Глава десятая

Мир лицом вверх — это мир бесконечного неба и потолков. Мельтешение многоцветия. Сначала это пропасть, заканчивающаяся пронзительно голубой бесконечностью, с дымкой ребристых облаков, в которую хочется провалиться, но невозможно попасть. Потом глубина обращается тесной замкнутостью черного потолка машины скорой помощи. Затем снова на мгновение кусочек неба — и потянулись потолки больницы. Потолки серые от штукатурки, расчерченные широкими мазками дешевых щеток безразличных ко всему работниц местного ЖКХ; потолки в мокрых пятнах и кружевах паутины; потолки низкие и высокие; потолки, пожелтевшие от старости и в пятнах застоявшейся плесени. Мелькают блеклые низковаттные лампы, затем ослепляют лампы дневного цвета, затем другие лампы — круглые прожекторы заслоняют потолок операционной. Запахи леса, гари и сырости покидают меня, подавленные резкими запахами лекарств, что лезут в нос настырно, словно весенняя мошкара. В ореоле света я вижу черный овал чьего-то лица. Черные же руки тянутся к моему лицу, и я слышу женский голос, который говорит о переломе шейного позвонка. Холодные пальцы щупают мою кожу, оттягивают щеки, раздвигают губы и залезают в рот. Я бы хотел что-нибудь сказать, но еще там, в овраге, мне вкололи столько обезболивающего, что кажется, будто тело набили опилками. Мое сознание путается, я не могу сообразить, где нахожусь. Мне кажется, что я уснул возле кровати, где лежит Аленка, и теперь кто-то сует мне под нос нашатырный спирт и хлопает ладонью по щекам, приводя в сознание. Аленка лежит где-то здесь! Еще живая душой, но уже мертвая телом. В беспокойстве я пытаюсь вскочить. Мне нужно успеть увидеть ее последний вдох! Но сильные руки прижимают меня к койке. Я чувствую холод иглы в вене. И вспоминаю, где нахожусь.

Я не успел к Аленке. Она умерла год назад.

Загрузка...