил определенную похожую странность: все они виновато прятали глаза, как будто совершили нечто такое, что могло вызвать повсеместное общественное отвращение даже в таком месте, как Геенна Огненная. Он поинтересовался у своих товарищей, что же такое страшное совершили мужчины с выражением лица, как у попавших в плен власовцев. Бирс, с аппетитом поедавший «красноармейца» (то бишь, на жаргоне европейских гурманов, огромного камчатского краба, завезенного в Баренцево море и потом разбойным путем добравшегося по берегу от Мурманска до Скандинавии), коротко ответил:

— Супружеская измена.

Аналитик искренне удивился: ну да, грех, но не убийство же, в конце-то концов! Чего так-то уж переживать?

— Да нет! — внес ясность Казанова. — Обычные участники адюльтера — нормальные и уважаемые обитатели заведения. Эти же — другое дело. Они из тех нравственных извращенцев, кто изменил женам, а потом по своей воле сам же и признался им в этом. Представляете, какой цинизм и жестокость?!

— Бараны! — с набитым ртом подтвердил Бирс, с ненавистью посмотрев на прячущего глаза преступника, подносящего им очередную запотевшую бутылку «Редерера». — Нелюди! Нарушить главную заповедь семейной жизни!

— Это какую же? — полюбопытствовал наш герой.

— Никогда ни в чем не признаваться, всегда и все отрицать! Никакая нормальная жена не хочет знать о ваших грязных похождениях! Признаться ей, да еще по своей воле — равноценно садизму и мазохизму одновременно! Что, дорогая? Чужие духи? А это я искал для тебя новый аромат! Помада на щеке? Встретил маму товарища! Презерватив в заднем кармане брюк? Теща подсунула! А сказать вам, что такое супружеская измена? Это лучший способ убедиться в том, насколько хороша ваша собственная жена!

— Хотя с другой стороны, а зачем тогда вообще жениться? — резонно спросил так ни разу и не сделавший этого Казанова. — Не лучше ли просто отдаться естественной тяге к разнообразию и быть поочередно счастливым (заметьте, каждый раз искренне!) со всеми этими великолепными, волшебными и любящими вас созданиями?

— Потому что женитьба, Джованни, это — самоограничитель, в некотором роде пломба, которую любой мужчина в здравом уме вешает на свое скотское начало, чтобы остаться социально приемлемым членом сообщества лицемеров. Ведь логическим продолжением вашего жизненного кредо, мой дорогой аббат, является стремление обладать телом и чувствами абсолютно всех привлекательных женщин. Большинство даже самых сексуальных особей мужского пола, иногда после тысяч побед, неизбежно приходят к выводу о даже теоретической невозможности этого, и когда этот момент наконец наступает, идут под венец, в синагогу и так далее. Конечно, на то она и пломба, чтобы ее время от времени срывало. При виде очередного волшебного создания. С другой стороны, у некоторых по какой-то пока неведомой причине самоограничитель так и не срабатывает.

— А я не согласен, что нельзя обладать чувствами всех женщин! — неожиданно прервал его Казанова. — На самом деле есть способ достигнуть этого!

Бирс переглянулся с Аналитиком и подмигнул: мол, что я вам только что говорил!

— Ну, ну, Джованни, не горячитесь! Вы, разумеется, являетесь несомненным экспертом в этой области, но все же…

— Да нет же, говорю вам: это возможно! Почему, например, вы думаете, я стал писателем?

— Чтобы облить грязью своих врагов и при этом не получить шпагой в кишечник? — с невинным видом спросил Бирс, опять подмигивая Аналитику и отпивая из бокала с шампанским.

— Я стал писателем, потому что пришел к выводу, что написать хорошую книгу — единственный способ проникнуть во все эти хорошенькие головки практически одновременно и сразу!

— Ага! — посмаковал свое вино Бирс, обдумывая смелый постулат Казановы. — То есть вы, старый козлище, решили, что если уж это невозможно сделать физически, то попробую хотя бы вот таким оригинальным способом плюнуть сразу во все чистые девичьи души! Что ж, аббат, вы не перестаете меня удивлять!

— Но это так цинично! — воскликнул Аналитик, которого уже начинало мутить от препираний старых греховодов. — Должно ведь оставаться хоть что-то святое!

— А вот мы сейчас и посмотрим, что у вас останется, наш юный друг, от вашего нимба, — загадочно сказал Казанова, глядя куда-то в глубь помещения.

Посмотрев туда же, Аналитик увидел первых появившихся в клубе женщин. Женщины были прекрасны, чудесно сложены, очень легко одеты в бархатные маски и нижнее белье и абсолютно независимы. Во всяком случае, сейчас они просто присаживались за столы, игнорируя пристальные взгляды ужинающих самцов из числа грешников и нечистой силы. К ним подскакивали признавшиеся мужья и, пожирая виноватыми глазами откровенно демонстрируемые соблазнительные формы, принимали заказы.

— Этим суждено не просто мучиться, но еще и страдать от вечного воздержания, — злорадно прокомментировал Казанова по поводу официантов, — многие из них готовы выдержать что угодно, но только не держание свечки до скончания веков. Некоторые, по наивности, кастрируют себя, но это не помогает! Клянут все на свете: себя, любовниц, жен, чертей и самого Бога! Не помогает! Хоть авоську вешай!

Тут, прервав печальную повесть о муках неудовлетворенных желаний, со стороны уже упомянутой сцены послышался резкий звук выстрела артиллерийского орудия времен наполеоновских войн. Вскоре из клубов плотного белого дыма, верхом на симпатичном ишаке, под общие аплодисменты причудливой публики появился уже известный нам по первой части весельчак Бенни. Он был одет в аляповатую имитацию доспехов римского легионера, в которые, по традиции, рядились и белые, и черные ангелы. Его панцирь был раззолочен и вдобавок к обычным украшениям увенчан генеральскими эполетами гораздо более поздней эпохи и покрыт большими сверкающими орденами. На его опять же раззолоченном шлеме было коряво начертано по-английски: «Born to kill».[9] На огромном щите виднелись ряды значков. В них при ближайшем рассмотрении можно было определить звездочки с крылышками, которые, по примеру летчиков-истребителей, должны были символизировать количество поверженных противников. Словом, судя по воинственному виду Аники-воина, было понятно, что предстоящий номер должен быть каким-то образом связан с военной тематикой. Бенни был пьян и неряшлив: шлем боком, из-под традиционной панцирной юбки торчит не очень чистое белье, лицо небритое и загорелое, как у только что вернувшегося из похода солдата действующей армии. Даже для тех, кто не стоял с ним рядом, было понятно, что Бенни, как и положено ветерану-окопнику, давно не был в бане.

Рядом с комиком стоял уже знакомый Аналитику по прежнему номеру прикольный карлик. Карлик был также в дребадан пьян и одет в еще более нелепо украшенную форму римского пехотинца. Он с трудом держался на кривых коротеньких ножках и опирался на знамя того самого римского легиона, который пару тысяч лет назад умудрился стать единственным в истории иностранным воинским соединением, полностью уничтоженным отважными румынами (или, вернее, их предками — даками) в ходе успешной засады в карпатских лесах.

Явивши себя посетителям клуба, Бенни торжественно слез с терпеливого ишака, браво поправил перевязь с мечом и оглушительно, с раскатами, отрыгнул. Большая птица с длинным печальным клювом, как будто случайно пролетавшая в это время возле него, испуганно крикнула и упала вверх лапами. Из зала послышалось «Фууу!» и «Ты бы еще пукнул!». Бенни, театрально приложив руку к уху, выслушал эти отклики, не обиделся, так же театрально принял позу «яволь, майн фюрер» и не заставил себя долго уговаривать. Резво повернувшись к публике задом, он выдал уже виденную Аналитиком в Раю многометровую огненную струю метана. Газовый факел, достигнувший одного из столиков, привел его обитателей в веселое возбуждение. Один из них, окутанный пламенем, как жертва армейского огнемета, плавно взлетел в воздух и, облетев для смеху вокруг сцены, спикировал в фонтан, откуда и вылез через секунду в клубах пара, оказавшись нисколько не обгорелым и хорошо одетым вампиром. Публика опять ненадолго захлопала и стала ждать хохмы. Хохма не заставила себя ждать.

— Привет подонкам! — сначала, как всегда, излишне фамильярно, поприветствовал публику легендарный комик. — Несказанно рад снова увидеть ваши отвратительные рыла после гастролей в Богадельне!

Публика с энтузиазмом проигнорировала невежливое обращение. Демоны, вурдалаки и просто подонки громко засвистели.

— Угадайте, какой я ангел! — крикнул Бенни.

После недолгой озадаченной паузы послышались самые различные выкрики с мест: «Белый!», «Черный!», «Пьяный!», «Симпатичный!» (от одной из дам) и даже «Сволочь ты, а не ангел!» Бенни, опять картинно держа ладонь у совсем слезшего набок шлема, одинаково добродушно выслушал все мнения, медленно кивая пьяной головой. В конце концов он сделал паузу, давясь смехом, как будто не в силах удержаться от собственной шутки, и выдал:

— Я не белый, не черный и не сволочь! Я — ангел насильственной смерти. Я — ужас Господний! Я — убийца миров!

Пьяно произнеся этот нелепый набор высокопарных самовосхвалений, Бенни сделал страшное лицо и показал всем розовый пухлый кулак. Публика прыснула: в гробу они видали таких ангелов смерти! Единственными, кто прореагировал на угрожающий жест, были ишак и карлик, одинаково шарахнувшиеся от «ангела смерти» в комичном преувеличенном ужасе.

Видя всеобщее непочтение к своей персоне, «ангел смерти» опять поправил перевязь, выдернул меч, оказавшийся огромным кухонным ножом и, налившись инсультным пурпуром, дико заорал:

— К бою!

При этом кличе ишак бодро встал на задние ноги, а карлик взялся за древко знамени обеими руками, как будто это оружие, готовое к немедленному применению. Как оказалось, именно это и имелось в виду. Когда Бенни, с надрывом и почему-то по-русски, заорал «Давай!», карлик натужно взмахнул вдруг ставшим столбообразным древком и, смешно подпрыгнув, треснул им по сцене. В огнях вмиг взорвавшейся пиротехники и клубах дыма сцена распалась на две части, поглотив и Бенни, стоящего в позе «смирно» с приложенной, на манер капитана тонущего корабля, к шлему пухлой ладонью, и истошно закричавшего ишака, и карлика с отнюдь не карликовым членом. Наступила некоторая пауза, в течение которой демоны, вампиры, шлюхи и прочие подонки пытались понять, закончился ли на этом номер и надо ли уже хлопать.

Но из черной дыры разломанной сцены вдруг появился неясный свет. Публика затаила дыхание. Сначала, подрагивая всей своей нежной мыльной оболочкой, из преисподней выплыл здоровенный пузырь. Судя по миниатюрным материкам грязи на его поверхности, на которых можно было различить города, горы и даже маленьких Левиафана и Бехемота, это был Ад в миниатюре. Вслед за мыльным пузырем из недр сцены появилась и огромная водяная капля с торчащим из нее мраморным айсбергом-горой. Сквозь толщу дрожащей капли мелькали испуганные глаза трех китов, вросших своими боками в мраморный материк. Обе планетообразные несуразицы повисли во внезапно наступившей кромешной темноте. Даже самому тупому вурдалаку стало ясно, что они держатся на честном слове и милости Божьей. В гробовой тишине кто-то из числа нечисти испуганно заскулил. На него зарычали и зашикали. Тот заткнулся. Из дыры сцены опять, воспарив, появился Бенни, державший в руках какой-то сверток. Заняв позицию между Адом и Раем, он подмигнул залу и сдернул покрывало со свертка. Под куском черного бархата оказалась миниатюрная копия уже известного Ковчега. К Бенни подлетел и карлик. Бенни спросил того:

— Ну, как ты думаешь: рванет?

— Конечно, рванет! — с готовностью ответил бесшабашный уродец.

— А вы, подонки, как думаете: рванет? — обратился Бенни теперь уже к почтеннейшей публике.

— А что это такое, мистер? — послышался осторожный сиплый голос грешника, в котором Аналитик узнал бывшего президента Американских Штатов. Президент был в несколько полуразложившемся виде и в компании грудастой бабищи в маске. Когда-то именно он отдал приказ о ядерных бомбардировках, чем и заработал себе путевку в Геенну. Судя по этому результату его прижизненных игр с оружием массового поражения, можно было сказать, что его осторожность была вполне оправданной.

— А это, дядя, бомба! — с радостью ответил Бенни. — Хочешь, рванем?

— Нет, не хочу! — испуганно ответил «дядя», который давно перековался и стал заядлым пацифистом.

Из зала послышались отклики самого противоположного толка: от «Давай, бабахнем!» и «Жги Богадельню!» до «Хватит, набомбились!» и «Штыки в землю!» Бенни с ужимками висел между двумя мирами и выслушивал комментарии. Наконец — он объявил:

— Коль скоро у нас тут демократия, то давайте голосовать! Кто «за»?

— За что? — резонно спросила спутница г-на президента с грудью шестого размера.

— За то, чтобы рвануть и посмотреть, что будет!

В зале загорелись свечи, зажигалки и кончики больших пальцев. Бенни быстро посмотрел на них, посчитал голоса и крикнул карлику: «Поджигай!» Карлик действительно достал огромную коробку спичек и виртуозно поджег ими бикфордов шнур, торчащий из ящика. После чего Бенни последний раз крикнул «Спасайся, кто может!» и исчез вместе со своим приятелем в дыре на месте сцены. Туда же спаслись и крошечные библейские монстры: Левиафан с Бехемотом. Нечисть и грешники в клубе тревожно ждали кульминации. Бывший президент тихонько полез под стол. Грудастая бабища радостно последовала за ним и тут же пристала с поцелуями. Выдающийся политик холодной войны громко послал ее подальше и лег на пол, закрыв голову гнилыми ладонями. Тут и прочие посетители поняли, что проклятый комедиант мог затеять что-то совсем невообразимое и потенциально опасное. Но было поздно.

Над сценой сверкнула ослепительная вспышка, поглотившая и адский пузырь, и райскую каплю, которые вмиг испарились, не оставив и следа. Возник огненный шар, похожий на солнце. Знающие люди вроде Аналитика тут же поняли, что это за солнышко. Термоядерное светило начало расширяться и лопнуло взрывной волной, которая прокатилась по залу. Нечисть в ужасе завизжала, захрюкала и завыла. Но когда волна прошла, то оказалось, что ничего страшного не произошло: пузырьки по-прежнему тихонько испарялись из нетронутых бокалов с шампанским, а от бифштексов с кровью так же шел аппетитный дымок. Единственными явными последствиями термоядерной реакции были вставшие дыбом волосы и шерсть у тех, у кого они еще были. Поняв, что они еще существуют, посетители клуба начали оживать и переводить дух. Тут-то они и обратили внимание, что на месте испарившихся потусторонних миров висит совсем другое космическое явление. Явление было круглым, голубым, зеленым и буроватым одновременно. Одним словом, перед темным клубом, набитым испуганной нечистью и самыми заядлыми грешниками, висела планета Земля.

Амброс Бирс, получше многих других присутствовавших разбиравшийся в аллегориях, зааплодировал первым. К нему вскоре присоединился весь зал. На сцене, вдруг ставшей совершенно невредимой, вновь появился Бенни. В этот раз он был безукоризненно одет в черную фрачную пару, тщательно причесан и ухожен. Публика зарычала от восторга и поднялась с мест. Бенни заговорщицки ухмыльнулся и представил залу тоже появившегося как будто из воздуха карлика. В руках комика опять возник сверток. Публика зааплодировала еще громче. Бенни сдернул белую салфетку: на этот раз под нею оказался не «ковчег» с бомбой, а красиво запотевшее серебряное ведерко с бутылкой шампанского. Это ведерко Бенни грациозным движением послал на один из дальних столиков клуба, за которым сидела в одиночестве одетая в черный шелковый бодис молодая женщина в маске. Получив подарок, женщина ничуть не смутилась, закинула одну немыслимой длины ногу на другую и поблагодарила комедианта легким кивком. Хотя верхней части ее лица из-за маски не было видно, даже в молочно-мутном свете фальшивой луны и свечей можно было понять, что она очень красива. Подскочивший к ней, чтобы открыть шампанское, халдей из числа слишком разговорчивых мужей просто-таки сожрал ее томными от страсти глазами. Красавица пригубила напиток, с немыслимо томной грацией равнодушно поставила бокал на стол и поднялась. Посетители клуба с любопытством следили за ее движениями. Девушка, уверенно ступая на каблуках-шпильках и легко покачивая мускулистыми, загорелыми, стройными бедрами, проследовала прямо к столику, за которым сидели трое приятелей, и, игнорируя Амброса и Казанову, обратилась к Аналитику несколько приглушенным голосом:

— Мужчина, у вас когда-нибудь возникало желание лечь в постель с абсолютно незнакомым человеком?

Глава 6

Тем временем далеко-далеко от загробного мира, на темной улице Луанды, наш хороший знакомый Полковник, следивший за другим хорошим знакомым — Детективом, доедал свой последний бутерброд. Спустя восемь часов сидения в душной и грязной машине и три литра минеральной воды — выпитой и тут же бесполезно испарившейся в окружающую влажную жару — наружное наблюдение еще не выявило ничего, что имело бы хоть какое-то отношение к продолжающемуся расследованию чрезвычайной важности. Было, однако, понятно, что пожилой мулат явно и значительно отличается от своих соотечественников. Причем в лучшую сторону. Так, за время наблюдения он успел побывать в трех церквях, двух сиротских домах и посетить трех многодетных вдов. Было совершенно очевидно, что при этом он выполнял исключительно богоугодные дела, помогая то доставить пищу, то утешить, то наставить на путь истинный. По крайней мере одна из вдов, с миловидным пухлогубым лицом и торчащей из-под легкого платья гладкой и черной, как свежие баклажаны, грудью, просто писала кипятком, чтобы затащить симпатягу Детектива на свое осиротелое ложе. Но тот, сознательно или бессознательно, проигнорировал зов природы и вел себя совершенно корректно, уклоняясь от «случайных» прикосновений округлых бедер и не обращая внимания на томные взгляды. При этом в отличие от Святого Антония ему даже не пришлось вступать в какую-то видимую борьбу с искушающими его демонами. Хотя с другой стороны, ернически подумал безбожный гэрэушник, у демонов мог быть обеденный перерыв. В одной из церквей священник-португалец попробовал предложить Детективу нечто, напоминающее бутылку с бренди, от которой пожилой праведник вежливо, но твердо отказался. Наконец, Полковник не заметил и следов употребления «кислородных палочек» — то есть сигарет или других никотиновых продуктов. Короче, высокопоставленный сотрудник одной из лучших спецслужб мира, прилетевший на другой конец света, провел вот уже восемь гребаных часов на загаженных улицах Луанды, наблюдая за деяниями гребаного святого. Сказать, что он был зол и разочарован, было бы таким же преуменьшением, как и то, что экипаж «Колумбии» вспотел при входе в плотные слои атмосферы.

Хотя Полковник и по природе, и благодаря специальной подготовке был терпеливым человеком, к полуночи он уже начал сомневаться в правильности своих предчувствий, вновь приведших его в эту африканскую дыру. Предчувствия предчувствиями, но когда ближе к двенадцати Детектив на своей раздолбанной «Ладе» подъехал к очередной церкви (на этот раз католическому собору), Полковника начало подташнивать от всей этой благодати и богоугодных дел. Он уже тосковал по пусть даже холодному душу, засунутой в морозилку бутылке «Столичной» и палке сухой колбасы, привезенной из России. Но тут в первый раз за все время наблюдения Детектив сделал нечто, внезапно приведшее тертого оперативника в состояние радостного охотничьего возбуждения.

Проклятый святоша, весь день мучавший совесть Полковника добрыми делами, которые он совершал без всяких признаков лицемерия или нетерпения, подходя к собору с каким-то свертком в руках, вдруг нагнулся завязать шнурки и таким образом, учитывая отсутствие этих самых шнурков в своих шлепанцах и маленькое зеркальце в руке, продемонстрировал очевидное желание проверить, не следит ли кто-нибудь за ним. Полковник встрепенулся и поменял заканчивающуюся пленку высокой чувствительности в фотоаппарате с объективом, похожем на гиперболоид инженера Гарина и способном запечатлеть кратеры на Луне, каналы на Марсе и даже возбудителей гонореи в гробу со святыми мощами. «Ну-ка, ну-ка! — азартно зашептал про себя бывший спецназовец. — Покажи мне, ментяра, что ты там прячешь!» Чернокожий «ментяра» приблизился к уже закрытой в это время массивной двери собора, еще раз внимательно и уже вполне откровенно осмотрелся по сторонам и, не заметив ничего подозрительного, не стал, как ожидал бы Полковник, стучаться, а просто положил сверток прямо под дверью. После этого Детектив удивил агента ГРУ еще больше: вместо того чтобы отчалить, он вернулся в свою «Ладу» и затаился в ее темном чреве. По всей видимости, занимался он тем же самым, что и сам Полковник: вел наружное наблюдение за загадочным пакетом и, по-видимому, кем-то, кто должен был этот пакет («закладку»?) забрать. Что ж, дело наконец принимало интересный оборот.

Часы собора пробили полночь. Полковник, шепотом ругаясь, пытался менять положение задеревеневшей задницы и одновременно наблюдать и за ржавой «Ладой», и за входом в собор. Чтобы лучше видеть происходящее, он осторожно опустил окно. В этот момент что-то изменилось в воздухе над пустой площадью собора. Полковник не смог бы точно сказать, был ли то внезапный порыв ветра с океана или пролетевший невысоко фламинго, но одно он знал точно: последний раз подобное состояние он испытал перед тем, как молодым лейтенантом попал в душманскую засаду на границе с Пакистаном. Замерев, как будто в трансе, он увидел, как к двери собора приблизилось существо с огромными белыми крыльями. Существо грациозно опустилось на каменную мостовую и медленно огляделось вокруг. Полковник попытался резко наклониться и, ударившись головой о руль, опять шепотом заматерился. Сердитое шипение раздалось и из одиноко стоящей «Лады»: видимо, точно так же треснулся головой о руль и второй свидетель явления небесного пришельца. Когда спустя минуту Полковник поднял голову, он увидел, что ни ангела (а он теперь был полностью уверен, что это был ангел), ни свертка возле двери собора более нет. Услышав натужное тарахтение пытающегося завестись творения советской технической мысли, он сжал зубы, положил на сиденье фотоаппарат, взял в руки взведенный автоматический пистолет, открыл дверцу и мягко побежал к машине Детектива. Когда Полковник, пригнувшись, приблизился сзади к открытому окошку водителя, он резко поднялся и, прижав глушитель к виску пожилого мулата, сказал по-португальски: «Нужно поговорить!» Детектив обмер, посмотрел сначала на пистолет, затем на лицо самого Полковника, слегка улыбнулся и молча кивнул. Полковник был готов поклясться бородой Карла Маркса, что, несмотря на внезапное явление белого человека с бесшумным пистолетом, старик испытал большое облегчение.


— Мужчина, у вас когда-нибудь возникало желание лечь в постель с абсолютно незнакомым человеком? — спросила Аналитика прекрасная незнакомка в маске.

Амброс и Казанова неделикатно заржали. Аналитик, покраснев до корней волос, смог лишь встать и совсем неубедительно промямлить:

— Мадемуазель, это чувство знакомо мне теперь, когда я встретился с вами. Позвольте предложить вам присесть за наш столик!

Два приятеля засмеялись еще громче. Его явное смущение привело их в состояние еще более бурного веселья. Девушка с сомнением покосилась на двух пьяных сатиров и предложила:

— Давайте-ка лучше прогуляемся!

На ней вдруг появился длинный блестящий плащ с капюшоном. Рядом опять объявился официант со взглядом многовекового звездострадальца и все той же подаренной Бенни бутылкой шампанского в запотевшем ведре. Девушка кивнула нашему герою и, сопровождаемая официантом, направилась к выходу. Аналитик холодно и с бесконечным осуждением посмотрел на по-прежнему заливающихся смехом грешников и поспешил за нею.

По пути к галерее с ложами, возвышающейся гигантским колодцем над зоной общественных развлечений, Аналитик, идущий вслед за непосредственной незнакомкой, смог наблюдать еще одну шокирующую сцену. Несколько плечистых мужиков в спецназовских масках и одежде военного фасона деловито избивали когтистыми плетками группу молодых людей ближневосточной наружности, привязанных руками и ногами к длинному и толстому бревну. Обернувшись и заметив выражение его лица, незнакомка спокойно прокомментировала:

— Не обращайте внимания! Привязанные — это мученики-шахиды. Те, что взрывали себя на автобусных остановках в Израиле, Чечне и прочих неспокойных странах, надеясь попасть в Рай. Как можно убедиться, их надежды оказались несколько преувеличенными. Те же, кто их мучает, — бывшие израильские коммандос. Как вы понимаете, эти — тоже далеко не святые. Спустя некоторое время наступит их очередь мучиться, и теперь уже шахиды будут припоминать им свои мучения.

— Надо же, как и на Земле: не могут оставить друг друга в покое! — заметил про себя Аналитик, в который раз впечатленный изобретательностью адской администрации.

Прозвучала короткая команда. Услышав ее, израильтяне в масках отошли от стонущих жертв содомии. Откуда-то сзади появился еще один громила в маске и с огнеметом в руках. На его спине было по-английски, с очевидным намеком на черный юмор, начертано: «Defroster».[10] Специалист по «разморозке» нажал на гашетку и щедро провел огненной струей по ряду окровавленных задниц. Раздался похожий на поросячий визг, и в воздухе запахло подгоревшим бараньим кебабом. Аналитик, который уже встречался с подобным ароматом, обследуя сгоревшие вместе с экипажем танки, не очень любил барбекю, а потому с отвращением отвернулся. По правде говоря, заниматься любовью ему теперь хотелось еще меньше, чем когда к нему в первый раз публично пристала эта длинноногая красотка. Красотка же добавила:

— Самое интересное, что, если бы эти две группы захотели, они бы могли попробовать договориться и прекратить взаимные мучения. Но ни те, ни другие не в состоянии это сделать. Им легче терпеть и выдумывать новые издевательства друг для друга. Даже здесь, в Аду, их все боятся как особенно буйных сумасшедших и стараются обходить стороной.

Наконец девушка и Аналитик достигли коридоров галереи. Поднявшись на несколько этажей и немного пройдя по нескончаемому коридору, его спутница открыла серебристым ключиком дверь, ведущую в одну из лож. Ложа оказалась гостиничным номером, прекрасно обставленным в несколько кричащем стиле, чем-то похожем на стиль лучших амстердамских борделей: с большим количеством диванов и диванчиков всевозможных размеров, позволяющих большое разнообразие поз для коитуса, огромной ванной в центре и не менее огромной кроватью невдалеке. Все это освещалось лунным светом из окна, выходившего на «сцену» внизу, и нимбом Аналитика. Нимб смотрелся дико. Впрочем, здесь, в Геенне, он смотрелся дико в любой обстановке. Девушка показала сопровождавшему их официанту на столик возле кровати, куда тот и поставил ведерко с шампанским. Подумав, незнакомка поморщилась, сжалилась, разулась и бросила признавшемуся мужу свою туфлю на каблуке-шпильке. Тот жадно схватил ее и, благодарно кланяясь и торопливо пятясь, оставил их наедине. Можно было только догадываться, что же этот несчастный будет делать с женской обувью и какие увечья может себе принести в процессе. Девушка расстегнула плащ и выжидающе посмотрела на Аналитика. Тот, смешавшись, подскочил и принял плащ, из-под которого показалось призывно пахнущее духами роскошное смугловатое тело. Незнакомка опять с нежной насмешливостью посмотрела на него. Вконец застеснявшись, наш герой поспешил разлить шампанское и зажечь свечи.

— Ты меня боишься? — Маска решила взять быка за рога.

— Да, — покраснев в полумраке, ответил Аналитик. — Я всегда теряюсь, когда женщина подходит ко мне так агрессивно и открыто. Обычно в таких ситуациях я стараюсь уклониться от продолжения знакомства.

— Почему? Не любишь доминирующих женщин?

— А ты доминирующая женщина?

Девушка звонко засмеялась и слегка погладила Аналитика по запястью. Странным образом ее смех и это невольное и естественное касание внезапно сделали ее какой-то знакомой и почему-то уязвимой. Нет, доминирующую самку она сейчас никак не напоминала. Наш герой сразу почувствовал себя гораздо комфортней. Но в тот же момент вспомнил Сатану и искушавшую его Лилит и опять испугался. А что, если и в этом случае речь шла не о непреодолимой тяге женщин всех миров к роскошному мужчине Аналитику, а об очередной западне? Тем временем девушка, отсмеявшись, ответила:

— Честно говоря, я недостаточно цинична для простого использования понравившихся мне мужчин. И хотя ты скорее всего мне не поверишь, у меня их не очень-то много и было.

— Как тебя зовут? — Аналитик наконец додумался задать достаточно ожидаемый вопрос. В «немногих мужчин» он, разумеется, не верил ни секунды, а его ожидания западни только усилились.

— Зови меня просто Маска! — ответила девушка. Было видно, что ответ заготовлен заранее. Аналитик стремительно опускался в глубины параноидального страха.

— Маска, — наконец обратился он к незнакомке тоном крутого мужика, знающего жизнь и полностью контролирующего ситуацию, — у меня есть две новости, хорошая и плохая. Какую ты хочешь услышать первой?

Маска растерянно посмотрела ему в глаза, от хлебнула шампанского и прежним хрипловатым го лосом сказала:

— Хорошую!

— Так вот, хорошая новость: ты красива, привлекательна и при иных обстоятельствах я не исключаю, что между нами что-нибудь и могло бы произойти. Но есть и плохая новость: я боюсь тебя и не хочу тебя. Так что я допиваю шампанское и ухожу отсюда. Передавай привет тем, кто тебя прислал!

Произнося этот монолог, познаватель миров ожидал увидеть реакцию видавшей виды профессиональной искусительницы. По идее, теперь она должна была или применить еще более агрессивные методы принуждения к сексу, вроде молчаливого насильственного стягивания брюк и удушения поцелуями, либо просто собрать манатки и уйти, либо, наконец, цинично улыбнуться, с юмором признать свое поражение и предложить вместе допить шампанское и доесть бутерброды. Однако вместо всего этого Маска вдруг сжалась, как от удара, отодвинулась в угол дивана, согнулась и зарыдала. Она плакала так, как будто только что потеряла дорогого человека, как будто лишилась последней надежды в жизни и как будто эта жизнь у нее еще была. Словом, она плакала не потому, что Аналитик отказался с нею переспать. Это уж точно! Аналитик в растерянности сидел и смотрел на подрагивающие от рыданий плечи, пытался заставить себя встать и уйти. Наконец он действительно встал, но вместо того чтобы, как намеревался, уйти, подошел к плачущей девушке и обнял ее. Таким образом, самоконтроль покинул его с такой же скоростью и в том же направлении, что и циничный апломб крутого и опытного мужика. Незнакомка, всхлипывая, прижалась к его груди и обняла его за шею. Аналитик с ужасом понял, что инстинктивное желание пожалеть ее стремительно сменяется совершенно иным и вполне определенным желанием. Тихонько оторвавшись, он предложил:

— Хочешь, ложись здесь, поспи!

— Я посплю, но ты меня не трогай! — тихо прошептала девушка.

— Что ж, тогда давай спать! — ответил благородный герой с твердостью, которая в ситуациях типа «спим как брат и сестра» означает неминуемое, продолжительное и жаркое занятие любовью.

Свечи потухли, Маска свернулась клубочком на одной стороне огромной постели, Аналитик, соответственно, вытянулся на другой.

После получаса бессонного кручения в простынях, вздохов и постепенного обоюдного продвижения к середине спального пространства рука незнакомки как будто нечаянно задела руку Аналитика, а он, вместо того чтобы благородно отдернуть ее и наконец уснуть, погладил голое и жаркое женское плечо. Обладательница плеча глубоко вздохнула. Через секунду они уже срывали друг с друга одежду, пытаясь одновременно не прервать долгого и влажного поцелуя. Губы девушки были мягкими, податливыми и пахли шампанским. Когда очень скоро, почувствовав, что она готова, он вошел в нее, незнакомка сладко вздрогнула и обняла его за шею, прошептав непонятное:

— Я так давно этого ждала!

Аналитик удивился, но не стал отвлекаться на гадания по поводу того, кого или чего так долго ожидала его партнерша. Также он почему-то не почувствовал угрызений совести перед своим чувством к Мари. Секс с Маской был так хорош и так естественен, их тела откликались на каждый сигнал друг друга и двигались в такой гармонии, что в ка кую-то секунду он даже подумал, что такое наслаждение ему доводилось испытывать лишь с действительно любившими его женщинами. Когда спина Маски напряглась и изогнулась дугой, а дыхание участилось, он тоже решил более не сдерживаться. При этом он, как всегда некстати, подумал о том, что средства предохранения в этом измерении должны быть неактуальными. Или он не прав? Наконец девушка начала прерывисто стонать в предвкушении оргазма, осыпая его лицо и грудь частыми поцелуями, достигла желанной черты и громко вскрикнула. Аналитик, застонав, испытал оргазм вместе с нею и благодарно опустил лицо на ее грудь, покрытую их потом. Не в силах остановиться, он поцеловал ее сосок. Незнакомка тихо и совсем иным голосом сказала по-французски «Mon Deu!» и откинула голову на смятую подушку. Аналитик вздрогнул: он мог поклясться, что уже слышал этот голос. Не вставая, он приказал свечам зажечься и пристально посмотрел на лицо под маской. Незнакомка печально улыбнулась уголками губ, смотря на него огромными серыми глазами. Аналитик медленно протянул руку к ее лицу.

— Нет! — вдруг вскрикнула девушка. — Сначала еще раз!

Аналитик подчинился. Теперь они занялись любовью при свечах, и им было еще лучше друг с другом, чем в первый раз. Все это время в подсознании Аналитика зрела догадка по поводу того, кем была его спутница этой ночи. Когда спустя долгое время они опять вместе испытали оргазм и лежали после этого во влажных объятиях, он наконец решился. Она более не сопротивлялась. Наш герой осторожно снял маску и увидел знакомое и любимое лицо Мари из Лиона.

— Почему, — спросил он, — почему ты просто не могла сказать мне, кто ты?

— Мой любимый, — погладила его грудь Мари, — я не могла это сделать здесь, в Преисподней. У нас, если мужчине становится небезразлична женщина, он больше никогда ее не увидит. Прости меня за спектакль, но без него у нас не было бы и этой ночи. А ведь эта ночь единственная, потому что здесь мы больше никогда не встретимся! Если, конечно, ты относишься ко мне так, как я думаю, — добавила она, печально усмехнувшись.

— Как никогда? — застонал Аналитик, вдруг вспомнивший рассказы Казановы об адских порядках. Он прижал к себе тело любимой женщины, пытаясь защитить его от неизбежного, но она превратилась в облако и, быстро потеряв очертания, исчезла из его объятий. Он остался один. Единственное, что напоминало о Мари, был оставленный плащ и ее запах на его коже. Одинокий, голый и несчастный, он неподвижно сидел на кровати. Спустя некоторое время он вспомнил о подарке, сделанном Сатаной, и посмотрел на кольцо, тускло блестевшее на его пальце. Он было уже решился прижать его, как учил Нергал, к сердцу, но в последний момент сжал ладонь в кулак и с усилием положил руку на простынь. Надо было уходить.

Спустя некоторое время Аналитик и его товарищи по Аду молчаливо шли по направлению к выходу из самого лучшего вертепа Вселенной. Амброс и Казанова, успевшие в отсутствие нашего героя вкусить весь спектр ожидаемых удовольствий, сначала, когда он вернулся, попробовали шутить над его мрачным видом. Но ом лишь молчал и не откликался на инсинуации типа «она оказалась мужчиной?» или «слишком много шампанского?» и прочей приличествующей случаю ерунды, о которой могут трепать языком мужчины, еще не отошедшие от бурно проведенной ночи. Вскоре, поняв, что произошло нечто более серьезное, чем неожиданный приступ импотенции, два старика наконец, переглянувшись, притихли. Этот Аналитик, конечно, парень что надо, но со странностями. А поскольку оба обитателя Ада имели похожую репутацию при жизни, то уважать чужие странности они научились давно и безусловно.

Внимание нашего героя, до этого бывшего апатично-равнодушным ко всему окружающему, вдруг привлекла одна из групп периодически попадавшихся им по пути посетителей «Глобуса». Трое черных ангелов, в которых Аналитик узнал тех самых, кто резал ремни из спины грешницы на улице, несли нечто, напоминающее свернутый ковер. «Ковер» неожиданно закричал так, что у ангелов встали дыбом перепончатые крылья, и, резко дернувшись, вырвался из их рук. Упав на мраморный пол, «ковер» оказался девочкой лет одиннадцати. Когда ангел с рукой-сороконожкой попробовал ухватить длинные темные волосы вырвавшейся, та, не глядя, лягнула его в область, в которой у сильной половины людской расы размещаются органы, наименее благоприятно переносящие подобное обращение. Как было эмпирически доказано в следующую секунду, соответствующие органы у ангельской расы скорее всего находились там же и обладали сравнимой чувствительностью. Слуга Сатаны невольно присел от боли, беззвучно охнул, зашевелив губами, как большая черная рыба, а потом, вновь обретя дар речи, зарычал: «Убью, стерва!»

Девочка, не слушая его угроз, уже убегала в направлении Аналитика и его спутников. Правда, бежала она несколько странно, иногда натыкаясь на препятствия и делая хаотичные повороты. Когда она приблизилась к друзьям, с интересом наблюдавшим происходящее, Аналитик увидел ее лицо и понял причину странной манеры двигаться. Девочка была слепа. Вернее, она была не просто слепа, а на ее искаженном ужасом лице вообще не было глаз. Были лишь округлые пространства, покрытые гладкой кожей, что создавало впечатление пустых глазниц у греческих статуй. Когда Аналитик увидел ее лицо, его сердце защемило от жалости и боли, и он более не колебался в принятии решения. Амброс, сразу же почувствовавший это, крикнул:

— Нет! Не делай этого! Это не наше дело! Мы ей не поможем!

— Она все равно обречена! — поддержал его Казанова, с тревогой смотря на ангелов, приближающихся с весьма недобрыми выражениями на до тошноты правильных ликах.

Но Аналитик, поймав в свои руки мечущуюся, как затравленное животное, девочку и прижав ее к себе, прошептал ей на ухо:

— Не бойся! Я не сделаю тебе ничего плохого! Я помогу тебе!

— Кто ты?! — взвизгнула та. — Отпусти меня!

— Я тот, кто не дает в обиду детей! Или, вернее, больше не дает, — добавил Аналитик, вспомнив свое пребывание в Африке.

Девочка подумала, не укусить ли этого неизвестно откуда взявшегося в царстве безнадежности и мучений защитника, но передумала и, по-детски всхлипывая, тревожно затихла, ожидая дальнейшего развития событий. События, как и можно было бы предположить, не заставили себя долго ждать.

Когда трое опричников, с сердитыми лицами и вынутыми из ножен огненными мечами, приблизились к не приготовившимся к худшему друзьям, они, увидев нимб Аналитика, ненадолго заколебались.

— Эй, доходяги, отдайте девчонку и идите отсюда, пока не поздно! — прошипел мутант с куриными лапами.

— Лучше отдайте сразу, а то потом я ей кое-что похуже сделаю! — поддержал его доковылявший к месту конфронтации страдалец с отбитыми гениталиями.

— Что, болят? — с поддельным сочувствием спросил Казанова, спокойно поглаживая эфес шпаги.

— Ага! — недоверчиво ответил обладатель насекомообразной лапы.

— Хорошо! — жестоко подтвердил его подозрения Казанова. — Хорошо, что болят. Скажи спасибо, что не я тебе двинул, а только эта девочка. Зачем она вам?

— А зачем вы все здесь? — в недоумении спросил молчавший до этого третий ангел. — Радоваться жизни, которой у вас нет? Этой еще повезло: важный гость глаз положил! Пусть спасибо скажет! Да вам-то что, своих мучений мало?

Услышав это, девочка опять надрывно зарыдала. Ангел-«сороконожка» мгновенно протянул к ней чудовищную лапу и повторно попробовал схватить ее за волосы. Аналитик закрыл ее своим телом. Насекомообразная лапа, неприятно шелестя хитином, но не тронув его, убралась обратно. Ангел зашипел от злости:

— Ты что, спортсмен?

— Нет, я физкультурник! — серьезно ответил Аналитик и двинул ему по зубам. Эффект касания сжатых в кулак пальцев обладателя феноменального количества святой энергии с физиономией ангела был таков, что черный ангел с потревоженными гениталиями полетел кувырком, обнажая под панцирной юбкой несвежее белье и дьявольски волосатую задницу. В ту же секунду Казанова мастерски воткнул длиннющую шпагу в глаз того, который был уродом только внутри. Тот, трепыхаясь, как на вертеле, нащупал вышедший из собственного затылка окровавленный наконечник, издал звук испуганной индейки, затрепыхал жуткими черными крыльями и упал, затихнув. Куриная Нога попробовал было круговым движением огненного меча разрезать пополам всю группу диссидентов, но не успел завершить светящуюся дугу в конечной смертельной точке, когда вмиг протрезвевший старый солдат Бирс с разгону заехал ему головой в живот. Огненный меч вылетел из руки и, совершив несколько пируэтов в воздухе, воткнулся в грудь только сейчас начавшего очухиваться обладателя руки-сороконожки, пригвоздив его к земле. Вслед за этим подоспевший Казанова отсек шпагой сначала одну, а потом и вторую птичью лапу у Куриной Ноги. Следующим ударом, пробив как лист фанеры металлический панцирь, он распорол птиценогому живот. Из черной дыры в животе полезли жирные, гладкие пиявки. Прямо на глазах они начали пухнуть и превращаться в маленькие подобия поверженного черного ангела. Те тут же стали расти в размерах, демонстрируя уже на этом этапе агрессивные намерения громким писком и злыми крошечными лицами. Аналитик крикнул «Берегись!» и метнул в кучу гомункулов синеватый энергетический заряд, оставивший от них лишь облако темного пара. Амброс и Казанова с уважением посмотрели на него. Аналитик пожал плечами, как будто говоря «Талант не пропьешь!», и вернулся к ненадолго оставленной им девочке.

— Не бойся, мы тебя отбили! — обратился он к ней, постаравшись убрать из голоса страшноватую хрипоту, вызванную адреналином только что закончившегося боя. — Скажи нам, кто ты, как тебя зовут?

— Я — Джеки, дочь Мари из Лиона, — тихо ответила девочка, заставив Аналитика окаменеть от неожиданности. Амброс и Казанова, которым это ни о чем не говорило, вопросительно уставились на своего друга.

— Это — долгая история, — не глядя на них, ответил он на немой вопрос. — Джеки, куда они несли тебя?

— Я не знаю, потому что, вернувшись к себе, никогда ничего не помню, что со мной происходило. Я только знаю, что это что-то плохое.

— Почему?

— У меня после этого болит все тело, а на спине опять воспаляется шрам.

— Ты можешь показать этот шрам?

Когда девочка, опустив плечо простенького платья, показала шрам, похожий на тавро, Аналитик поразился: это была точная копия иероглифа, который он в свое время увидел на лбу змеи, попытавшейся убить его в Эдеме.

— Ну что ж, — спокойно сказал он, — пора отдавать долги!

Глава 7

— Так, значит, говорите, не только трупы русских, но и мороженные куры стали зомби? — задумчиво переспросил Полковник Детектива.

— Да — равно как и недоеденная рыбина, — печально подтвердил тот, кивнув ставшей совсем седой головой.

После того как возле собора Детектив обрадовался Полковнику так, будто тот был не агентом наводящей на весь мир ужас спецслужбы с автоматическим «Блоком» в недрожащей руке, а библейским волхвом с дарами и вестью благой, их общение развивалось в чрезвычайно конструктивном ключе. В применении к данным конкретным персоналиям это означало, что уже спустя полчаса они глушили водку из морозильника в посольской комнате российского офицера. Детектив, узнав, что именно и почему интересует шпиона с безжалостными глазами привычного убийцы, решил временно «развязаться» и сейчас, в перерывах между раундами бесцветной обжигающей жидкости из пластмассовых стаканчиков, с аппетитом закусывал микояновским сервелатом и выкладывал Полковнику всю правду-матку. Заинтересовавшиеся происходящим кукарачи повысовывали свои жуткие усы из дребезжащего кондиционера, и те торчали, как антенны Агентства Национальной Безопасности из небезызвестного подземелья в штате Мэриленд.

Полковник исправно подливал себе и гостю и с увлечением слушал как о том, что ему уже было известно, — каплях нетленной крови, не падающих перьях и желтых алмазах, так и об абсолютно нереальной сцене в морге, загадочной красавице Лене (так это ею пахло от Аналитика!) и еженощных подношениях инсектицида страдающему от насекомых ангелу с замашками самого настоящего бандита-мокрушника. Когда Детектив рассказал о своем предчувствии армагеддона, Полковник промолчал, но про себя отметил несомненный пророческий дар пожилого мулата. В настоящий момент с ним согласились бы десятки шпионов в генеральском звании, с одинаковой интенсивностью выделявших холодный пот на нескольких материках и в самых различных временных и климатических зонах. Естественно, он не мог и не стал ничего говорить про похищенную с израильской авиабазы царь-бомбу, зато дал понять, что их общий знакомый — Аналитик — скорее всего жив, но находится там, куда не сможет добраться даже DHL. К моменту, когда собеседники перешли на терминальную стадию пьянки, обреченно начав распитие ангольской «Резервы», в по-прежнему холодном и трезвом уме выдающегося оперативника созрели очертания плана, который должен был превзойти даже посылку агентурного сообщения в потусторонний мир с помощью умершей от рака «мамы Терезы».


Тем временем Аналитик подошел к испуганному обладателю руки-сороконожки. Хотя сам он, пригвожденный огненным мечом, мог только слабо ворочаться, его жуткая конечность бесновалась так, как будто действительно была пытающимся удрать отвратительным насекомым. Особенно не церемонясь, офицер ГРУ взял у Казановы шпагу и одним движением отсек покрытую хитином тварь по самое плечо завизжавшего черного ангела. Сумев таким образом привлечь его внимание, Аналитик поинтересовался:

— Кто он? Куда вы ее водите?

Тот не стал строить из себя героя:

— Кто — не знаем, никогда не видели, он всегда в закрытом капюшоне. Но известно, что это большой человек из Рая и что начальство «Глобуса» предпочитает идти ему навстречу.

— Где он?

— Как где, у себя, в Раю, где-то под землей!

— Ничего не понял!

— Обычно не он сюда наведывается, а мы ее к нему доставляем. Говорит, так более угодно и ему, и Богу!

— Богу?

— А мы-то при чем к райским раскладам? Богу, так Богу. Нам-то какая здесь разница!.

— Где Портал?

На этом этапе допроса черный ангел, лишенный руки, единственный раз на мгновение заколебался, но потом все же сказал:

— Шестой этаж галереи, комната 666.

— Охрана есть?

— Охраны нет, но просто так вы эту дверцу не откроете: надо знать как и нужно иметь особый драгоценный камень.

— Вроде этого? — Аналитик показал желтый алмаз в часах Галилео.

— Вроде этого! — подтвердил слуга Сатаны.

— До Рая долетишь? — без обиняков спросил его уже имевший подобный опыт Аналитик.

— Должен! — без особых колебаний ответил калека, понимая, что надо спасать свою жизнь. — Но смогу довезти только одного тебя: всех троих нет — погибнем в космосе, по дороге!

— Ну что ж, — Аналитик материализовал из воздуха свой антикварный «МГ», — прости Господи меня, грешника!

Он вернулся к дочери Мари, которая могла только догадываться о происходящем, нагнулся и сказал:

— Сейчас я верну тебя к маме. Навсегда. Передай ей, что больше вам будет нечего бояться: вы всегда будете вместе. Передай, что я, Аналитик, никогда ее не забуду.

Сняв с пальца кольцо, он прижал его к сердцу и произнес: «Не бойся, не проси, не плачь!» Девочка исчезла.

— Неужели у тебя было право сделать кого-то счастливым? — спросил изумленный Амброс. — И ты использовал его для в первый раз встреченной мертвой девчонки?

— Мне все равно, живая она или мертвая, — перефразировал Аналитик слова Сатаны, — она была несчастной! А для меня… Что ж, у меня еще все впереди, и сейчас мне нужнее удача. Друзья мои, настала пора вас покинуть: мне надо наконец встретиться с одной важной персоной для давно назревшей беседы.

Примерно в это же, а может, и в несколько иное время Основоположник занимался своим любимым ритуалом: совершал жертвоприношение во славу Господа. Хотя христианство и было в целом равнодушно к этому спорному наследию Ветхого Завета, но бывший рыбак, который, будучи ребенком, редко ел досыта, а когда и ел, то отнюдь не мясо, любил как ритуал убиения тщательно, по всем библейским канонам выбранного животного, так и сжигания его плоти на алтаре Храма Соломона. К тому же Закон недаром уделил столько внимания детальнейшему описанию когда, что и каким образом приносить в жертву Богу, чтобы даже один из основателей христианства был способен проигнорировать это важнейшее культовое явление. В своей слабости он, разумеется, полностью находил общий язык с Законодателем, который эту ерунду в свое время и придумал, выдав ее, в своем обычном циничном стиле, за волю Божью. Обычно они с Египтянином занимались подобным благим делом вместе, что для них представляло редкие моменты духовного единения. Сегодня, однако, Законодатель отсутствовал, в очередной раз загадочно пропав неизвестно куда, что он в последнее время совершал все чаще и без каких бы то ни было объяснений. То ли он исчезал, чтобы общаться с Богом (что он обычно в таких случаях утверждал и чему никто не верил), то ли, что скорее, чтобы обсудить что-то с Диаволом. В общем-то сволочь он был, этот Египтянин, сволочь и безбожник, но в жертвоприношениях толк знал!

Погода с утра была удивительная. Зеленое солнце нежно прогревало еще прохладный чистый воздух водяной планеты по имени Рай. С высоты храма открывался во всех отношениях райский вид на беломраморные здания, яркую зелень и алые плащи караульных гвардейцев-ангелов. Птицы с воодушевлением надрывались, выражая свою радость новому дню и благодарность Господу за этот раз и навсегда заведенный порядок. Когда благовонный дым от истлевающего на раскаленных углях кебаба, смешиваясь с ароматом бесчисленных цветов, начал щекотать ноздри Основоположника и тот достиг высшей точки душевного расположения, его удовольствие было прервано грубым материалистическим вопросом:

— А ты хоть уверен, что Бог — не вегетарианец?

Вопрос был задан Миссионером, который еще две тысячи лет назад нередко позволял себе некошерных моллюсков и, что совсем уж цинично и непозволительно, тушенное в простокваше мясо. Миссионер не переносил идиотской, с его точки зрения, традиции переводить харчи и никогда не упускал возможности поиздеваться по этому поводу над жертвами предрассудков.

— Не богохульствуй! — возмутился Основоположник. — А то накликаешь на себя еще большие несчастья!

Миссионер, ходивший с испорченным настроением все время с момента известия о похищении дочери Вероники, сегодня был еще менее расположен терпеть нравоучения твердолобого пейзана. А потому, до начала более серьезного разговора, решил окончательно испортить тому благостное состояние.

— Ну ладно, ладно, воскуряй и дальше! Что у нас, действительно, лишней скотины не найдется? А вот ты мне лучше скажи: ты новую теорию Божественного происхождения слышал?

Основоположник презрительно и настороженно молчал, ожидая очередного подвоха. Тем временем Миссионер с удовольствием продолжал:

— Так вот! По этой теории Бог действительно есть, но он не един (Основоположник истово перекрестился и на всякий случай огляделся по сторонам). Богов, как и считали древние, много, и боги эти — порождения воли и душевной энергии коллективов людей. Своего рода банк взаимопомощи, куда все отдают столько самого себя, своей биоэнергии, сколько могут, и откуда получает или особенно слабый член сообщества, или само сообщество, когда ему приходится совсем туго в минуты кризисов, войн и природных несчастий. Подобный «банк» может пригодиться и в обратной ситуации: когда хочется сделать гадость другим — вспомнить тот же всемирный потоп или Содом с Гоморрою! Соответственно, сильнее тот коллективный Бог, в которого верит большее количество людей и верит сильнее. Сильному человеку, не верящему во всю эту муть, помощь этого коллективного Бога и не нужна: он может даже еще и другим ее предложить. А вот слабый человек, да еще и в трудную минуту, без такой веры может и погибнуть. А вот еще! Характер и поступки подобного местечкового Бога будут, разумеется, полностью отражать преобладающее поведение коллектива, который его создал. Взять хотя бы Египтянина и того, кого он для избранной нации придумал! Ну как, нравится?

Покрасневший от праведного гнева Основоположник уже был готов разразиться очередной косноязычной тирадой в плане того, что должно же быть хоть что-нибудь святое даже у бывшего карателя христиан, когда в жертвенном помещении раздался шум крыльев и появился Михаил. Оба иерарха обратили внимание на его хмурый вид и полную боевую экипировку и тут же прекратили препираться.

— Что? — с испугом вопросил постоянно ожидающий народной революции или дворцового переворота Основоположник. — Что случилось?

— Погром, вот что! — съязвил знающий эту его слабость старый некошерник Миссионер.

Михаил, не одобрявший излишнего цинизма даже в тесном кругу власть предержащих, неодобрительно покосился на ерничающего иерарха.

— По-моему, я знаю, где твоя дочь Вероника, Миссионер, — серьезно сказал он.

— Где? — севшим от волнения голосом спросил тот.

— Там же, где и водородная бомба!

Основоположник охнул и уронил на жертвенный огонь свою жреческую тиару. Та вспыхнула ярким огненным шаром. Миссионер медленно осел на мраморный пол. Судя по всему, иерархи кое-что знали об оружии массового поражения.


Дом, где администрация Ада отвела квартирку для проживания грешниц Мари и Джеки, был логическим продолжением уже известного принципа противоположности. То есть если при жизни учительница Мари и ее дочь больше всего боялись оказаться в построенном государством многоквартирном жилище, где проживают менее удачливые члены французского общества, то именно в подобном месте они и оказались после смерти. Их, если пользоваться американским жаргоном, project был огромным серым нагромождением бетонных конструкций, которое было большей частью забито наркоманами, дешевыми проститутками, бандитами и прочими отбросами процесса межрасовой интеграции. Здесь было грязно, темно, шумно и противно. Односпальная квартирка матери и дочки была чисто, но бедно обставлена мебелью конца 70-х, которую еще можно порой найти на земных свалках.

Мари из Лиона, измученная мыслями о дочери, тоской по любимому и недосягаемому мужчине и терзаниями по поводу предательской сделки с Египтянином, все же смогла наконец утонуть в милосердных объятиях сна. Почему-то, что уже давно не случалось, ей приснился ее жених — отец Джеки. Он был одет в парадную форму офицера французского флота, красивое лицо сменило привычную бледность подводника на здоровый загар. Они шли, взявшись за руки, по освещенной заходящим солнцем набережной к нему домой и обсуждали планы на, как тогда казалось, долгую и счастливую жизнь. Он нес завернутую в газету бутылку вина, а она, чтобы не портить его парадный вид, несла подаренные им цветы и полуметровый багет под мышкой. В этот вечер они должны были потерять последние остатки благоразумия и зачать Джеки. В какой-то момент, от избытка переполнявшей ее радости, Мари остановилась и, потянувшись еще угловатым девичьим телом, поцеловала его в губы. На его лице осталась темная помада, а на парадном кителе — цветочная пыльца. Багет с хрустом переломился пополам, но его не было жалко. Вокруг раздались одобрительные возгласы прохожих. Он нежно поцеловал ее в лоб теплыми губами. Мари проснулась и не сразу поняла, где она. Открыв глаза, она увидела любимое слепое лицо дочери.

— Это я поцеловала тебя, мама. Я разбудила тебя? Извини!

— Джеки! Ты дома! — Мари осторожно прижала ее к себе: по привычке она пыталась не причинить ей боль в местах с самыми темными синяками.

— Мама, не бойся: я сегодня там не была! И больше меня забирать не будут. Так сказал мужчина, отбивший меня у плохих людей, — Аналитик. От него пахло тобою, шампанским и кровью. Он — сильный и добрый волшебник. А еще он просил тебе передать, что никогда тебя не забудет. Ты его знаешь?

— Да, мое солнышко, я его знаю! — Ошарашенная этим потоком новостей Мари невольно начала плакать.

— Мамочка, ты плачешь? — почувствовала ее слезы Джеки. — Почему? Я тебя расстроила? Да? Ты ведь еще увидишь его, правда?

— Да, конечно, я его еще увижу.

— Жаль, что не увижу я. Он красивый?

— Он… Он похож на твоего отца.

И тут из покрытой бледно-розовой выцветшей краской голой стены спальни, натянув ее поверхность, как резиновую, вышел Уриэль. Оказавшись в комнате, он доброжелательно улыбнулся и сказал:

— Доброе утро! Надеюсь, я не потревожил ваш сон!

— Чем обязаны такому раннему визиту, Уриэль? Почему через стену? Может, вас смутили наши соседи по лестничной площадке? — Ангел застал Мари не в самый подходящий момент. Впрочем, с ним бы она не стала любезничать в любом случае.

Уриэль еще раз расцвел неискренней улыбкой и похлопал по спортивной сумке, которая была в его руке:

— Мари, я принес кое-что, что пригодится вам и дочери по возвращении на Землю.

У Мари пересохло в горле от очередной неожиданности.

— Пройдемте в гостиную. И что же это? — спросила она, когда они оставили Джеки в спальне.

— Современная одежда: ведь вы не хотите появиться на Земле в ваших сегодняшних обносках или вообще голыми, как Терминатор. Документы: ведь вы умерли, а потому для официального мира вам придется родиться опять, в новых метриках, водительских правах и так далее. Кредитные карты, наличные и номера счетов в банках: Законодатель приказал дать вам и это, чтобы не отвлекаться на примитивную борьбу за существование в оставшейся вам жизни.

Тут Уриэль сделал драматическую паузу:

— А теперь и самое главное! Законодатель — не Бог и не может дать твоей дочери глаза. Но их могут дать другие. Вот в этой папочке — адрес клиники в Швейцарии, где Джеки с большими шансами на успех могут трансплантировать донорские глаза.

— Какие глаза? — не поверила своим ушам Мари.

— Донорские! — не моргнув глазом, ответил Уриэль. — Обычно пациенты клиники покидают ее с несколько темноватыми глазами: ведь доноры попадаются преимущественно из нуждающихся частей мира. Но я персонально позабочусь о том, чтобы для Джеки они были подобраны такого же цвета, как у одного из ее родителей.

Тут Уриэль — большой специалист по извлечению глаз — нехорошо улыбнулся. Мари инстинктивно вздрогнула и на секунду замолчала.

— В этой же клинике, кстати, позаботятся и об отпечатках пальцев, — продолжил он, — вам нужно будет окончательно распрощаться с несчастливым прошлым.

Мари продолжала молчать. Уриэль обеспокоился. Его лучезарная улыбка несколько померкла.

— А вы ведь действительно постарели, — безжалостно сказала Мари побледневшему при этом ангелу, — разве такое возможно?

— Нет! Все обладающие душой существа в этом измерении — вечны!

— А вы уверены, что обладаете душой?

Уриэль обиженно промолчал.

— Так вот! — наконец сказала Мари и достала из кармана договор, подписанный с Законодателем. — Я отказываюсь от причитающегося мне и моей дочери.

Уриэль на мгновение лишился дара речи. Его красивое поблекшее лицо посерело еще больше:

— Да вы хоть понимаете, что творите? Ведь вы уже сделали все, что нам от вас было нужно! Ведь это глупость! Что и кому вы хотите доказать?!

Мари отрицательно покачала головой, сжала губы и с усилием порвала пергамент. Вдоль линии разрыва с треском пробежала череда искр. Договор потерял силу. Мать и дочь остались в Аду. С лестничной площадки доносились ругательства обколовшейся шпаны, ищущей свежую протоплазму. Уриэль опять предпочел уйти через стену.


В Луанде был тихий, безветренный вечер. Правда, те, кто понимал толк в погодных нюансах Южной Атлантики, могли заметить и подозрительный цвет облаков, и своеобразное поведение птиц, и несколько давящую атмосферу. Наконец, и данные космической съемки, и даже простой барометр — все предвещало шторм и бурную ночь. Больницы и морги, авиабазы и посольства — все проверяли запасные дизельные генераторы. Начальник электросети города привычно молился, чтобы она пережила и этот катаклизм. Морские суда спешно стремились укрыться в порту. Самолеты торопились либо побыстрее покинуть небезопасный район, либо, наоборот, совершить посадку до того, как все начнется.

Одним из этих самолетов был и самолет из Франкфурта, немного обеспокоенный экипаж которого доставил в Луанду полторы сотни ничего не подозревающих пассажиров. Правда, трое из них, прибывшие в Германию из Москвы, все же знали о предстоящем природном явлении, и это их несколько беспокоило. Ведь эти подтянутые мужчины не самого высокого, но и не самого низкого роста, с ничем не примечательными лицами, были членами элитного подразделения ГРУ, которое было издавна призвано выполнять поручения не столько советского (а затем и российского) государства, сколько приказы руководителя Главного Разведывательного Управления или в крайнем случае начальника Генштаба или министра обороны. Неоднократные попытки чекистов инфильтрации в подразделение своего человека или, на худой конец, перевербовки одного из военных с угрюмым повторением заканчивались одним и тем же: несчастными случаями при прыжках с парашютом, гибелью от неосторожного обращения с оружием или, наконец, кондовым «засыпанием» за рулем. Чекисты злились, и злились сильно, но в то же время не могли не отдать должное профессионализму старых конкурентов, чью организацию им так и не удалось прихлопнуть за все эти более чем семьдесят лет.

Прибыв в Луанду, вышеуказанная троица была встречена Полковником и сопровождена в расконсервированный офис «Aero Europa». Оперативники были должным образом впечатлены и «защитой фараонов», и самоуничтожающейся фермой сложнейшей шпионской аппаратуры, и приличным набором оружия и снаряжения. Сюда же спустя некоторое время прибыл и бывший офицер полиции Луанды, более известный читателю по прозвищу Детектив. Теперь Детектив был по совместительству информатором ГРУ, с зарплатой в американских долларах и кличкой Пророк. Агентурная кличка ему понравилась. Зарплата тоже. Детектив был трезв, серьезен и очень испуган. Он с волнением следил за тем, как четверо русских головорезов потрошили хорошо запечатанный контейнер со специальным снаряжением, доставленный накануне чартером через одну из арабских стран.

Снаряжение включало любопытные штуки вроде бронежилетов с динамической защитой, несколько похожей на ту, что ставят на современные танки для противодействия бронебойным снарядам. Отличие же этой, более продвинутой, заключалось в том, что она срабатывала и на приближение объектов с высокой концентрацией электрической энергии или, проще говоря, шаровых молний. В том же контейнере были и шлемы со специальным покрытием, позаимствованным у одной из пока получающих финансирование российских космических программ, предназначенным для защиты самых ценных спутников от лазерных пушек американцев. Правда, судя по результатам опытов, защита эта была относительной и не обеспечивала даже девяностопроцентное отражение продолжительных лучевых импульсов. Разработчикам оставалось надеяться на то, что лазерные пушки «потенциальных союзников» окажутся похилее, чем отечественные, которые и использовались для экспериментов. Конечно, вышеуказанное снаряжение не смогло бы противостоять пулям в стальной оболочке, выпущенным из мало-мальски приличного стрелкового оружия. Но Полковник, полагаясь на свое детское (довольно примитивное, как и у всех советских) представление об ангелах, все же рассчитывал, что очередной посланец небес окажется привычного вида атлетически сложенным крылатым красавцем, который хоть и будет одет в кожаный плащ, но все же не станет таскать автомат «Калашникова» или какой-нибудь «Хекклер-Кох» с бронебойными патронами.

Информатор с кличкой Пророк только сидел в сторонке и дивился всем этим достижениям советско-российской военной мысли. Несмотря на согласие участвовать в операции по захвату слуги Божьего, у него, помнящего и зомби, и рыбу с щелкающими челюстями, и два ящика безголовых кур, идущих на него македонской фалангой, все же существовали немалые сомнения не просто в ее успехе, но и в том, насколько реально пережить подобную авантюру, избежав зияющей дыры вместо сердца, с целыми глазами и непомрачившимся рассудком.

Естественно, ни Полковник, ни Пророк не стали делиться с прибывшими суперменами информацией по поводу настоящей природы объекта охоты. Для вызванных оперативников ГРУ это был просто редкостный мутант, обладавший способностью летать и использовать либо лазер, либо шаровые молнии в качестве выбранного оружия. Мутант обладал свойствами, чрезвычайно интересными для возрождающейся российской науки и особенно тех ее сфер, которые были заняты разработкой новейших средств нападения и защиты. Для троицы суперменов подобного объяснения было вполне достаточно: мутант, так мутант! За свою богатую приключениями жизнь видали они мутантов и покруче (особенно в Чечне — вот там действительно выродки попадались!): с боевыми потерями или без, всех можно было взять за хобот и/или ликвидировать, или доставить в указанное начальством место. О том, что после поимки «мутанта» его надо будет заставить перенести группу захвата в Рай, троица имела самое рудиментарное представление. Было оно приблизительно на уровне того, что схваченный мог привести их в ближневосточную юрисдикцию, где спрятано похищенное оружие массового поражения. Оперативники были обучены как взрывать, так и обезвреживать многие виды ядерного, химического и бактериологического оружия. Они могли это сделать с любым российским боеприпасом, а также с большинством американских или китайских. Они были обучены делать это в песчаную бурю, в речном иле и в затонувших субмаринах, с закрытыми глазами и одной рукой. Поэтому они, конечно, волновались, но не занимались ерундой вроде написания последних писем детям, женам и любовницам.

В общем, когда ближе к полуночи компания шпионов выдвинулась в расположение католического собора, лишь у Детектива было тоскливое настроение предчувствовавшего расплату за вмешательство в жизнь небожителей. У Полковника же и оперативников оно было напряженно-охотничье: как раз такое, с каким и надо идти на медведя, ангела или чеченского полевого командира. В этот поздний предштормовой час площадь перед собором была, как всегда, пустынна. На всякий случай, чтобы предотвратить появление нежелательных посетителей в самый разгар мероприятия, Детектив, одевшись в форму дорожной полиции и расставив временные заграждения, должен был контролировать выходящие на площадь улочки. Сам собор тоже оказался пустым, и оперативники, уже в полном снаряжении, смогли сэкономить две канистры усыпляющего газа для временной нейтрализации свидетелей-католиков. Наконец, заняв заранее спланированные места боевых расчетов и проверив каналы боевой связи, участники засады успокоились и стали ждать. Единственным источником освещения служили отблески гигантских молний, бивших в Атлантический океан пока далеко, за десятки миль от еще спокойного берега.

Глава 8

Звезды были огромными, сказочно яркими и прохладными. Или, вернее, ощущение прохлады звездных лучей возникало от абсолютного холода, окружавшего Аналитика, несущегося верхом на черном ангеле-калеке сквозь бесконечное пространство космоса. Как и в предыдущие путешествия, полет сквозь коридоры между измерениями был коротким. Во всяком случае, по ощущениям нашего героя, это заняло менее минуты, а стрелки в часах Галилео, по которым он попробовал засечь время, стояли на месте. Несмотря на очевидную гигантскую скорость передвижения ангела и Аналитика, наверняка во много раз превышавшую скорость света, он не почувствовал колоссального ускорения и не увидел допплеровского эффекта изменения цвета остающихся позади звезд. Он протянул руку, пытаясь определить, что же защищает ангела и его самого от черного обжигающе холодного вакуума, но лишь испытал ощущение, которое бывает, когда погружаешься в невидимую прохладную воду. «Вода» по мере погружения руки становилась все холоднее, и наконец он был вынужден отдернуть руку из-за онемевших до рези кончиков пальцев. Он хотел спросить ангела, каким образом они передвигаются вообще и почему при этом не погибают, когда вдруг странный всадник на странном скакуне попал в туннель с переливающимися всеми цветами стенами, как будто сделанными из бешено текущей разноцветной ртути, за секунду они пересекли его и наконец, больно ударившись пятками, как при прыжке с парашютом, прибыли в пункт назначения.

Место прибытия оказалось еще одной пещерой, напомнившей Аналитику те, которые он уже повидал в свое первое пребывание в Раю. Эта, правда, не была такой же монументально большой, что и еврейский Рай — Шеол, но зато здесь было явно гораздо более шумно. Источником шума служил огромный, размером с тяжелый крейсер, состоящий из многих тысяч движущихся частей механизм. Механизм напоминал часовой, но был в миллионы раз сложнее, чем все те, которые можно было увидеть или даже представить на Земле. Механизм казался живым, так как его части — прекрасно сделанные и отполированные до блеска шестерни, рычаги и подшипники из металлических сплавов и огромных алмазов — находились в постоянном движении, включаясь, выключаясь, меняя плоскости вращения, приходя в соединение друг с другом и иногда даже вспыхивая искрами. К тем местам, где вспыхивали искры, тут же подбегали по лестницам и решетчатым мостикам непонятно откуда берущиеся фигуры в аккуратных синих комбинезонах — швейцарские часовщики? — и лили туда масло из больших, величиной с ведро, масленок. На одной из частей гигантского механизма виднелся большой, размером с одноэтажный дом, фирменный знак, покрытый синей кобальтовой эмалью. Знак, известный Аналитику по виденной в Москве рекламе, гласил: «Ulysse Nardin», Le Lock Suisse. Итак, перед нашим героем была пресловутая Книга Жизни в формате механических швейцарских часов. Вспомнились рассказы старика Галилео.

Оглянувшись на доставившего его раненого слугу Сатаны, Аналитик ответил на вопрошающий взгляд разрешающим кивком, и тот, устало разбежавшись, исчез в спертом воздухе, оставив после себя запах серы. Пути назад не было. За спиной вдруг раздался звук часов Галилео, почему-то до этого в Аду упорно молчавших. Аналитик резко обернулся, взведя в движении затвор «шпандау» и приготовившись нажать на гашетку. За спиной оказался высокий, одетый то ли в плащ, то ли в рясу бородатый старик с темным ближневосточным лицом, лысой головой и носом, как у пингвина. Глаза старика были черными, по-молодому ясными, умными и абсолютно сумасшедшими. Старик напомнил Аналитику Ленина на одной из лучших его фотографий. Старик улыбался уверенной, ироничной и несколько зловещей улыбкой главы первого пролетарского государства. Хотя Аналитик ни разу не встречал Египтянина лично, он сразу понял, кто перед ним.

— Не меня ли ищете, молодой человек? — вполне вежливо вопросил библейский персонаж.

— Если вы тот, кто вывел избранный народ из Египта, истребил несколько его поколений, принес ему скрижали с законом, а сейчас, выйдя на пенсию, по-прежнему мутит воду, то да, вы-то мне и нужны!

— Участь великих — восхищение и ненависть потомков, — уклончиво ответил хитрый жрец, — вы еще слишком молоды, чтобы понять хотя бы сотую часть даже того, что я сделал в мирской жизни. Я уж не говорю о своей роли здесь, в потустороннем измерении.

— Почему же? Великая идея для народа, строгая иерархия и сладкая жизнь для номенклатуры, образ внешнего врага, массовые чистки — все это успели застать даже мои родители, когда были детьми. Конечно, при ином тиране. Тот, правда, детей не обижал и на Бога не ссылался.

— Я так и знал, даже еще не встретив вас, Аналитик, что у вас проблема с принятием авторитетов. Признайтесь: всю жизнь плыли против течения? Вам не дает покоя ваша самодеструктивная натура! А могли бы многого добиться! И знаете: еще не поздно! Просто надо понять, что, пока ты молод, соплив и беден, надо держаться тех, кто постарше и посильнее. И не связываться с идеалистами вроде Учителя! Так что, может, подумаете?

Аналитик невесело засмеялся:

— Не поверите, святейший, но такие же замполитовские речи со мною неоднократно вели и в армии. Наверное, единственная причина, по которой я еще как-то продвигался по службе, — это моя примитивная готовность соваться в любую гиблую дыру, куда такие, как вы, в своей бесконечной мудрости никогда не полезут.

— Так, значит, — трезво констатировал Египтянин, — сотрудничества у нас не получится! Что ж, это полностью совпадает с моими расчетами. В любом случае вы мне пригодитесь и таким, как есть: ума нет, зато, судя по нимбу, хватает энергии. А энергия мне нужна.

Аналитик, держащий в руках пулемет на уровне пупка выдающегося религиозного деятеля, подивился подобной искренней наглости.

— А с чего вы взяли, что я захочу что-нибудь делать с вами? Помимо, конечно, того, чтобы расстрелять в клочья пулями, крапленными дерьмом Святого Бернарда!

— А-а, так это у него такие замечательные способности! То-то я думаю, чем вы разнесли на куски бедного Азазела, моих идиотов-ангелов и лабораторию! За это, молодой человек, придется заплатить. Я карал безбожников и за гораздо меньшие прегрешения! Итак, вы хотели знать, каким образом я вас заставлю сделать то, что мне надо?

Старик ударил посохом в пол пещеры. Посох превратился в гигантскую змею, которая вмиг обвилась вокруг Аналитика, прижав его руки к туловищу и сжав до хруста ребер грудную клетку.

— Фокус простой, но эффективный! В свое время я им пугал фараона. Но об этом можно прочитать и в Библии, — скромно пояснил старый колдун.

Аналитик, с трудом пытавшийся вдохнуть под гнетом помеченной знакомым иероглифом змеи, все же успел ехидно подумать, что Египтянин выражается как бывший член Политбюро, рекомендуя прочитать о своих заслугах в Большой Советской Энциклопедии. В этот момент последний кислород сгорел в тренированных легких нашего героя, и он потерял сознание. По счастью, он уже не видел, куда его потащили огромная рептилия и злая воля Законодателя.


Тем временем в измученную духотой столицу Народной Республики Ангола наконец пришла гроза. Агенты ГРУ, вот уже больше часа потевшие под своей броней и супершлемами, с наслаждением испытали первые дуновения ветра, осушившие непрерывно текущие по лицам ручейки пота и отогнавшие тучи малярийных комаров, слетевшихся на запах белого человека. Ровно в полночь гигантская молния длиной в десятки километров разрядила энергию, равную энергии небольшой атомной бомбы, прямо в высоченный шпиль собора. Все участники мероприятия вздрогнули. Детектив, который, как уже известно, имел особое мнение по поводу происходящего вмешательства в небесные дела, почувствовал, как по занемевшей ноге потекло что-то теплое. Это «что-то» явно не было потом.

Мгновение спустя остатки громоотвода — лома толщиной в лошадиную ногу — с металлическим грохотом вонзились в булыжник площади. Двое спецназовцев, сидевших в засаде на козырьке над дверью собора, переглянулись. Один из них, по кличке Хлорофос, ради хохмы — он в упор не верил в Бога нашего Иисуса Христа — перекрестился. Свою кличку он заработал много лет назад, когда воевал девятнадцатилетним десантником в Афганистане. Хлорофосом его прозвали за удивительную способность передвигаться со скоростью голливудского вампира и одновременно вести прицельную стрельбу из ротного пулемета Калашникова — несколько громоздкого, но очень эффективного механического приспособления для массового истребления Божьих созданий. Эти полезные способности командир его подразделения — тогда еще совсем молодой Полковник — успешно использовал, выбрасывая его первым с вертолета в труднодоступные места вроде пещерных убежищ душманов. Когда спустя минуту на подмогу прибывали основные силы, они находили Хлорофоса с дергающимся от нервного тика мальчишеским лицом, держащим замолчавший дымящийся пулемет с пустой лентой, стоящим среди груды еще шевелящихся в агонии тел партизан, действительно напоминающих массово отравленных инсектицидом насекомых.

В это же мгновение часы собора пробили полночь, и с неба посыпались первые капли дождя. Полковник, вытирая салфеткой воду с прибора ночного видения, стоически сжал зубы и мысленно затрамбовал «в гроба мать» и Анголу, и свою работу, и эту совсем ненужную грозу. В этот момент, как и в прошлый раз — совершенно неожиданно, у двери собора, казалось, прямо из воздуха появилась крылатая фигура. Однако теперь небожитель не стал тратить время и оглядываться по сторонам — то ли не хотел намокнуть больше необходимого, то ли уже никого не опасался, — а сразу пошел за свертком. Все участники сцены охоты затаили дыхание. Ангел взял в руки полиэтиленовый пакет. Пакет оглушительно лопнул, покрыв все его лицо плотным слоем мгновенно превратившегося в крепкую пленку полимерного клея. Одновременно сверху на него упала сплетенная из металлизированной нейлоновой нитки сетка, способная противостоять кинжалу и даже газовому резаку.

Из-под образовавшейся маски послышалось сдавленное «М-м-м!» пытающегося глотнуть воздух сверхъестественного существа. Уже бегущий к обездвиженному ангелу Полковник примерно представил, что бы означало подобное «М-м-м!» в его исполнении, если бы он дал себе оказаться в подобной ситуации. Наверное, не «Отче наш»!

Хлорофос со товарищи, уже насевшие сверху на укутанного сеткой «мутанта», с привычным энтузиазмом крутили ему за спину руки, надевали титановые кандалы и дивились огромным лебединым крыльям.

— Здоров, сука! — с одобрением прокомментировал Хлорофос подбежавшему Полковнику. — У уродов часто силы немерено! — Прозвучало это с большим знанием дела: как будто таких «уродов» ему приходилось вязать дюжинами.

Тут он наконец пальцем в черной кожаной полуперчатке проделал дырку в пленке, покрывавшей рот задыхающегося ангела. Тот с шумом всосал воздух. Полковник тем временем плотно замотал верхнюю часть головы пленника светоотражающей пленкой: теперь, теоретически, лучевые заряды и шаровые молнии должны были убить лишь самого посланца небес, а не его обидчиков. Этого, впрочем, тоже следовало избежать: он им был нужен целым и невредимым. Поэтому Полковник не стал терять времени, а, доверительно наклонившись к уху «мутанта», коротко и ясно объяснил ситуацию своему необычному пленнику, сказав, что им от него надо, и потребовав подтверждения готовности сотрудничать. Вместо подтверждения тот, еще задыхаясь, разразился рассерженным монологом на неведанном языке.

— Это не тот, что был в морге и который обычно прилетает за инсектицидом, — быстро сказал подоспевший и до смерти напуганный происходящим Детектив. — Видно, тот чем-то занят.

Полковник мысленно понадеялся, что этот другой занят не закладкой термоядерной мины где-нибудь в Северном полушарии.

Хлорофос, так еще и не понявший, с кем он имеет дело, неласково двинул окутанному сеткой и пленкой крылатому существу под дых. Послышался звук, обычно сопутствующий удару ломом по канализационному люку, и спецназовец заплясал, дуя на кулак и мыча от боли.

— Да у мутанта бронежилет! — с удивлением охарактеризовал напарник Хлорофоса ангельскую броню образца начала первого тысячелетия новой эры. Броня, судя по всему, была сделана на совесть.

Третий спецназовец не стал церемониться, а, приблизившись и сняв чудо-шлем, двинул им «мутанту» по зубам.

— Говори, сволочь, пока яйца не оторвали! — зарычал он с привычно изображаемой при проведении «моментов истины» злостью, по-видимому, забыв, что далеко не каждый житель Африки пока смог овладеть «великим и могучим» русским языком.

К удивлению спецназовцев, удовлетворению Полковника и страху уже описавшегося Детектива (впрочем, если бы было чем, он бы описался еще раз!), «сволочь» ответила на чистом русском:

— Не бей, грешник, а то воздастся тебе за муки мои!

Хлорофос, еще укачивающий опухший кулак, с удивлением отметил:

— Однако! Да он из наших! Может, из старообрядцев или белоэмигрантов: больно мудрено выражается!

— По-моему, у нас наметился конструктивный диалог с мутировавшим соотечественником, — подыграл Полковник легенде о русских корнях полузадушенного ангела. — Хлорофос, двинь-ка ему еще раз, чтобы вспомнил, как Родину любить, да грузите его в фургон: вертолет стоит под парами. Да поосторожней с крыльями: это вам не курица, не поломайте их ненароком!

Пока одетые в черное коммандос закидывали тело «мутанта» в машину, Полковник в последний раз окинул взором заливаемую дождем сцену только что произошедших событий. Когда его взгляд упал на статую Христа над входом в собор, он вздрогнул: на мгновение ему показалось, что вместо привычного худого бородатого лица, похожего на лицо употребившего хорошую дозу, ЛСД хиппи, на него смотрит корявая жабья морда. Поймав его взгляд, жаба ухмыльнулась и подмигнула. Полковник поморгал и стер воду с лица: наваждение исчезло.

— Поехали! — твердо скомандовал Полковник, у которого вдруг начали постукивать зубы: то ли от страха, то ли от холодного дождя, то ли от начинающейся малярии. Дело было сделано лишь наполовину, и его головорезам предстояла еще более трудная задача.


Аналитик в очередной раз пришел в себя. Сначала он ощутил запах. Запах напоминал впитавшуюся в ржавый металл бортов вонь рыболовецкого траулера. Интересно, куда он попал на этот раз? В Рай для эскимосов? Первое, что он увидел, когда наконец набрался смелости открыть глаза, была отвратительная змеиная морда с белым иероглифом на лбу, пристально смотрящая ему в лицо желтыми буркалами с черными вертикальными зрачками. Морду, кстати, можно было видеть благодаря мерцающему свету от грубо сделанной гирлянды из электрических лампочек, теряющейся в огромном пространстве воняющей рыбой пещеры.

— А знакомая у вас харя! — просипел наш герой задушенным голосом. — Вы случайно родственника недавно не теряли?

Рептилия издала злобное шипение, а кольца вокруг него сжались еще сильнее. Ребра Аналитика издали явственный треск, и он невольно застонал. Насчет родственников можно было бы и помолчать. Тут только он обратил внимание на то, что его голова зажата в непонятное пока приспособление. Но змеиная морда исчезла, и он увидел перед собой симпатичного блондина своего возраста с коряво сделанными щипцами знакомого фасона в руках. Вспомнив, когда и у кого в голове он видел подобный медицинский инструмент, он все понял, устало закрыл глаза и стал ждать предстоящей трепанации. Интересно, можно ли им сказать что-нибудь настолько обидное, чтобы они сгоряча сразу убили его, избавив от долгих мучений?

— Аа, вы пришли в себя, мой юный друг! — раздался знакомый скрипучий голос библейского пророка. — Очень хорошо! Для наших нужд вы должны быть в полном сознании. Вам будет интересно узнать, что этот праведник с каминными щипцами — не кто иной, как почивший от лучевой болезни жених вашей хорошей знакомой — Мари из Лиона.

Аналитик открыл глаза и еще раз посмотрел на своего палача. Никакого сочувствия в лице блондина он не увидел.

— Жан-Клод, — обратился Египтянин к голубоглазому потомку норманнов, — ваша невеста была в трудную минуту соблазнена этим неудачником. Мужайтесь: после этого она даже отказалась от возможности воссоединиться с вами на Земле! Да, да, и она, и ваша дочь Джеки, которую вы ни разу не видели, теперь могут вернуться в мирскую жизнь. Но вас там, дорогой мой, не будет! И все — благодаря вот этому типу!

«Тип» печально и беспомощно смотрел в ненавидящие пылкие глаза жениха, который пока так ничего и не сказал, а лишь поглаживал грубую поверхность кованого инструмента. Самым же смешным и печальным было то, что «тип» Аналитик прекрасно знал, как себя чувствуют обманутые мужчины, и потому, в другой ситуации, понял бы первого любовника Мари. Вместе с тем сочувствие имело свои границы, так как «измена» сероглазой француженки произошла, во-первых, после смерти красавца-моряка, а во-вторых, после смерти самой невесты.

— И вы уж не взыщите, мой юный друг, — опять обратился бывший жрец к Аналитику, — но всеми любимая мать-одиночка предала не только жениха, но и вас, причем, как это ни прискорбно, дважды.

Аналитик молчал.

— Не верите? — с удовольствием продолжал старый садист. — А я вам даже документик покажу!

И создатель избранной нации и обладатель птичьего носа действительно продемонстрировал «документик»: развернутый пергамент со светящейся подписью по-французски: «грешница Мари из Лиона».

— Как видите, все, что от нее требовалось, — это вернуть вас сюда, к тем, кто по достоинству оценит ваши энергетические возможности. Упрашивать долго не пришлось! Что ж, есть основания полагать, что она с успехом выполнила свою часть сделки.

— Никогда до конца не верил этой девке! — наконец выговорил с очень выраженным французским акцентом бывший жених и специалист по атомным силовым установкам.

Тут у моряка с разбитым сердцем навернулись слезы жалости к самому себе. Из-за спины звездострадальца Жан-Клода появился одетый в облачение еврейского жреца уже знакомый нам израильский техник по обслуживанию бомбы-«ковчега» с авиабазы в пустыне Негев. В его руках был прибор, издалека напоминавший вольтметр. И Аналитик даже догадывался, что именно тот собирался измерять. Резко заломило в висках: то ли змея вспомнила порубанную ангелами родственницу, то ли мозг не хотел превращаться в энергоблок. По лицу прошлась волна потревоженного чем-то затхлого воздуха. Где-то на периферии досягаемости электрических светильников Аналитик увидел изредка мелькающие крылья огромного махаона, уже знакомого по посещению Шеола.

И тут случилась первая неожиданность: по «документику» в руках Египтянина вдруг с хрустом и искрами прошла огненная черта, и он распался на несколько частей. Одновременно в загадочном помещении, воняющем тухлой рыбой, появился наш старый знакомый Уриэль. Законодатель с недобрым вопросом в черных глазах наставил на него горбатый птичий нос:

— Ну?!

— Она отказалась от заработанного, — сказал еще более поблекший Уриэль и бросил на пол спортивную сумку.

— С какой это матери? — вопросил Законодатель. — Ради него? — Он с недоумением показал длинным сухим пальцем в сторону Аналитика.

— По всей видимости, — подтвердил Уриэль. — Скорее всего ее замучила совесть.

— Надо же, — опять удивился Египтянин, — у нее таки есть совесть! Недаром, значит, и этот был в нее влюблен!

Аналитик, насколько позволяли змеиные кольца, скосил глаза: «этот» оказался Учителем, вернее, его бездыханным окровавленным телом с развороченным грубой трепанацией и последовавшими манипуляциями с щипцами черепом. У его головы шевелил окровавленными челюстями еще один махаон-людоед. Огромные мохнатые крылья бабочки подрагивали от удовольствия. Несмотря на серьезность собственного положения, у нашего героя навернулись слезы. Оставалось лишь надеяться, что Бог не забудет великого плотника своею милостью и сейчас и что он опять воскреснет.

Неожиданно помещение качнулось, как будто морской лайнер у швартовочной стенки. Поймав его удивленный взгляд, Египтянин довольно осклабился:

— Да-а, мой милый, а где, вы думали, мы находимся? Ищейки Михаила и иерархов все время искали не в том месте. Лучшее место для хранения «ковчега» оказалось именно здесь — в воздушном пузыре одной из трех рыб! Что, пованивает? Что поделаешь! Все великое немного попахивает: ничего, привыкают! Принцесса, и вы носик морщите? — обратился он к кому-то.

Аналитик опять, как мог, скосил глаза и увидел стройную красивую рыжеволосую девушку в длинном белом платье из тонкой шерсти, лежавшую связанной на кожистом, с живыми кровяными сосудами, качающемся полу. Рядом стоял украшенный золотом и золотыми херувимами деревянный ящик. Девушка лежала молча, смотря прямо перед собою и роняя крупные слезы. В ней Аналитик узнал ту, что на секунду проснулась, когда он опускался сквозь еврейский Рай — Шеол.

— Не надо, Вероника! То ли еще придется увидеть! — злобно и весело крикнул ей Египтянин и шумно высморкал свой пингвиний клюв.

И тут произошла вторая неожиданность: на стенке огромного рыбьего пузыря появилась красная линия, из которой потекли тонкие ручейки темной крови. Внезапно стенки разреза резко, как шторы, отдернули в стороны, и в помещение ввалились Михаил, Миссионер и несколько до зубов вооруженных ангелов. По их непрезентабельному виду было понятно, что пробираться им пришлось непосредственно через рыбьи внутренности. Аналитик было обрадовался возможности избавления, но, к его удивлению, Египтянин ни выказал ни малейшего признака расстройства. На его страшноватом лице играла все та же уверенная ухмылка все рассчитавшего сумасшедшего комбинатора. Последовала немая сцена. Михаил обвел помещение пристальным взглядом, останавливая его попеременно на изуродованном трупе Учителя, на загадочном ящике с херувимами, на скрученном огромным удавом и пытающимся подмигнуть Аналитике, на белом как мел Уриэле, на рыжеволосой девушке, лицо которой при виде ее отца — Миссионера — осветила очаровательная улыбка, и, наконец, на самом Египтянине.

— Что ж, — закончил сцену молчания Законодатель, — коль скоро все в сборе, позвольте мне наконец обнародовать некоторые свои пожелания! Надеюсь, ты не возражаешь, Михаил?

Михаил молча кивнул: он не возражал.

— Так вот, — продолжал Египтянин, — на протяжении последних двух тысяч лет, после того как у нас в Раю появился этот (тут он с отвращением ткнул пальцем в труп замученного Учителя), я с нарастающим чувством возмущения все ждал, когда же Создатель поймет, что он ошибся, и отменит свое решение пригласить сюда христиан — этих неблагодарных сектантов, предавших заветы — мои заветы! Все эти две тысячи лет я с болью смотрел, как число избранных, безоговорочно верящих в Закон, неуклонно уменьшалось, как на Земле самые грязные пороки, с которыми я безжалостно боролся, не жалея никого, даже самых близких, расцветали пышным цветом, как Рай заполнялся мерзкими отбросами, как Ад превращался из Геенны в какой-то санаторий для грешников, как здесь появились кульпиты и как, наконец, Шеол — пристанище для истинных избранных — стал переполняться. И вот наконец Создатель подсказал мне — пора опять вспомнить зарю истории! Пора опять, благословясь его именем, взять в руки старый посох! Пора опять вывести избранных на Дамасскую дорогу!

— Ну ладно, а бомба-то тебе зачем? — прервал монолог увлекшегося жреца Миссионер трезвым голосом видавшего виды психиатра. — К посоху привязать?

— Бомба, — перешел на менее пафосный тон Египтянин, — это, как было когда-то и с настоящим Ковчегом, не столько оружие, сколько средство достижения цели. Пока — пока — я не собираюсь ее взрывать, хотя сделать это в состоянии хоть сейчас (он показал на спеленатого Аналитика с короной из желтых алмазов на обритой голове и электрическими проводами, ведущими к деревянному ящику, и на чокнутого палача-блондина с щипцами). Благодаря Господу я наконец овладел секретом получения электричества и в этом измерении. Но я взорву ее, если не получу того, чего ожидаю!

— Ох и хорошо тебя укачало, когда ты младенцем плыл в корзине по Нилу! — неприязненно прокомментировал Миссионер.

— И каковы же твои ожидания, Законодатель? — спросил вояка Михаил — прагматичный, как Президент России.

Египтянин обрадовался конкретному повороту разговора и, как заправский террорист, начал перечисление:

— Христиане покидают Рай и больше здесь не появляются. Куда? Меня не волнует! Пусть повоюют с мусульманами! Эта планета — для избранного народа, она была нашей, пока этот не наплел Создателю своих сказок о любви и всепрощении. После этого я открою Шеол, и уже мои праведники будут жить здесь так, как было задумано многие тысячи лет назад. Ад станет опять тем, чем он должен быть. Если же Сатана откажется это сделать, мы объявим новую войну Падшим и соскребем с Пузыря всю накопившуюся дрянь!

— И ты уверен, жрец, что Создатель, Всемогущий и Всеблагий, именно этого хочет: вернуться назад на четыре тысячи лет? Ты его-то спросил?

— Я — его орудие!!! — истошно заорал Египтянин, выпучив сумасшедшие черные глаза. — Я говорю с ним каждую ночь!!!

— Каждую ночь ты, старая сволочь, мучаешь детей, включая и дочку этого ненормального с щипцами! — смог наконец вставить свои пять копеек Аналитик. За это змея так прижала его, что он покраснел, как рак, и задавленно захрипел в агонии. Бывший французский подводник вопросительно посмотрел на своего теперешнего работодателя. Работодатель старательно проигнорировал его взгляд. Этого, как показало ближайшее будущее, делать не следовало. Наступила еще одна пауза: требования террориста были озвучены, их надо было принимать, отвергать или начинать торговаться.

И тут произошла третья неожиданность. Разрез в стенке воздушного пузыря огромной рыбины, уже было затянувшийся и превратившийся в красный шрам, опять лопнул, и в него ввалился наш знакомый Хлорофос. Вид его был ужасен: черный комбинезон покрыт кровью и рыбьей слизью, шлем потерян, короткий ствол автомата необычного вида дымится. Откуда-то доносились глухие звуки огневого боя: по-видимому, опергруппа ГРУ, добравшись до «ближневосточной юрисдикции», таки нарвалась на превосходящие силы «мутантов» и испытывала определенные проблемы. Хлорофос ошалело осмотрелся, зафиксировал наличие «ковчега», понял, что достиг нужной точки, вспомнил проведенную в Афганистане молодость и, не став терять времени и репутации, разрядил в окружающих весь магазин. Но единственное, чего он добился, были несколько царапин на живых стенках рыбьего пузыря. Увидев такое дело, отважный десантник выдернул чеку из гранаты и с надрывом, как учили, крикнул:

— Сдавайтесь, с-суки!

Пока все присутствовавшие «суки» лихорадочно раздумывали, как бы им, небожителям, побыстрее сдаться одинокому воителю с Земли, произошла еще одна — почти последняя — неожиданность, и из воздуха материализовалась красавица Лена. Ее тут, как и спецназовца из Главного Разведывательного Управления, по-прежнему стоящего в позе статуи с гранатой, никто не ждал, а потому Египтянин, которому посмели уже дважды прервать кульминационный момент десятки лет готовившегося заговора, прорычал:

— А тебе что нужно, блудница?!

Блудница, не обращая на него внимания, стремительно подошла к жалким останкам Учителя. Ее прекрасное лицо покраснело, ноздри едва заметно шевелились от гнева. После этого она обменялась взглядом с не менее остальных удивленным ее появлением Аналитиком и наконец, не моргая, уперлась в черные сумасшедшие глаза Египтянина.

В следующее мгновение перед харей змеи, обвившей Аналитика, подпрыгнула неизвестно откуда взявшаяся уже хорошо знакомая нам жаба с ухмыляющейся рожей. Змея, не в силах справиться с инстинктивным позывом, оставила Аналитика и метнулась за наглым земноводным. Аналитик тут же освободился, метнул корону с желтыми алмазами в темноту, попал в махаона, издавшего странный пищащий звук, и бросился развязывать рыжеволосую красавицу-еврейку. Чокнутый жених Мари, уже не колеблясь, треснул Египтянина по лысой башке так, что по разлетевшимся в разные стороны кровавым ошметкам стало сразу и бесповоротно понятно: он уже никогда более не поведет избранный народ на новые подвиги во имя самого себя. Техник-израильтянин метнулся к «ковчегу», но прыгнувший откуда-то с потолка крыс Альфред вцепился ему в ухо. Техник заорал и забегал кругами по рыбьему пузырю, пытаясь отделаться от маленького, но упорного грызуна. Уриэль, попытавшийся помешать Аналитику спасти очередную девушку, получил от Михаила ногой по чувствительному месту, от чего у него выскочили глаза и покатились по кожистому полу. Деревянный гроб с термоядерной бомбой повышенной мощности, до этого спокойно стоявший на своем месте, вдруг поднялся в воздух. Все замерли.

Развязавший девушку Аналитик застыл, держа ее в мужественных объятиях. Бывший подводник Жан-Клод стоял с окровавленными щипцами над бездыханным Законодателем. Замерли Михаил и Уриэль. У всех ангелов торчком, как хвост у рассерженного кота, встали перья на крыльях. Техник-израильтянин был наконец оставлен в покое крысом Альфредом, который, сев тому на голову, тоже уставился на бомбу своими розовыми глазенками альбиноса. Глаза Уриэля, сделав большой круг, вернулись к хозяину, присевшему в позе вратаря, принявшего пенальти не на то место, впрыгнули обратно в черные глазницы и, провернувшись, тоже уставились на висящий посередине помещения «ковчег». Михаил странно, будто ожидая приказа, смотрел на Лену. Миссионер смотрел на свою дочку. Вероника смотрела на Аналитика. Аналитик смотрел на Лену. Время застыло.


Далеко-далеко от Земли, в десятках световых лет холодного и прекрасного космоса, в другом измерении, по ту сторону Альфы Центавра, на несколько секунд вспыхнуло новое солнце. Эту вспышку случайно увидел уже знакомый нам астронавт с Международной Космической Станции. Странно, но он оказался единственным свидетелем, увидевшим термоядерный взрыв. Его не увидели ни остальные члены экипажа, ни приборы самой станции, ни центры предупреждения о ракетном нападении на Земле. Никто, кроме него, не увидел и другого странного зрелища.

Насколько позволял иллюминатор несущейся возле щели между двумя измерениями станции, он увидел фигуры миллионов людей, медленно летевших куда-то. Некоторые были молоды, другие — постарше, одни были одеты в одежду кочевников, многие — в робы концлагерей. Но у всех у них были одинаково счастливо улыбающиеся лица только что проснувшихся после хорошего сна. Во главе этого невероятного исхода летела красивая рыжеволосая девушка. Лишь ее голубые глаза были печальными, как будто она оставила в Раю кого-то, достойного ее чувств. Все они были наконец свободны.


На другом конце вселенной, в стране с запоминающимся названием Ангола, под ослепительно жарким солнцем и ярко-синим небом тихо лежала покрытая клочковатыми кустами бескрайняя красная африканская саванна. Она была пустынна и прекрасна в своей почти абсолютной свободе от человеческого присутствия. Философ заметил бы, что подобная кажущаяся необитаемость является несколько странной для родины первого человека, и нашел бы в этом очередное диалектическое противоречие. Но философы редко посещали Анголу вообще и ее границу с Намибией в частности, справедливо предпочитая цивилизованный комфорт мест, более способствующих спокойному рождению мысли.

Ранним утром, когда жара еще позволяла быстрые движения тела, здесь прошла немногочисленная цепочка остатков древнего племени аборигенов. Во главе ее ступал пожилой, согнутый возрастом вождь с покрытым шрамами ритуальных насечек лицом, вооруженный тяжелым копьем из красного дерева и привязанным за кожаную бечевку револьвером типа «Наган», произведенным Тульским императорским оружейным заводом. Револьвер, в течение почти столетия лишенный необходимого ухода и смазки, давно не стрелял, да и не предназначался более для этого. Он достался предкам вождя от давнего белого друга — русского офицера и осколка великой в прошлом империи, искавшего здесь смысл жизни и ценные минералы, а нашедшего малярию и вечный покой. Умирая в горячечном бреду под куполом девственно сверкающих звезд, белый офицер не знал, что спустя десятки лет его правнук пройдет по этим же полюбившимся ему местам и что у него будет странное прозвище — Аналитик.

Несмотря на возраст, глаза вождя первыми увидели идущих по пустыне одетых в лохмотья белых людей. Это были красивая сероглазая женщина лет двадцати пяти и девочка лет одиннадцати с совершенно замечательными смеющимися ярко-синими — наверное, как у ее отца — глазами. По всей видимости, они оказались здесь недавно, так как их кожа не успела сгореть на солнце, а ноги исцарапаться в кровь. К большому удивлению старого и мудрого вождя, женщина говорила на его языке. К большому удивлению самой женщины, ответив ему, она вдруг поняла, что теперь знает все земные языки. Тем не менее, когда вождь, давший им напиться из потрепанной пластиковой бутыли, спросил, как и почему они здесь оказались, сероглазая девушка сказала лишь одно слово по-французски: «Analyste». А потом, подняв к небу плачущее, но счастливое лицо, изо всех сил еще раз крикнула: «Analyste!» Она ошиблась, благодаря любимого мужчину, но ошибка была искренней и простительной. Та, которая вернула их на грешную Землю и наконец дала ее дочери глаза, нисколько не обиделась. За тысячи лет она все же научилась понимать, любить и прощать.

Эпилог

В этот же день на Земле произошло немало странных и во многом необъяснимых вещей.

Статуи Иисуса в христианских храмах по всему миру заплакали кровью, подлинность которой удостоверила экспертиза. Кровь действительно была человеческой, причем принадлежала одному и тому же человеку. Анализ ДНК впоследствии показал его несомненное ближневосточное происхождение. Спустя несколько часов кровь перестала сочиться из глазниц статуй. Но когда по призыву священников народ заходил в церкви на службу, статуи начинали кровоточить опять. Службы были вынужденно прекращены. Прихожанам посоветовали молиться у себя дома. Спустя месяц они уже не могли вспомнить, зачем для общения с Богом им были нужны посредники.

Стена Плача на Храмовой горе в Иерусалиме треснула сверху донизу. Из огромной трещины, к изумлению молившихся там правоверных евреев, выкатился шар, зеркально отражающий все окружающее. Еще более удивительным оказалось то, что смотревшие на свое отражение евреи увидели в шаре себя, но в арабских одеждах. То же самое происходило и с арабами: из шара на них смотрели они же, но с пейсами и в смешных шляпах. Два народа, потратившие столько времени и сил на ненависть друг к другу, по счастью, поняли посланный кем-то намек. Через три месяца на Ближнем Востоке было создано единое государство Израиля и Палестины, и наступил долгожданный мир.

В полдень этого же дня начальник Главного Разведывательного Управления Генштаба России в бессильном отчаянии сидел за своим столом, думая о том, как же найти потерянную евреями царь-бомбу. При этом он тупо смотрел на портрет Президента России, висящий на стене напротив. Неожиданно Президент ласково подмигнул едва не умершему от неожиданности генерал-лейтенанту и приятным женским голосом сказал: «Задание выполнено, бомбы больше нет!» Насколько известно, это был единственный случай в истории человечества, когда портрет хоть какого-то национального лидера из числа миллионов подобных украшений, висящих на стенах по всему миру, принес хоть какую-то конкретную пользу. Начальник ГРУ успел передать благую весть по команде до того, как умер от разрыва сердца. Его подчиненные сомневаются, что он попал в Рай.

Вскоре после вышеупомянутых событий в одном из университетов Европы появилась лингвист выдающихся способностей. Несмотря на свою молодость, сероглазая красавица-профессор в совершенстве владела всеми известными земными языками. К удивлению жителей университетского городка, теми же способностями обладает и ее дочка-подросток, унаследовавшая от мамы также и редкую привлекательность. Спустя два года профессор, предпочитавшая отзываться на имя Мари, и ее повзрослевшая дочь представили миру сенсационную научную работу. В ней они описали праязык, на котором, по их утверждению, Бог говорил с первым человеком. Самым замечательным стало то, что найденный ими язык действительно понимает каждый житель Земли. Говорят, что им собираются вручить Нобелевскую премию мира. Несмотря на многочисленные предложения, профессор Мари пока не вышла замуж. Ее любимое, помимо лингвистики, хобби — рассматривание звезд в большой телескоп. В этом увлечении есть лишь одна странность: огромный прибор всегда направлен на один и тот же объект — ничем не примечательную звезду в созвездии Центавра.


Спустя несколько часов после своего появления уже упоминавшийся уникальный зеркальный шар раскололся надвое, и в нем нашли молодого человека лет тридцати европеоидной расы, находящегося, по всей видимости, в состоянии глубокой комы. Нашедшие его евреи поначалу решили, что это — Мессия. О том же подумали и представители христиан. Правда, потом оказалось, что у найденного коматозника вполне современные зубные пломбы. Немалое удивление вызвал и антикварный пулемет «МГ34» немецкого производства, бывший с ним в шаре, на пулях в патронной ленте которого были обнаружены следы непонятной субстанции органического происхождения. Малейшей частицы вещества оказалось достаточно для полного излечения широкого круга злокачественных опухолей. После долгих теологических споров представители иудейской, христианской и мусульманской конфессий поделили пулеметную ленту на равные части и стали выставлять ее для целования и прикосновения верующими в своих храмах и местах вероисповедания. Поцеловавшие ее и исцелившиеся очевидцы утверждают, что вкус субстанции напоминает свежую клубнику с примесью перечной мяты. Может быть, они и правы.

Помимо пулемета, на молодом человеке были найдены механические часы уникальной работы с венчающим их желтым алмазом высочайшего качества. К изумлению специалистов, часы не могли показать двенадцати, так как были рассчитаны на сутки из двадцати часов. Не было понятно и фазы каких трех лун должны были показывать дополнительные функции. И уж совсем непонятным оказалось предназначение некоего инструмента, каким-то образом связанного с алмазом. Совершенно случайно выяснилось, что часы издавали мелодичный звон и стрелка на непонятной шкале достигала предела, когда их подносили к лежащему в коме владельцу.

Никакие попытки вывести загадочного человека из его бессознательного состояния пока не привели к успеху. Он по-прежнему находится в тщательно охраняемой палате Центрального военного госпиталя в Тель-Авиве, рядом с которой постоянно дежурят священники, представляющие основные религиозные конфессии. Они находятся в непрерывном бдении и молитвах за его здоровье. Молитвы, должно быть, помогают: у него ни разу не было ни пролежней, ни проблем с сердцем, почками или другими органами. Другим свидетельством Божественного вмешательства религиозные очевидцы считают необычное свечение вокруг головы молодого человека, которое особенно хорошо видно в темные ночи после полнолуния. Хотя он явно никогда не подвергался обрезанию, медицинские сестры из израильской армии жалеют его и считают очень симпатичным. Некоторые из них шепотом рассказывают, что он улыбается, если ему на ухо тихонько сказать одно женское имя. Однако, несмотря на эти слухи, никто пока не смог назвать этого имени. Будем надеяться, что он назовет его сам, когда наконец проснется.


Октябрь 2002 — Август 2003 г.

Киев — Москва — Лондон — Бостон

Загрузка...