Джильда Муза МАКС

Сердце бешено колотится, в висках стучит, капли пота стекают со лба, на какой-то миг повисая на бровях, волосы спутаны. Он бежит, вернее, рывками несется от куста к кусту, бросок — и он застывает в кустах, потом снова отчаянный бег по траве, мимо дорожки, усыпанной галькой. Будь на нем мягкие мокасины, он ступал бы по-кошачьи бесшумно. А он бежит в сандалиях, перехваченных спереди ремешком, и малейший треск сухого сучка заставляет его застывать в неподвижности. Еще вчера ночью он мирно гулял по лугам. Но было ли то явью? Сердце колотится о. ребра, пот струей катится по спине, тонкая майка прилипла к телу. Коттеджи утопают в тени гигантских олеандров. В зыбком свете луны, словно в глубине сцены, виднеется бело-голубой фасад. Луну заволакивают облака, но его самого куда сильнее опутал клубок сомнений: бежать… но куда? Спасибо тебе, Роланд, что ты меня предупредил. А, впрочем, за что же, собственно, благодарить? За торопливые слова: «Беги, Макс, беги, тебя решили убить»? При этом он дрожал, словно плющ, обвивающий стены, и всем телом прижимался к двери, как бы опасаясь, что ее внезапно могут распахнуть и тогда все увидят, что он, Роланд, встретился с ним в час ночи.

Макс задыхается, в горле жжет, все сильнее подступает тошнота, бежать дальше нет сил. Он останавливается у большого круглого миртового куста и хватается за шею: прожилки на ней пульсируют так сильно, будто сердце стучит здесь, прямо под кожей, а не в грудной клетке. Если бы не страх и неимоверная усталость, он готов был взвыть, уподобясь смертельно раненному зверю, в бок которому вонзилась стрела. А ведь всего полчаса назад он блаженно спал на своей узкой кровати, накрывшись простыней. Ему снился чудесный сон: будто он за несколько тысяч италир купил старинную библиотеку на холме и теперь любуется ею. А за окном шелестели листья платана, и в комнату проникали звуки музыки, баюкая его сон словно плавное скольжение качелей.

Шум в висках немного стих. Макс выглянул из-за миртового куста, пытаясь определить, куда бежать дальше — длинная дорожка справа минут за двадцать приведет его к ограде, но хруст гальки будет отчетливо слышен в ночной тишине, даже если идти босиком; слева же, почти сразу за тропинкой, начинается густой лес. Правда, чтобы добраться до заграждения, ему придется переплыть через озеро, а это займет не меньше часа. И все же осторожности ради он предпочел именно этот вариант — так безопаснее. Он вновь приподнялся, но в тот же миг в ближайшем коттедже зажегся свет; его отделяли от коттеджа каких-нибудь десять метров.

Макс молниеносно спрятался за куст, а затем пополз в густую траву под надежной защитой тени от мирта. Он ползет, словно хромая собака: в правой руке зажаты сандалии, и он не может опираться о землю обеими руками. Нет, его даже с собакой нельзя сравнить. Если собака никого не кусает, не портит ковры, не пачкает на полу и не ворует оставленное в кастрюле мясо, то ее никто не станет убивать только за то, что она собака. Это же нелепо. А его хотят убить лишь за то, что он существует и одним этим мешает кое-кому обделывать свои делишки. Трусы, подлые, низкие трусы!

Распахнулось окно, и в проеме возник чей-то силуэт. Maкс различает даже, как поблескивают стекла очков. А, это Деана, главный врач Генетического центра. Ему не спится, он смотрит в небо, на подернутую облаками луну. Он повернулся, потер лоб. Сутулый, с одутловатым морщинистым лицом, он кажется еще старше в косом свете луны, прочертившем глубокие темные полосы у глаз и над подбородком. Понятно, почему ему не спится: должны же у него сохраниться остатки совести — ведь это не шутка убить человека или, на худой конец, принять решение о его смерти. Под старость остаются хотя бы угрызения совести, видно, они-то и мучают сейчас Деану, раз он не в состоянии безмятежно спать после того, как полчаса назад вынес смертный приговор. Он никак не отходит от этого проклятого окна. Из-за этого он, Макс, не может подняться. Стоит ему выйти на тропинку, как этот убийца Деана заметит и узнает его. А если даже не узнает, то сразу заподозрит, что кто-то пытается бежать, а этим «кто-то» может быть только Макс. И тогда Деана поднимет тревогу, сторожа бросятся в погоню, ловушка захлопнется и ему, Максу, придет конец.

Сзади послышались шаги, скрип гальки, мужские голоса. Если они увидят, что он прячется за кустом, то, само собой разумеется, спросят, что случилось. Возможно, они тоже входят в совет семи, который решил умертвить его (четырьмя голосами против трех). Тогда они сразу поймут, что он знает и решил спастись бегством. И в довершение всех бед Деана не отходит от окна — в лунном свете его серое лицо кажется маской покойника.

Макс поднимает голову, темное облако на миг обволакивает коттедж, силуэт Деаны, миртовый куст, дорожку. Шаги приближаются, вот они уже совсем рядом.

— Черт побери, какая темень! Почему они не зажигают фонари?

— В районе коттеджей свет выключают ровно в полночь. Вероятно, из романтических побуждений.

«А, это Реверси и Пинкотти, ассистенты кафедры биохимии».

— Либо из соображений экономии, дорогой Пинкотти. Здесь, как видно, экономят на всем, даже на времени.

Шаги постепенно удаляются, хруст гальки становится слабее.

Впрочем, Реверси и Пинкотти прибыли в центр всего две недели назад, они не входят в совет семи.

Облако ширится, растет, за несколько секунд он сможет перебежать через дорогу и спрятаться за первым же кустом. Только бы Деана отошел от окна. Но он словно прилип к нему. А сейчас он, кажется, поднял руку и поднес ее ко лбу. Макс с трудом различает силуэт Деаны, а ведь он отчаянно напрягает зрение. Так неужели Деана, который даже не подозревает, что он прячется рядом, в кустах, может увидеть его? Ждать дольше немыслимо — облако может исчезнуть так же внезапно, как надвинулось, и вновь нестерпимо ярко засверкает луна. И тогда ему не удастся перейти на другую сторону, хотя дорожка неширокая, всего каких-нибудь метра четыре. Долго еще этот Деана будет торчать у окна, точно часовой?

Раньше Деана казался ему строгим и решительным, но в глубине души добрым и великодушным. А этот великодушный человек осудил его на смерть, даже не посчитав нужным допросить. Как плохо он, Макс, знает людей! От скольких иллюзий ему еще предстоит избавиться?..

Рядом протяжно застонала птица. Хоть бы все птицы в ночном лесу вдруг застонали и закаркали, заглушив шум его шагов по предательской гальке!

Настал момент действовать.

Макс приподымается на локтях и, по-прежнему сжимая в руке сандалии, встает во весь рост. У края тропинки он останавливается и в последний раз окидывает бдительным оком коттедж — его фасад и окна утопают во тьме. Макс с величайшей осторожностью ступает босыми ногами по гальке; под порывами ветра шелестит листва робиний и орешника; теперь его защищает одйо только облако, секунда-другая — и густой лес надежно укроет его и поведет за собой до самого озера.

Когда до спасительных кустов оставался всего метр, дорогу внезапно залило слепяще-ярким светом. Макс инстинктивно прыгнул через канавку и спрятался в диком орешнике. Тихо. Деана не окликнул его, скорее всего он йообще ничего не заметил. Снова застучало в висках и бешено заколотилось сердце, но еще яростнее, еще настойчивее бьется одна мысль: бежать, скорее, скорее, если он хочет остаться в живых.

Да, но у него есть преимущество: пока никто не знает о побеге, никто его не преследует. Макс немного успокаивается. За несколько часов он почти наверняка сумеет выбраться за ограду и скрыться либо в одном из ближайших селений, либо в городе. Если в Генетическом центре. все спят, то его преимущество во времени перед потенциальными преследователями будет весьма существенным. А раньше чем эти негодяи сообразят, что он удрал, какой-нибудь ранний турист или шофер грузовика уже подвезет его до города.

Приободрившись, Макс не спеша двинулся к озеру по мокрой от росы траве. Потом сел на камень и надел сандалии. Узкие тропинки змеятся в густом кустарнике, и он боится, как бы не сбиться с пути. Когда он вышел на опушку леса и увидел озеро, по воде вдруг пробежали белые полосы — ну и луна сегодня! Нет, то не луна, а лучи прожектора! Они безжалостно вонзаются в воду, словно кинжалы в тело жертвы, скрещиваются, разрубают тьму, а луна, эта продажная тварь, спотыкаясь, бежит им на помощь. Значит, Деана что-то заподозрил и принял меры! Быть может; на берегу кто-нибудь притаился в кустах, возле прожекторов? Иначе зачем их вдруг зажгли ночью? Макс осторожно, стараясь слиться с кустарником, повернул назад. Каждый шаг — это победа, раз его не прерывают голоса, чужие шаги, выстрелы. Они, видимо, подозревают, что он решил бежать, однако еще не обнаружили его исчезновения. Впрочем, они знают, что кратчайший путь к заграждению лежит через озеро, и поэтому предосторожности ради решили осветить его прожекторами. Но он перехитрит их — пересечет лес, держась левой стороны, и выйдет на левый берег, где сразу же за холмом начинается заграждение. Вряд ли они поставили охрану вдоль всей ограды. Разве что… Нет, нет, они не могли вызвать из города наряд полиции. Им пришлось бы сообщить причину, а на это они не пойдут.

Макс чувствует себя сейчас гораздо спокойнее и увереннее. Он углубляется в чащу; ветер шелестит в листве, заглушая звук его шагов, густые кроны деревьев надежно укрывают его от преследователей. Время от времени вдали голубоватой полоской блеснет озеро и снова исчезает.

Теперь он уверен, что его никто не отыщет. Он ощупывает рукой слегка раздувшийся задний карман. Хорошо, что он прихватил это с собой…

«Тебя хотят уничтожить, убить… Беги, Макс, беги. Возьми пистолет, защищайся, если тебя обнаружат».

Но он откроет огонь лишь в крайнем случае. Когда кончится этот лес?! А может, лучше, чтобы он вообще не кончался?

— Кто идет? — раздается из темноты.

Макс бросается в сторону, спотыкается о камень и падает, оцарапав щеку о колючий куст. Шаги приближаются. Макс вскакивает, хочет бежать, но его настигает голос:

— Чего ты испугался, Макс?

Макс попятился назад, сунул руку в задний карман.

— Пропусти меня, не то…

— Что с тобой, Макс? Это же я, Антонио, ты разве меня не узнаешь?

— Не приближайся!

— Хорошо, хорошо. Но чего ты боишься?

«Значит, Антонио ничего не знает. Вероятно, он отправился в ночной обход, прежде чем его успели предупредить».

Антонио ни о чем не подозревает, он совершает обычный ночной обход. Странно, что он, Макс, не признал его по характерной мохнатой шапке. Сколько раз прежде, когда он поздним вечером выходил погулять, они усаживались с Антонио на камень, сторож раскуривал свою пенковую трубку, и начиналась неторопливая беседа. Ему двадцать лет, а Антонио — пятьдесят. Сколько интересного рассказал ему Антонио, особенно о травах и растениях. И если он, Макс, научился различать цикорий, вербену, цикуту, вьюнок, лютик, то это только благодаря Антонио. А теперь он чуть было не…

— Видишь ли, Антонио, мне стало нехорошо, я испугался…

— Если тебе плохо, почему же ты не остался дома?

— Мне захотелось подышать свежим воздухом, а потом я сбился с пути, но теперь, прошу тебя, уйди, я хочу побыть один.

— Что же тебя могло испугать, Макс? Раньше ты ничего не боялся.

— У меня закружилась голова. Но все прошло. Отойди в сторону, дай мне пройти.

— Пройти? Куда ты собрался, Макс? Ведь тебе худо…

— Было. А теперь я чувствую себя отлично. И не смотри на меня так.

Поддайся он приступу безумного страха, и Антонио валялся бы сейчас в траве мертвым. Он не должен думать, что все уже знают, что все против него, Макса. Он, которому никогда в жизни не приходилось защищаться, отныне должен защищать ото всех свою жизнь.

А вдруг Антонио знает и лишь притворяется? Что, если он хочет задержать его разговорами, пока не подоспеют остальные?

Макс подскочил к Антонио, схватил его за плечи и стал яростно трясти.

— Признавайся. Мне все известно.

Сторож задрожал от страха.

— Что ты, Макс? В чем признаваться?

— Я пристрелю тебя как собаку, если ты не скажешь всю правду.

— Да ты рехнулся, Макс! За что ты хочешь меня убить? Что я тебе такого сделал?

— Скажи мне, только не лги, в котором часу ты вышел из дому?

— В одиннадцать…

— Тебе кто-нибудь звонил?

— Никто…

— Как я могу проверить, что ты вышел из дому в одиннадцать часов?

— У меня в кармане расписание дежурств. Я каждый раз пробиваю время ухода и возвращения.

Электрочасы не лгут: 22 часа 59 минут. В это время совет семи еще заседал в конференц-зале. Антонио действительно ничего не знает.

— Прости меня, Антонио. Прощай.

— Макс, но почему вдруг…

— Поклянись, что ты никому не скажешь, что видел меня.

— Клянусь. Но объясни, почему…

— Моя жизнь в опасности. Больше я ничего не могу тебе сказать, да и не знаю. Если ты будешь молчать, мне, скорее всего, удастся спастись. А если ты проговоришься, меня ждет смерть.

— Ты любишь шутить, Макс. Придумал себе приключения, какие-то опасности. А все потому, что ты слишком много читаешь. Вечно сидишь за книгами. Я всегда говорил, это до добра не доведет, ты…

Но Макс уже скрылся в кустах. Антонио его не предаст, он добрый верный друг. Однако разве доброта не переходит порой в недомыслие, а верность — в чрезмерную доверчивость? Если Антонио решил, что он сошел с ума, то, чего доброго, ему может взбрести в голову предупредить докторов и самого Деану, что надо спасти бедного мальчика. Нет, скорее всего Антонио сохранит тайну, очевидно, он все понял, а может, даже все уже знал и просто притворялся. С какой целью? Да чтобы он, Макс, мог спастись бегством.

Бежать, вырваться из этой невидимой паутины, избавиться от давящего страха и надежд, мгновенно сменяющихся подозрениями. Теперь он знает, что значит вздрагивать при каждом шорохе, при шелесте листвы, при малейшем неосторожном шаге.

Бесполезно ломать себе голову, знает Антонио или нет, выдаст он его или промолчит, опасность исходит от других, и прежде всего от сторожей большой ограды. Конечно, лучше бы этой крайне нежелательной встречи не было, но если она все-таки произойдет, он сумеет постоять за себя.

Он снова нащупал пистолет в заднем кармане. Эта маленькая плоская штуковина порождает в нем чувство горькой уверенности в своей способности защищать собственную жизнь даже ценой чужой жизни. А ведь Деана, да, да, именно Деана, воспитывал его в духе благородства и справедливости, в духе доброжелательности к другим. Но разве сам Деана не показал себя неблагородным и несправедливым? Поэтому он, Макс, имеет полное право не щадить своих преследователей. Подставлять другую щеку, когда тебя бьют, не только глупо, но порой и бесчеловечно. Если тебе нанесли оскорбление, то повториться это не должно. Впрочем, разве сейчас можно говорить об оскорблении? Разве покушение на его жизнь можно сравнивать с обидой, сколь бы тяжкой она ни была?

Нет, он имеет моральное право и просто на защиту — бегство и на крайнюю меру — убийство во имя самоспасения.

Над его головой колышутся ветви, от резких порывов ветра срываются и падают наземь листья, и на востоке уже занимается заря. В гнездах зашевелились птицы, где-то вдали запел петух.

Макс шагает в постепенно редеющей тьме, и с каждым шагом растет надежда, что на рассвете он доберется до подножия холма, где как-то во время прогулки он обнаружил небольшую пещеру и замаскировал вход в нее ветками. Там его ждут книга и начатая пачка печенья. Там он отсидится до наступления ночи, а потом одолеет холм, заграждение с колючей проволокой и вырвется на свободу, наконец-то вырвется на свободу…

Двойная спираль, каждое кольцо в цепи — двойная спираль, черная и белая, а цепи, словно жала змей, тянутся от огромного сосуда. А может, это вовсе и не спирали, а две змеи, одна черная, другая белая. Нет, то не змеи, а цепи, образующие два завитка. Оба они уходят куда-то в бесконечность от прозрачного сосуда, в котором бурлит похожая на желатин жидкость. В сосуде, а может над ним, клубится темно-серое облачко, и от него протянулась двойная цепь, черная и белая, словно дорога, уходящая вдаль, и невозможно даже вообразить, где она кончается. Прозрачный сосуд, и от него спиралью змеятся дороги-цепи.

Двойное кольцо, и на него нанизывается еще черное и белое, и еще. Десятки, сотни цепей сбегают вниз, тянутся вверх, влево, вправо, насколько хватает глаз. И между каждой цепью — пустое пространство, крохотное и одновременно необъятное. Разве пространство может быть крохотным и в то же время необъятным? Но он же отчетливо видит и каждое кольцо в отдельности, и всю необъятную махину цепей, берущих свое начало в сосуде, вечном источнике жизни. Ничто не создается, ничто не уничтожается. Но если ничего не создано, то зачем же уничтожать его, Макса? А если ничто не уничтожается, то к чему было его создавать? Что, если он вообще не был создан и, следовательно, не поддается уничтожению? И если все-таки создан, то кем и для чего?

Нуклеиновая кислота, хромосомы, рибонуклеиновая кислота, биосинтетин, гены, метаболические реакции, цепи… кровь, нервы, костяк, мускулы, ногти, волосы, цепи, которые генетически умножаются, новые цепи, параллельные первым, смыкаются с вертикальными цепями, образуя бесконечную решётку, черную и белую, черную и белую… Непонятно, как они могут быть параллельными и одновременно исходить из одной и той же точки, из сосуда жизни? Он протягивает указательный палец к этой решетке, хочет проверить ее прочность, палец вонзается в сплетение колец. И сразу же цепи сомкнулись вокруг костяшек пальцев, запястья, локтя, обвились вокруг спины. Вот они уже обхватили его руки, ноги, сжимают тело все сильнее, все неумолимее.

Но кто-то в белом халате подходит к сосуду и обеими руками начинает вычерпывать из него желатинообразную массу. Цепи лопаются с адским треском, разрывая ладонь, руки, ноги, все его тело. Он, Макс, больше не существует, но почему-то отчетливо сознает это. Деана, да, да, это Деана безумными глазами глядит в небо, ищет луну, но и она исчезла, растворилась во тьме. Ничего, кроме безбрежной тишины и тьмы, — если только тьма еще существует, черная точка в пространстве, готовая в любой миг взорваться пистолетным выстрелом…

Где-то совсем рядом грохнул выстрел. Макс вскочил и ошалело уставился в темноту. Значит, он жив, жив. А цепи, а жидкость в сосуде? Новый выстрел… Ружейный. Его нашли и хотят запугать. Но зачем им было стрелять? Они преспокойно могли убить его во сне, беспомощного, неспособного сопротивляться.

Впрочем, разве Деана уже не умертвил его, вычерпав из сосуда жидкость и разрушив цепи жизни? Умертвил его во сне, точнее в сновидениях, если верно, что раньше он видел сны, а теперь проснулся. А может, наоборот — прежде он бодрствовал, а теперь грезит наяву? Он вконец запутался.

— Посмотри-ка, он рядом.

Незнакомый голос звучит спокойно, уверенно, словно преследователь окончательно убедился, что добыча у него в руках.

Так, значит, все кончено, его нашли.

Выйти и сдаться? Покорно, без всякой борьбы? Сколько их? Пистолет — жалкая игрушка в сравнении с их оружием. А может, лучше вступить в переговоры? Но захотят ли они его выслушать?

— Возьмем ее живьем?

«Почему «ее», а не «его»?»

Голоса звучат совсем близко от его замаскированной ветками пещеры.

— Какая маленькая нора!

— Она выбежит вон отсюда!

Это же голоса трех сыновей химика Бальдинелли! Они пщут не его, а лисицу, за которой безуспешно охотятся каждое утро. Вероятно, они обнаружили поблизости ее нору. Что, если они начнут рыскать вокруг и увидят пещеру? Надо затаиться и терпеливо ждать — густой кустарник у входа в пещеру надежно укроет его. В пещере темно, снаружи проникает лишь бледная полоска света. Мальчишки, наверно, притаились сейчас у норы.

— Ее нужно выкурить. У тебя есть спички?

— Да, но где взять бумагу?

— Наломай побольше веток.

— Они мокрые.

— Тише вы, лису спугнете.

— Ей все равно не удрать. Ведь мы стережем вход.

Один из мальчишек подобрался к самой пещере, ломает сухие ветки. Затрещали брошенные в костер ветки и сучья. Если сейчас выстрелить, решат, что это стрелял охотник. Но сумеет ли он застрелить всех троих? Кто-нибудь из ребят наверняка убежит и поднимет тревогу. А главное, на его совести будут три жизни. Вот до чего довел его Деана! Впрочем, сам-то господин профессор, верно, уничтожил не трех человек. А может, он, Макс, его первая жертва?

Тень у входа в пещеру заколыхалась. Слышно было, как мальчуган обломал, ветку у самого входа.

— Марио, хватит, огонь и так разгорелся на славу.

Тень удалилась, в пещеру вновь ворвалась полоска света.

— Приготовьте сеть, ей придется вылезти, не захочет же она сгореть живьем.

— Вон она, держите, набросьте сеть!

И сразу же горестный крик:

— Удрала!

Макс отер пот со лба, обессиленный, прижался к стене. И он тоже лиса, которую ищут, хотят выкурить из убежища. Нет, он даже не лиса, хитрая и ловкая, а пугливый заяц, которого неотступно преследуют и хотят подстрелить.

Дождавшись, когда все вокруг стихло, Макс приник глазом к расщелине. По всей вероятности, сейчас часов шесть-семь вечера, до наступления ночи ждать осталось не так уж долго.

Прекрасный зеленый холм, ты стал местом ловушек и опасностей, холм, мирно опочивший на равнине, ты грозишь мне смертью из засады. Каждая травинка, каждый цветок кажутся сейчас глазами врага, выслеживающего меня во тьме…

Почему так громко стучит сердце? Уймись, глупое, не бойся. Они ищут тебя у заграждения, у бесконечно длинной ограды. И эта бесконечность спасет тебя — встреча со смертью не состоится. Прекрасный холм, ужасный холм, прощай!

Преодолеть ограду оказалось не таким уж сложным делом. Полная и чистая июльская луна покорно светила ему, пока он карабкался наверх и, до крови обдирая ладони, спускался вниз. Ей он посвятит свое лучшее стихотворение, потом, когда минует опасность. Он уже давно пишет стихи, но никто об этом и не подозревает, да он и сам порой стыдится своих ребяческих восторгов. Кто в наше время читает стихи? Поэзия умерла, высохла в плетеных пыльных переплетах, в рассохшихся книжных шкафах. Никто не прикасается к пожелтевшим страницам, разве что отдельные чудаки, вроде него, Макса. Кому в наше время нужны послания человеческой любви? Да и заслужили ли земляне его любовь? Скорее, ненависть. Все до одного? Или только те семеро, вернее, четверо убийц, что осудили его на смерть? Четверо из семи. Значит, и на Земле еще есть люди, достойные этого высокого имени.

Поднятый вверх указательный палец, и шофер Государственного центра снабжения молоком и молочными продуктами резко притормозил свою гигантскую турбомашину.

— Куда?

— В Милан.

— Садись.

На вид ему лет тридцать, лоб прорезала глубокая морщина, щеки запали, под живыми черными глазами темные круги. Время от времени он зевает во весь рот, протяжно, со смаком.

— Спать хочется?

— Зверски.

— А меня мучит голод.

— Голод?

— Да, чертовски хочу есть. С утра во рту маковой росинки не было.

Не грех солгать, да и можно ли назвать едой пачку витаминного печенья?

— На, возьми, Мариза каждое утро накладывает в корзину столько всего, словно я собираюсь на Луну. Восемь бутербродов — ни больше, ни меньше. И бесполезно спорить. «Лучше взять лишнее, чем недобрать», — говорит она. Ешь.

Макс жует бутерброд медленно, неторопливо, но если бы не эти дурацкие правила приличия, он бы проглотил его в один присест. До чего вкусен свежий мягкий хлеб! Он изысканным жестом стряхивает с брюк крошки, но вот съеден третий бутерброд, четвертый…

— Пожалуй, хватит, не то тебе ничего не останется.

— За меня не волнуйся. Мне до того спать хочется, что кусок в горло не лезет. Я всю ночь глаз не сомкнул. Дочка ревела до самого утра. А потом только задремал, задребезжал будильник. Даже побриться не успел.

— Э, я тоже. Понимаешь, прибыла телеграмма из Милана — бабушка заболела. Пришлось сразу же отправляться в дорогу.

— Почему же ты не поехал поездом?

— В моем селении первый поезд останавливается только в шесть. Вот я и предпочел воспользоваться автостопом.

— А-а-а-а-а-а…

На этот раз зевок был особенно продолжительным и сладким — если уж поспать нельзя, то хоть позевать вволю.

— Как тебя зовут? Меня — Джанни.

— А меня Макс.

— Иностранец?

— Нет, итальянец.

— Почему же тебя назвали Максом?

— Э, кто знает. Впрочем, имя как имя, не хуже других.

— Так вот, я Джанни Торризи. А ты?

— Макс.

— Это я уже понял. А фамилия?

— Фамилия… Зачем тебе, собственно, это знать?

— Да так, к слову пришлось. Но если не хочешь, не говори. Надеюсь, ты не выблюдок?

Макс не знает, что такое «выблюдок», но догадывается.

— Моя фамилия — Деана. Макс Деана, — выпаливает он первое, что пришло ему на ум. Хотя нет, он не случайно вспомнил именно этого человека, самого близкого и самого ненавистного.

— Деана… Деана… Знакомая фамилия. Может, я ее в газете встречал?

— В Италии полно Деан. У меня самого восемь братьев, у моего отца, Витторио Деана, — двенадцать. Так что,«видишь, сколько у меня дядьев, а у каждого из них в среднем пять сыновей. И это только в нашем селении.

— Где оно?

— Там, за холмами… Ото, какой шикарный элиспидер! Когда кончу учиться, непременно куплю себе такой же.

— Послушай, ты машину водить умеешь?

— Приходилось.

— Тогда подмени меня. Мне бы соснуть хоть полчасика. Иначе не выдержу. А-а-а-а-а-а…

— Говорят, что это рискованно.

— С чего вдруг?

— У меня с собой нет прав.

— Велика важность. Главное, водить машину можешь? Восемнадцать тебе уже исполнилось?

— Конечно.

— Так в чем же дело? Пойми, если я опоздаю, придется платить штраф. А я больше не могу, глаза слипаются. Всего-то минут на пятнадцать.

Он притормозил, они поменялись местами. Макс нажал кнопку, и машина вновь помчалась по автостраде. Через спущенное окошко в кабину залетает прохладный утренний ветерок и приятно обвевает лицо. Как это чудесно, вести по глассасфальту турбомобиль, везущий в Милан молоко и молочные продукты! Скорости переключаются автоматически, огромные шины способны выдержать невероятные нагрузки. Да, этим мастодонтом управлять легче, чем малолитражкой, которой Деана иногда позволял ему пользоваться. Опять Деана! Пора бы уже выкинуть его из головы. Его, Макса, ждет пятнадцатимиллионный город, в котором он непременно найдет себе работу по вкусу.

Мимо проплывают деревья, кусты, небоскребы, машина беспрекословно повинуется воле автомата, ему остается лишь следить за сигнальной лампой… Высоченные колокольни возносятся прямо к небу, и в воздухе плывет металлический перезвон, поют колокола, записанные на пленку. А ведь много веков назад звонари и в самом деле звонили в большущие бронзовые колокола: дин-дон, диндон, звуки растут, ширятся, нагоняют турбомобиль, кажется, будто сотни молоточков стучат по рельсам… Почему так гудят рельсы?.. И сразу за этой мыслью — пустота, тьма…

— Никак не придет в себя?

Макс слышит это, открывает глаза: он лежит на траве. Над ним склонились трое дорожных полицейских, один из них хлопает его по щекам.

— Наконец-то ты очухался, милок.

— Где я?

— Государственная дорога 10 027, участок икс 15. Ты выехал на обочину, и машина опрокинулась.

— А Джанни?

— Второй шофер? В больнице. Перелом костей черепа.

— Перелом?! О боже…

— Не поминай бога, а предъяви-ка лучше документы.

— Документы? Они в кабине.

— Оставь его в покое, не видишь разве, что он ничего не соображает. Здорово ударился, парень? Дай-ка я посмотрю. Э, даже царапины нету. Тебе повезло, милейший, вылетел через дверцу и растянулся на траве. Даже поспал немного.

— Где Джанни?

— Тебе же сказали — в больнице.

Турбомобиль лежит на боку у края дороги, похожий на уснувшего динозавра. Лишь теперь Макс понял, что произошла серьезная авария. И зачем только он согласился подменить Джанни?! Ведь он ни разу в жизни не водил грузовиков. Видимо, он и в самом деле задремал, убаюканный мерным звоном колоколов и шуршанием шпн, успокоенный необычайной легкостью управления. А по его вине бедняга Джанни оказался в больнице.

— Куда его отвезли?

— В боль-ни-цу.

— Да, но куда именно?

— В Милан.

— Мне надо его повидать. И немедленно.

— Не торопись, дорогой, не торопись. В кабине мы нашли удостоверение личности на имя Джанни Торризи, родившегося в 2032 году в Атом-Ро. Джанни — это ты или тот, другой?

— Другой.

— Кто из вас шофер?

— Джанни.

— А твои документы где?

— Они лежали вместе, не понимаю…

Полицейские снова принимаются рыться в найденных бумагах. Макс сидит на траве и смотрит, как луч солнца золотит каплю росы на верхушке стебля и та сверкает и переливается, словно прозрачный хрусталик.

— Тут больше ничего нет. Поищи у себя в карманах.

Капля медленно стекает вниз по стеблю…

— Эй, ты что, оглох?

Один из полицейских бесцеремонно залез к нему в карманы.

— О, да у тебя пистолет! Где разрешение на ношение оружия?

Макс не отвечает — он не знает, кто он, как себя назвать, как объяснить отсутствие документов.

— Зачем тебе понадобился пистолет? Откуда ты? Отвечай, нечего разыгрывать из себя простачка. Тут дело нечисто, Бернардо, похоже, он удрал из тюрьмы. Пиши донесение.

Бернардо вынул записную книжку и ручку.

— Диктуй.

«Сегодня, дня 28 июля 2063 года, в 6.31 на государственной дороге 10 027, участок икс 15, нижеподписавшимися агентами дорожной полиции Лучани Марио, Антини Бернардо, Берточчи Карло был обнаружен перевернутый турбомобиль Центра снабжения молоком и молочными продуктами, номерной знак ЛОМВ 30 900 321. Был обнаружен также некий Торризи Джанни, 31 года, что подтверждается документами… Перелом черепной коробки… Отправлен в больницу на машине скорой помощи… Найден некий юноша без документов… отказывается назвать себя… имел при себе пистолет, прилагаемый ниже… документов не имеет… Вызывает подозрения… Решено передать его в руки Центрального полицейского управления Милана, в отдел подозрительных лиц.

Акт составлен по всем правилам.

Лучани Марио, Антини Бернардо, Берточчи Карло».

Какой смысл молчать? Почему откровенно не рассказать обо всем? Иначе они подумают, что он преступник или убийца, бежавший из тюрьмы. Его обвинят во всех преступлениях, действительных и мнимых. Но разве это его вина, а не тех, кто осудил его на смерть, заставил бежать?

Поверят ли ему? Кто поверит, что в Генетическом центре… Как доказать, что он действительно существует? То, что он, Макс, сидит сейчас перед ними, для полиции ничего не значит. Ей нужны его имя и фамилия, данные об отце с матерью, место рождения, особые приметы. Но он не может представить этих сведений. В мэрии он не зарегистрирован, его лицо, лоб, нос, глаза не запечатлены ни на одной фотографии в каком-либо документе. Он, Макс, не существует.

Глядя на толстую, носорожью физиономию полицейского комиссара с густыми, черными бровями, которые то опускаются, то черной стрелой взлетают вверх, Макс. особенно остро чувствует всю нелепость своего положения.

Единственное место, где его происхождение не вызывало никаких сомнений, где с первого же дня его называли просто Максом и не задавали ему никаких вопросов, пришлось покинуть. Там ему дали жизнь, и там же его хотели убить.

Он расскажет все, разоблачит этих фарисеев.

— Но, дорогой юноша, вы рассказали такие вещи, что при всем желании… Специальные установки для воспроизводства жизни?! Механизм, занимающий три помещения? «Генетический» сосуд?.. Знаете, Макс, простите, что я не называю вас по фамилии, но вы утверждаете, что у вас нет фамилии, такое встречается лишь в научно-фантастических рассказах… А потом вы оказываетесь в турбомобиле, подменяете шофера Джанни Торризи, которого, по вашим же словам, вы до этого не знали, и… машина терпит аварию. В кармане у вас находят пистолет и не находят никаких документов. Согласитесь, все это выглядит довольно странно, а ваши объяснения, увы, неправдоподобны. Скажите, с какой целью главный врач Генетического центра решил вас убить?

Этого Макс не знает. И даже не догадывается.

— Знаете что, давайте вместе съездим туда и на месте во всем разберемся. Согласны?

— С вами я охотно поеду.

Полицейский комиссар говорит неторопливо, по-отечески дружелюбно, его лицо и жирное туловище носорога резко контрастируют с плавными жестами и спокойными словами. Видно, он не верит его, Макса, объяснениям, а быть может, просто хочет до конца разобраться в запутанном деле. Он нажимает кнопку, и сразу же загорается зеленая лампочка видеотелефона.

— Двадцать один дробь шесть. И еще сто десять тысяч двадцать, и немедленно.

Что бы это могло означать?

Вошедшие в комнату четверо полицейских с перебитыми и расплющенными носами на угрюмых, заросших волосами лицах молниеносно накинули на него мешок с прорезью для глаз и в два счета скрутили ему руки и ноги.

Полицейские отвели его в боковую комнату. Здесь светло и прохладно. Слева столик, стул, кровать, в стену вмонтирован видеофон. Совсем не похоже на камеру. Двое полицейских уложили его, спеленутого точно младенца, на кровать и ушли.

Макс с удовольствием слушает забавные песенки. Он ничуть не тревожится за свою судьбу — все уладится.

— Вам принесли поесть, дружок? А выспались вы хорошо? Вижу, вы побрились. Увы, я был к вам несправедлив. Вы говорили правду. Сейчас же прикажу снять эту гимнастерку. (Макс саркастически усмехнулся: смирительную рубашку он называет гимнастеркой!) Вы улыбаетесь? Да, да, все выяснилось, все в порядке, мы отвезем вас в надежное место.

Полицейский комиссар Гарроне сама любезность, но левая бровь у него лихорадочно дергается.

— Что же вы выяснили, синьор комиссар?

— Все, абсолютно все… Не беспокойтесь. Сейчас мы вас освободим. Но прежде мне хотелось бы побеседовать с вами. Поверьте, никакая опасность вам больше не грозит.

— Я и не беспокоюсь. Но вы арестовали виновных? Они будут наказаны?

— Конечно, конечно. У нас в руках веские доказательства.

— Не могу ли я поговорить с главным врачом центра?

— Зачем?

— Видите ли, я хотел бы узнать, что побудило…

— О, я конфисковал архив, и теперь мы знаем буквально все о вашем рождении и жизни в Генетическом центре. Мы отвезем вас в надежное место… А тем временем все окончательно утрясется.

— Что, собственно, должно утрястись? Мне надо подыскать себе работу в Милане. Я разбираюсь в генетике, биологии, астрофизике и… и очень неплохо знаю литературу, особенно классическую. И даже пишу стихи…

Макс радостно улыбается. Впервые в жизни он преодолел робость и стеснение и признался в своем увлечении поэзией. Грузный, неуклюжий полицейский комиссар весьма ему симпатичен, он даже попросил у него, Макса, прощение.

— Да, да, я все знаю.

— Как, и даже то, что я сочиняю стихи?

— Ну, разумеется, друг мой. Полицейский комиссар Гарроне проводит расследование с точностью часового механизма. За какие-нибудь сутки я выяснил, почему вас хотели уничтожить.

— В чем же была причина?

— Причина, — причина… Вы слишком много хотите знать, друг мой. Послушайте, как только вас освободят… я сам…

— Простите, но имею я право знать, почему меня хотели убить?

— …отвезу вас в тихое, спокойное место. Но, друг мой, вы тоже натворили дел: пистолет, вождение турбомобиля без прав, дорожная авария…

— Знаю, я поступал глупо. Но, поверьте, тут не только моя вина. Я очень тревожусь за Джанни, я хотел бы возместить все убытки.

— Я звонил в больницу. Торризи вне опасности. Как только у вас появится такая возможность, вы оплатите убытки.

— Для этого мне надо побыстрее найти работу.

— Такие благородные намерения делают вам честь. Несколько дней вы пробудете в одном очень приятном месте, а потом…

— Мне бы хотелось знать, что это за место.

— Могу назвать вам адрес. Но разве вы знаете все улицы Милана и его окрестностей? Итак, виа дей Космографи, 5. Вам это что-нибудь говорит? Там живут мои друзья. Чудесный дом с небольшим парком — вы сможете там гулять, читать, писать, изучать биологию. В доме богатая фильмотека и даже несколько шкафов со старинными книгами и произведениями классиков.

— Ваши друзья тоже любят классиков?

— Мои друзья? О да, очень… Кроме моих друзей, вы найдете там много других симпатичных людей. Ручаюсь, вы останетесь довольны.

— Благодарю вас, синьор комиссар, но что будет потом?

— Потом, потом… Немного терпения, друг мой. У меня тысячи других дел — надо составить отчет, проверить подлинность документов, подготовить окончательные выводы…

— Конечно. Один отчет о преступлении врачей Генетического центра займет немало времени.

— О преступлении врачей?.. А, ну да.

Полицейский комиссар Гарроне сосредоточенно почесал затылок.

— Скажите, а кто вам рассказал вашу историю, вернее, историю вашего рождения в лабораторных условиях?

— Деана. Мне тогда было всего пять-шесть лет. Он часто рассказывал об удивительных возможностях живой материи. Нередко он брал меня в лабораторию и позволял стоять рядомсмотреть, как он работает. В сущности, это даже не лаборатория, а огромный единый механизм, занимающий три помещения, связанных подземными коридорами…

— Я осмотрел все три помещения, но…

— Нужны годы, чтобы понять, что собой представляет этот механизм. Мне на это понадобилось целых десять лет. И все же до сих пор я по-настоящему не разобрался во всех тонкостях процесса. Необходимо учитывать, что отдельные клетки имеют весьма сложную структуру, они отличаются друг от друга в зависимости от выполняемых функций. Каждая клетка живет своей напряженной жизнью. Конечно, я не в состоянии научно объяснить все, что происходит в клетках: взаимодействие аминокислот, витаминов, белков, влияние мутаций, хотя, по сути дела, это довольно просто, а вот…

Полицейский комиссар Гарроне поднял руку в знак того, что ему все понятно. А между тем он ничего не понял, ведь так сразу всего не объяснишь.

— В самом механизме генерации смонтированы коллекторы, автоклавы, денсиметры, ионизаторы…

— По-вашему, этого достаточно, чтобы создать человека… человека, наделенного душой?

— Вот уже два тысячелетия люди ведут исследования в этой области. Человечество издавна мечтало создать искусственного человека. Древние кудесники придумали гомункулуса… Разумеется, все это было очень далеко от совершенства. Но ученые экспериментировали, искали, спорили… Главная заслуга Генетического центра в том, что ему удалось отыскать последнее звено в длинной цени исследований о тайнах живой материн, Я — первый человек, созданный искусственным путем. Безусловно, во мне множество недостатков, я не блещу красотой, но я человек!

— Э, насчет красоты вы, мой друг, можете быть совершенно спокойны. У вас приятное лицо, живые карие глаза, да и ростом вас бог не обидел. Вы очень похожи на моего племянника.

— Благодарю вас, я не очень-то пекусь о своей красоте. По-моему, главное быть просто человеком.

— Но вы уверены, что появились на свет с помощью… гм… «генетического сосуда»?

— Конечно. Мне рассказывал Деана. И потом я прочел множество специальных книг. В этом нет ничего особенного…

— Так, так… Значит, вы много читаете… А сны вам снятся?

— О да, и очень часто! Летом и зимой, в жару и в холод, ночью и днем.

— И днем?!

— Да, стоит мне прилечь на часок-другой после обеда.

— Вот оно что…

— Знаете, прошлой ночью, когда я прятался в пещере, мне приснился удивительный сон. Мне пригрезилось слияние материи. Но затем появился Деана и все уничтожил, взорвал. Это было ужасно, но мне наяву грозила смертельная опасность. Обычно же мне снятся прекрасные сны, к примеру — только слияние материи. А вчера я слышал во сне изумительную молекулярную, музыку.

— Отлично, отлично. Итак, вам часто снится слияние материи?..

Полицейский комиссар Гарроне откашлялся, затем достал носовой платок, высморкался, после чего аккуратно сложил платок.

— Гм, гм… А что вам говорили другие ученые, ну, например, биохимики?

— Они тоже говорили о бесконечных возможностях живой материи.

— Послушайте, а если бы кто-нибудь из них сказал вам, что все это ваша фантазия, что на самом деле вы плоть от плоти и кровь от крови сын одного из них… Вы бы ему поверили?

— Сын одного из них?..

— Ну, скажем, сын Деаны, рожденный женщиной, как и все остальные люди.

— Я бы сказал, что это ложь.

— А если бы тот человек настаивал?

— Но, синьор комиссар, это же немыслимо, абсолютно немыслимо!

— А вам не кажется, что еще немыслимее считать себя «сыном», как вы выражаетесь, генетического сосуда?

— Так ведь я много лет назад узнал об этом! Как же я могу теперь поверить в какую-то нелепую басню?!

— И все-таки попробуйте на миг вообразить, что вы сын Деаны.

Макс на минуту задумался, а потом громко рассмеялся.

— Я еще в своем уме, синьор комиссар. Будь я сыном Деаны, зачем бы ему понадобилось обманывать меня? Старик прекрасно мог рассказать мне всю правду.

— Жизнь сложна и запутана, друг мой. Но я попытаюсь вам объяснить. Вы — незаконный сын Деаны. Не пугайтесь…

— Незаконный сын Деаны? Этого не может быть. Зачем же тогда он…

— Видите ли… Деана боялся гнева жены, от которой у него не было детей. И тогда он придумал историю о том, что вы-порождение живой материи. Очень хитроумную историю. Жена поверила ему, коллеги Деаны в частных разговорах с вами, Макс, поддерживали эту версию. Однако, заметьте, они не опубликовали ни одной научной работы об опытах с живой материей и тем более о вашем… гм… происхождении. Согласитесь, что это весьма убедительное доказательство… Вы сын Деапы и его ассистентки, которая умерла десять лет назад от инфекционного гепатита. Я сам видел медицинское свидетельство.

— Не могу поверить вашему рассказу, синьор комиссар… По допустим, вы правы. Тогда почему же Деана… мой предполагаемый отец хотел меня убить?

— Убить? Тут явное недоразумение. Ваш друг, Роланд, который предупредил вас, неверно понял слова Деаны. Я допросил и Роланда. Поймите, Деана хотел устранить вас, ну, если так можно выразиться, как продукт лабораторных опытов. Собственно, он хотел вернуть вам имя, фамилию, возвратить вас обществу. Он стремился возвратить вас к жизни, потому что вы, дорогой Макс, пока что официально не существуете — вы даже не зарегистрированы в мэрии…

— Значит, Роланд напутал… Верно, он признался, что стоял за дверью и подслушивал не со злым умыслом, а чтобы узнать правду. Он сразу заподозрил неладное — не каждый же раз семь врачей собираются ночью в главном зале. Он мог и не расслышать…

— Видите, произошла ошибка. Деана думал, как вам помочь, а вы, Макс, вообразили, что вас хотят убить. Но теперь Деана сможет публично признать вас своим сыном — ведь его жена, бедняжка, умерла год назад. Вы обретете семью, узаконите свое положение и сможете, если захотите, остаться в Генетическом центре и жить вместе с отцом.

— С моим отцом? Как это странно звучит… Все эти дни с момента бегства я ненавидел Деану всеми фибрами души. И вдруг оказывается, что он мой отец… А что он вам говорил обо мне?

— О вас?… Что вы замечательный юноша, умный, серьезный, не по годам развитый. Что вы сильно отличаетесь от ваших сверстников, большой фантазер и мечтатель и, не обижайтесь, со странностями. Нет, нет, это вовсе не значит, что вы сумасшедший, просто у вас необычные вкусы. Вы, например, увлекаетесь старинными печатными книгами, которыми люди пользовались сотни лет назад. И еще он сказал, что вы тайком пишете… стихи.

— Как он узнал об этом?

— Он тайно следил за вами. Он не смел открыться вам, но чувствовал себя ответственным за вашу судьбу. Отца не может не тревожить будущее сына. Насколько мне известно, Деана не раз предупреждал вас, что вы слишком много читаете и пишете.

— Правда. И я в душе посылал его ко всем чертям. Потому что для меня читать и писать стихи — огромная радость!

— Ты прав, сынок, совершенно прав, только не надо так волноваться.

— А что еще он говорил? Послушайте, когда с меня снимут эту смирительную рубашку?

— Смирительную рубашку? Да это же обычная гимнастерка… Все-таки ты был без документов, а это всегда вызывает подозрение. Во всяком случае, я прикажу ее снять. Так вот, больше Деана мне ничего особенного но сказал. Ты не обижаешься, что я тебя называю на ты? Ведь по годам я гожусь тебе в отцы. Разумеется, Деана был немного растерян, когда говорил о тебе. Впрочем, иначе и быть не могло. Ведь целых двадцать лет он, человек с незапятнанной репутацией, не слишком-то краснгю вел себя в отношении жены и сына. Да и с законом он тоже был не в ладу.

— Не в ладу?

— А как же: ведь налицо грубое нарушение гражданского кодекса — в мэрии-то твое рождение не зарегистрировано. Впрочем, ничего страшного — уплатит штраф. Других преступлений он не совершал, а что касается этого случая, то здесь имеются смягчающие вину обстоятельства… Теперь, когда синьора Деана умерла, он оформит документы, и ты получишь все права его законного сына и наследника. Причем в самый короткий срок. У профессора больное сердце, и он боится, что не успеет… Ну, ты сам понимаешь.

— Все это невероятно, чудовищно! Больше того — подло. Называть меня продуктом лабораторных исследований, уверять, что я единственный в мире совершенный человек! А теперь вы говорите, что я ничем не отличаюсь от миллиардов других людей на Земле.

— Значит, ты сам считал себя чем-то иным?

— Да, и в то же время чувствовал, видел, что похож на остальных людей. Раньше я страдал от того, что у меня нет матери, а теперь мучаюсь от сознания, что я ничем не отличаюсь от других людей, и сейчас даже больше, чем прежде.

— Перестань терзаться, дружок, хватит тебе ломать голову над всеми этими проблемами. Поверь мне, это пустое занятие. Главное, что скоро ты получишь все документы… Как только Деана выполнит все формальности.

— Ах да, документы! Это очень важно — получить документы?

— Важно? Совершенно необходимо, друг мой. Особенно для тебя.

— Знаете, синьор комиссар… я не верю ни одному вашему слову. Никакой он не сын Деаны, и хватит водить меня за нос.

«Нет, он положительно ненормальный. Профессор Деана говорил правду. Вот к чему приводит чтение печатных книг».

Милан, виа дей Космографи, 5,

7 августа 2063 года

Милейший профессор!

Полицейский комиссар Гарроне рассказал мне кое-что любопытное о моем появлении на свет. Не знаю, должен ли я ему верить? Я вообще ничего не знаю. В этой запутанной истории лишь одно не подлежит сомнению — вот уже неделю меня держат в сумасшедшем доме на виа дей Космографи, 5, Милан Зюйд-Вест, и виноваты в этом Вы. Я пишу Вам с тем, чтобы Вы еще раз поняли, какой Вы негодяй. Вы виноваты в том, что произвели меня на свет, а потом задумали убить, по какой причине — до сих пор не знаю. Никто меня не разубедит, что в ту ночь Роланд ошибся. Наконец, по Вашей вине меня заключили в дом для умалишенных. Ведь Вы-то знали, что я совершенно нормальный человек. Если я и в самом деле Ваш сын, то Вы — преступный отец, жестокий и бессовестный убийца. Если же я «продукт лабораторных исследований», то Вы — лжеученый, жалкий отступник. В любом случае Вы подлец, и я не желаю признавать Вас ни своим отцом, ни «создателем». Я с детства привык к мысли, что у меня нет ни отца, ни матери, одиночество было моим нормальным состоянием. Знайте же, что здесь, в сумасшедшем доме, я читаю все, что хочу, и пишу стихи, стихи, стихи.

С глубоким презрением и ненавистью

Макс.

Генетический центр, 10 августа 2063 года

Дорогой Макс, я понимаю твои чувства, твое состояние. Но если бы ты знал, как я страдал н страдаю, возможно, твое отношение ко мне не было бы таким суровым! Я надеюсь, что постепенно сумею объяснить тебе всю безнадежность моего положения. Разумеется, если только ты этого захочешь. Обнимаю тебя.

Витторио Деана.

Виа дей Космографи, 5,

15 августа 2063 года

Профессор, я не верю ни единому Вашему слову. Нет и не может быть безнадежного положения. Лицемер!

Макс.

Генетический центр,

17 августа 2063 года

Дорогой Макс, сам подумай, что лучше: сохранить одного или спасти сто тысяч? Если б тебя заставили выбирать между спасением жизни одного человека и смертью ста тысяч, что бы ты выбрал? Поверь мне, именно смерть одного этого человека могла спасти жизнь сотне тысяч, а быть может, и миллиону человеческих существ. Как бы ты поступил на моем месте? Ответь мне пока лишь на этот вопрос.

Обнимаю тебя.

Витторио Деана.

Я бы выбрал смерть одного.

Виа дей Космографи, 5,

18 августа 2063 года

Макс.

Генетический центр,

19 августа 2063 года

Именно это я и намеревался сделать.

Обнимаю тебя.

Не понял!

Витторио Деана.

Виа дей Космографи, 5,

20 августа 2063 года

Макс.

Генетический центр,

21 августа 2063 года

Постарайся понять то, о чем я не могу сказать тебе в письме, хотя и полностью доверяю человеку, который вручает тебе корреспонденцию.

С любовью.

Витторио Деана.

Виа дей Космографи, 5,

22 августа 2063 года

Не понимаю, жалкий фигляр!

Макс.

Генетический центр,

23 августа 2063 года

Дорогой Макс, считай правдой все, о чем я тебе рассказал много лет назад. Теперь ты понял? Добавь к этому шпионаж и известие о внезапной инспекции. И наконец, вспомни, что там, наверху, нуждаются в пушечном мясе. Мне пришлось бы, вернее, меня заставили бы сто, тысячу, двести тысяч раз повторить чудо, которое я сотворил с тобой, и тем самым послать этих людей на бойню… Теперь ты меня понял?

Обнимаю тебя.

Витторио Деана.

Р. S. Сожги это письмо.

Виа дей Крсмозрафи, 5,

23 августа 2063 года…

Значит, правда, что я не Ваш…

Значит, правда, что я…

Устранить меня, чтобы не убивать тысячи других после меня?.. Так ведь? Но это опасная игра, профессор, и к тому же я не знаю, чему и кому верить!

Макс.

Генетический центр,

24 августа 2063 года

Дорогой Макс!

Истина всегда одна. Все, о чем я тебе рассказывал еще в детстве, — правда. Но ты вправе доверять лишь голосу сердца. Тебе нравится писать стихи? Пиши и пока больше ни о чем не думай.

Обнимаю тебя.

Витторио Деана.

Виа дей Космографи, 5,

26 августа 2063 года

Но почему меня заточили в этот ужасный дом? Отвечайте откровенно, без уверток.

Макс.

Генетический центр,

28 августа 2063 года

Дорогой Макс!

Как только ты прочтешь это письмо, сожги его. Непременно сожги, оно слишком опасно. Чувствую, что обязан объяснить тебе все. Сейчас, после тяжелого сердечного приступа, мне стало полегче, и я в состоянии подробно рассказать тебе обо всех событиях.

Так вот, сын мой, я решил уничтожить тебя, когда получил телеграмму от старого друга, чиновника министерства внутренних дел. Он предупредил меня о готовящейся инспекции и рекомендовал быть во всеоружии. Если решение необходимо принять внезапно, без долгих и глубоких раздумий, оно редко бывает наилучшим. И в данном случае это правило подтвердилось.

Тремя днями раньше я получил телеграмму из министерства внутренних дел (а ты сам знаешь, что министерство внутренних дел и военное министерство — это в сущности одно и то же). От меня требовали подробных объяснений об опытах с живой материей, которые привели к созданию в лабораторных условиях образчика по кличке Макс. Я был страшно напуган — ведь никто из нас не публиковал об этом ни одной статьи и вряд ли кто-либо из ученых Центра мог нечаянно выболтать тайну. Однако факт оставался фактом. Разумеется, я ответил, что никакого образчика по имени Макс нами создано не было. Одновременно я попытался выяснить, кто из моих сотрудников мог предать наше общее дело, но тщетно. Очевидно, кто-то соблазнился крупной суммой денег и донес об опытах властям. Но кто именно, мне неизвестно по сей день. Для военного министерства полученные сведения показались манной небесной. Отныне, полагали военные, любые войны можно вести с помощью людей, созданных в специальных лабораториях. К тому же в представлении этих вояк ты и тебе подобные — не люди, а «образчики», послушные роботы, и с ними можно не церемониться.

Я наивно полагал, что мое письмо, письмо авторитетного научного руководителя, убедит министерство в ложности доноса. Телеграмма друга прибыла в одиннадцать вечера. Я настолько расстроился, что потерял всякую способность мыслить здраво. Правда, я тут же собрал ученый совет, но в глубине души уже принял решение. Вспыхнули горячие споры, в конце концов четверо из семи пришли к выводу, что следует устранить живое свидетельство наших поисков. Передо мной была жестокая альтернатива: либо пожертвовать тобой, Макс, чтобы спасти миллионы, либо спасти тебя и обречь на гибель миллионы. Я выбрал первое. Знаю, я ошибался, но тогда у меня просто не было времени, чтобы все хорошенько обдумать. Впрочем, вспомни, и ты написал мне в письме:

«Я бы выбрал смерть одного». Нам пришлось сжечь все документы, фотографии, графики опытов, записи, отчеты о результатах научных конференций. Да, я собирался умертвить тебя. Нам необходимо было доказать министерской комиссии, что не существует никакого лабораторного «образчика», именуемого Максом. Но, как я узнал впоследствии, Роланд уже предупредил тебя.

Твой побег лишь усугубил мои опасения, но именно тогда я начал понимать, какую ужасную ошибку совершил.

Через два дня прибыла комиссия, два инспектора и прелат: государство — чтобы потребовать новые миллионы жизней, церковь — чтобы доказать нелепость самой мысли о возможности создания в лабораторных условиях мыслящего существа, Homo-sapiens, а если все-таки окажется, что такой искусственный человек создан, — оклеветать нас, восстановить против нас верующих и общественное мнение. И те и другие вполне заслужили место в сумасшедшем доме. Но, увы, много лет назад — мне тогда было всего тридцать — уже произошло настоящее сражение между нами, учеными, и властями и церковью. И тогда нам пришлось предать святое святых — наш труд. Нам сократили ассигнования, чинили всяческие препятствия, угрожали суровыми карами. Но мы все-таки продолжали работы во имя науки, в глубочайшей тайне, сталкиваясь с неимоверными трудностями. Ценою огромных жертв мы добились успеха.

И вот теперь государство и церковь вновь перешли в наступление. Тогда я решил, что раз они хотят использовать достижения науки в самых низменных целях, я обязан бороться. Мне была ненавистна сама мысль о том, что созданные нами люди будут перемолоты в гигантской мясорубке войны. А поскольку церковь утверждала, что искусственный человек лишен божественного начала и, следовательно, является порождением зла, я предпочел принять на себя старинный грех прелюбодеяния и признался, что ты якобы мой незаконный сын. Конечно, я поступил аморально, даже подло, но другого выхода у меня не было.

Комиссар Гарроне обрисовал мне тебя как юношу странного и крайне импульсивного. Он рассказал, что ты, не задумываясь, согласился вести огромный турбомобиль и что при обыске у тебя нашли пистолет. Именно они, полицейский комиссар и члены комиссии, сами того не желая, подсказали мне способ дальнейших действий. Нередко истина куда невероятнее, чем ложь. Я признался, что ты мой незаконный сын, и эта версия показалась им весьма правдоподобной. Я дал понять, что ты фантазер и мечтатель, больше того — невропат, и это произвело на всех сильнейшее впечатление, особенно на комиссара Гарроне. Он закивал головой и пробормотал, что теперь ему все ясно. Когда же я упомянул о том, что ты пишешь стихи, ни у кого не осталось ни малейших сомнений — они утвердились во мнении, что ты ненормальный. А тут еще твой внезапный побег, авария на автостраде, пистолет в кармане.

Открою тебе правду: сам я безмерно радовался, что ты много читаешь и пишешь стихи. И когда ты мысленно посылал меня ко всем чертям за мои советы читать поменьше и не переутомляться, я был счастлив. Мир уже давно погрузился в бездонную трясину практицизма и бесконечных научных исследований и окончательно забыл о красоте поэзии и искусства вообще. Я потратил тридцать лет на изучение генов, рождающих в человеке чувство прекрасного, и в конце концов выделил их. Я назвал эту группу генов «материя КС». Отсюда и твое имя — Макс. Ты — настоящий поэт, так думаю не только я, но и все мои коллеги, и ты еще создашь прекрасные творения о космогонии и космографии, новую поэму «О природе вещей». И тогда наши сухие математические формулы наполнятся поэтическим содержанием. У тебя, Макс, огромное преимущество, ты полностью лишен всех предрассудков, давящего груза привычек и обычаев, нелепых предубеждений, комплекса неполноценности. Тебе совершенно чужды атавистический слепой страх и подозрительность. Ты — новый и свободный человек, способный полностью выразить самого себя, инстинктивно, спонтанно. И хотя ты лишен опыта предшествующих поколений и тебе неведомо чувство опасности — не это главное. Опыт приходит с годами, а ума и пытливости тебе не занимать. Кстати, твой побег подтверждает, что механизм самозащиты сработал безотказно.

В конце концов члены комиссии — инспекторы, слегка шокированные моим признанием, остались недовольны результатами проверки. Что же до прелата, то он хоть и был очень шокирован, но все же остался весьма доволен неожиданной развязкой и великодушно простил мне мои прегрешения. Ну а полицейский комиссар Гарроне, тот вообще был на седьмом небе — ведь он уже в разговоре с тобой понял, что ты немного не в себе и нуждаешься в длительном лечении. Однако согласись, дорогой Макс, что лучше сойти за ненормального, чем вообще кануть в небытие. Главное, что ты существуешь. Но помни — ты безумен. Тебе придется разыгрывать сумасшедшего до тех пор, пока власти не успокоятся и не забудут о своих подозрениях. Уверен, что ждать осталось недолго. Коллеги всячески меня поддерживают.

Когда настанет час твоего «выздоровления», ты будешь знать, что делать. Скоро тебя освободят, и тогда ты станешь моим законным сыном, сыном человека, которому природа отказала в радости отцовства, но который сумел побороть природу, открыв ее сокровенные тайны. Ты будешь именоваться во всех документах Максом Деаной и смело пойдешь по жизни, закончишь учебу, найдешь себе работу по душе. И, что радует меня больше всего, в тебе будет гореть давно потухший в других огонь, огонь поэзии.

Обнимаю тебя.

Твой любящий отец.

Р. S. Все материалы о твоем появлении на свет хранятся в надежном месте, которое я тебе впоследствии назову. Боюсь, что мне так и не удастся их опубликовать. И все же я не теряю надежды. Еще не настало время рассказать людям о нашем великом открытии. Но если в будущем исчезнут войны и власти перестанут принуждать ученых к моральной измене, к отречению от своих взглядов и идеалов, а церковь — обвинять их в нечестивости и цинизме, тогда можно будет обнародовать результаты наших многолетних исследований, и они станут достоянием всего человечества. Тогда ученые смогут беспрепятственно трудиться во имя лучшего будущего, и ты войдешь в историю как первый Homo artificialis, ничем не отличающийся от Homo naturalis, ты, Макс Деана, мой сын.

Витторио Деана.

Виа дей Космографи, 5,

30 августа 2063 года

Дорогой отец, крепко обнимаю тебя.

Твой любящий сын Макс.

Загрузка...