ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава I КАПИТАЛ


— У кого еще есть монеты? Ну-ка, ребята, пошарьте в карманах!

— На, папа, возьми! — Маленькая девочка протянула отцу помятый и засаленный квадратик зеленоватой бумаги. На нем с трудом различались слова «United States fractional Currency»[1] вокруг портрета солидного джентльмена в рединготе и шестикратно повторенное число 10. Бумажка стоила десять центов[2], что равнялось почти десяти французским су[3].

— Откуда она у тебя? — удивилась мать.

— Осталась от последней выручки, — ответила Наполеона.

— А у тебя, Сандр, ничего не осталось?

— Нет, папа.

— А у тебя, Жан?

— И у меня пусто.

— Сколько еще не хватает, Цезарь? — спросила мужа Корнелия.

— Всего двух центов. Тогда получится кругленькая сумма, — ответил господин Каскабель.

— Вот они, хозяин, — сказал Клу-де-Жирофль, подкидывая маленькую медную монетку, которую извлек из потайного кармашка.

— Браво, Клу! — зааплодировала маленькая девочка.

— Отлично… Есть! — радостно воскликнул господин Каскабель.

Да, действительно «есть», говоря языком нашего честного бродячего артиста, и это «есть» составило почти две тысячи долларов, или десять тысяч франков.

Десять тысяч — это ли не богатство, когда оно накоплено лишь собственным талантом добывать деньги от щедрот почтеннейшей публики?

Корнелия поцеловала мужа, дети дружно последовали ее примеру.

— Теперь, — сказал господин Каскабель, — нужно купить сейф, хороший сейф с секретом, в который мы спрячем наш капитал.

— Неужели без сейфа не обойтись? — робко промолвила госпожа Каскабель, которую несколько пугала такая трата.

— Нет, Корнелия, не обойтись!

— Может, достаточно шкатулки?

— Что с вас взять! — возмутился господин Каскабель. — Шкатулка — это для побрякушек! Сейф или по меньшей мере несгораемый шкаф — вот что подобает для денег, а так как нам предстоит долгое путешествие с десятью тысячами франков…

— Ладно, иди покупай свой несгораемый шкаф, но поторгуйся хорошенько! — ответила Корнелия.

Глава семьи открыл дверь «великолепного и пышного» ярмарочного фургона, который служил жилищем его семье, спустился с железной подножки, закрепленной на оглоблях, и немедля устремился к центру Сакраменто.

В феврале в Калифорнии довольно холодно, хотя этот штат и расположен на одной широте с Испанией[4]. Но господин Каскабель, в широкой накидке, подбитой фальшивым мехом куницы, и теплой шапке, натянутой на самые уши, весело шагал вперед, не обращая никакого внимания на погоду. Несгораемый шкаф, обладать несгораемым шкафом — мечта всей его жизни, и она наконец сбывается!

Это случилось в начале 1867 года.

За девятнадцать лет до описываемых здесь событий нынешняя территория города Сакраменто представляла собой обширную пустынную равнину. В центре ее возвышался небольшой форт, нечто вроде блокгауза[5], построенного сеттлерами — первыми переселенцами — для защиты своего лагеря от западноамериканских индейцев. Но с тех пор как янки[6] отобрали Калифорнию у мексиканцев[7], слишком слабых, чтобы отстоять ее, страна преобразилась. Форт уступил место городу, ставшему одним из самых значительных в Соединенных Штатах вопреки пожарам и наводнениям, которые неоднократно разрушали его.

В 1867 году господину Каскабелю уже не угрожали ни индейцы, ни бандиты без роду и племени, которые нахлынули в эти края в 1849 году, когда северо-восточнее Сакраменто, на плато Грасс-Валли[8] были открыты золотые залежи и знаменитое месторождение Эллисон-Роуч, где в каждом килограмме кварцевой руды содержалось на целый франк драгоценного металла.

Да! Миновали времена неслыханной наживы, страшных разорений и бесчисленных невзгод. Даже Карибу[9] — та часть Британской Колумбии, что севернее штата Вашингтон и куда тысячи золотоискателей перебрались в 1863 году, — была уже ими оставлена. Поэтому господин Каскабель мог не бояться грабителей и спокойно хранить свои небольшие, заработанные, можно сказать, собственным потом сбережения там, где обычно, — в кармане накидки. Несгораемый шкаф вряд ли был уж столь необходим, как утверждал наш герой, но он предпочитал перестраховаться, собираясь пересечь просторы Дальнего Запада, гораздо более опасные, чем калифорнийские: это путешествие должно было привести его в Европу.

Итак, господин Каскабель мирно вышагивал по широким и чистым городским улицам. Великолепные скверы, оттененные еще не зазеленевшими красивыми деревьями, гостиницы и частные дома, столь же элегантные, сколь и комфортные, общественные здания в англосаксонском стиле, множество монументальных храмов придавали столице Калифорнии внушительный вид. Повсюду деловито сновали люди: торговцы, судовладельцы, промышленники; одни ожидали прибытия кораблей, передвигавшихся вверх и вниз по реке, чьи воды медленно катили к Тихому океану, другие толпились на железнодорожном вокзале Фолсона, с которого отправлялись поезда во внутренние районы Федерации.

Насвистывая французский марш, господин Каскабель приближался к Хай-стрит. Именно здесь он приметил магазин, принадлежавший сопернику Фише и Юре — знаменитым парижским производителям сейфов. Здесь, у Уильяма Дж. Морлана, цены были относительно невысоки, несмотря на общую для Америки непомерную дороговизну.

На месте оказался сам хозяин, господин Каскабель представился ему:

— Господин Морлан, имею честь… Я хотел бы купить несгораемый шкаф.

Уильям Дж. Морлан узнал вошедшего, что нимало не должно удивлять читателя. Разве не Цезарь Каскабель вот уже три недели услаждал весь город? И достопочтенный бизнесмен ответил:

— Несгораемый шкаф, господин Каскабель? Окажите любезность, примите мои поздравления…

— Но с чем?

— Если кто-то покупает несгораемый шкаф, значит, у него есть несколько мешков, набитых долларами, которые необходимо хорошенько спрятать.

— Как вам будет угодно, господин Морлан.

— Хорошо, возьмите этот. — Торговец указал на огромный ящик, вполне достойный занять место в офисе братьев Ротшильдов или других банкиров, привыкших ни в чем себе не отказывать.

— О… Что вы, что вы! — опешил господин Каскабель. — Да здесь можно свободно расположить все мое семейство! Настоящее сокровище, я согласен, но в данный момент еще рано запирать его на ключ. Господин Морлан, а сколько поместится в этом необъятном шкафу?

— Несколько миллионов в золоте.

— Несколько миллионов? Ну тогда я зайду в другой раз… попозже, когда они у меня появятся! Нет! Мне нужен небольшой, но крепкий сейф, который можно унести под мышкой, а во время путешествия поставить на пол фургона, не боясь, что он вывалится на дорогу.

— Извольте, господин Каскабель.

Бизнесмен показал на другой сейф, весом не более двадцати фунтов[10], снабженный солидным замком. Он стоял немного в глубине, будто хранил кучу денег или ценных бумаг в здании банка.

— Он выдержит и огонь, — добавил господин Уильям Дж. Морлан. — Отменное качество!

— Прекрасно! Прекрасно! — воодушевился господин Каскабель. — Этот подойдет, если только, конечно, вы откроете мне секрет замка.

— Замок с шифром, — пояснил торговец. — Нужно набрать на четырех циферблатах четыре буквы или слово из четырех букв. Всего получается около четырехсот тысяч возможных комбинаций. За время, что грабитель потратит на их перебор, можно будет повесить его миллион раз!

— Миллион раз! Это замечательно, господин Морлан! Но какова цена? Понимаете, если она превысит стоимость содержимого, то сейф будет слишком дорогим удовольствием…

— Совершенно справедливо, господин Каскабель. Я уступлю его всего за шесть с половиной долларов…

— Шесть с половиной? — возмутился Каскабель. — Такая цена мне вовсе не по нутру! Бог с вами, господин Морлан, надо быть круглым дураком! Сойдемся на пяти?

— Хорошо, господин Каскабель, но только ради вас.


После оплаты покупки Уильям Дж. Морлан, не желая обременять покупателя таким грузом, предложил ему помочь донести сейф до фургона.

— Помилуйте, господин Морлан! Ваш покорный слуга жонглирует гирями по сорок фунтов каждая!

— Э-э! А сколько они весят на самом деле, эти ваши гири по сорок фунтов? — спросил, посмеиваясь, господин Морлан.

— Ровно пятнадцать. Только никому не говорите, — прошептал господин Каскабель.

На том они расстались, в высшей степени очарованные друг другом.

Полчаса спустя счастливый обладатель сейфа добрел до цирковой площади, где стоял его фургон. Довольный собственной персоной, он наконец донес «кассу дома Каскабелей» до пункта назначения.

Ах! Как будут обожать эту «кассу» в его маленьком мире! Каким гордым и счастливым станет все его семейство! Теперь нужно сейф открыть, потом опять закрыть. Юный Александр попытался даже ради забавы залезть внутрь. Но у него ничего не вышло — сейф оказался слишком тесен для ребенка

Что касается Клу-де-Жирофля, то за всю свою жизнь он не видел ничего столь прекрасного, даже во сне.

— Его, должно быть, очень трудно открыть! — воскликнул он. — По меньшей мере не легче, чем закрыть.

— Ты никогда не говорил ничего более мудрого, — заметил господин Каскабель.

Затем приказным тоном, не терпевшим возражений, он отдал распоряжение, сопроводив его характерным жестом, исключавшим малейшее колебание:

— Дети, бегите как можно быстрее и купите что-нибудь на обед… королевский обед! Вот вам целый доллар… Я угощаю!

Славный человек! Будто не он кормил их каждый день! Но господин Каскабель любил шутки такого рода и сам же смеялся над ними добрым громким смехом.

В один миг Жан, Александр и Наполеона, захватив широкие соломенные корзины для продуктов, высыпали на улицу. Клу пошел вместе с детьми.

— Теперь, когда мы одни, нам нужно поговорить, — сказал господин Каскабель.

— О чем, Цезарь?

— Как о чем? О шифре для замка несгораемого шкафа. Это не значит, что я не доверяю детям! Великий Боже! Ангелочки! Или этому балбесу Клу-де-Жирофлю — олицетворению честности! Просто очень важно, чтобы шифр оставался тайной.

— Выбирай любое слово, какое сам пожелаешь, — сказала Корнелия. — Я полагаюсь на тебя.

— У тебя нет никаких предложений?

— Нет.

— Ладно. Мне хочется, чтобы это было имя собственное…

— О да! Правильно… Твое, например, Цезарь.

— Нельзя. Оно слишком длинное. Нужно только четыре буквы.

— Тогда сократи свое имя на две буквы! Ты вполне можешь написать «Цезарь» без «р» и мягкого знака! Думаю, мы вольны поступать гак, как нам заблагорассудится.

— Браво, Корнелия! Это идея… Одна из тех гениальных идей, что так часто посещают голову моей женушки! Но если уж мы решили лишить слово двух букв, то почему бы нам не отнять четыре… от твоего имени?

— От моего?

— Да! Возьмем окончание — ЕЛИЯ. Я нахожу это куда более изящным.

— Ах, Цезарь!

— Не правда ли, тебе нравится, что твое имя — ключ к нашей кассе?

— Да, но потому, что оно давно уже служит ключом к твоему сердцу! — величаво и нежно согласилась Корнелия.

Сияя от счастья, она крепко поцеловала своего славного муженька.

Итак, вследствие хитроумной операции, тому, кто не угадает слова «Елия», никогда не удастся открыть сейф семейства Каскабель!

Полчаса спустя дети вернулись с продуктами — ветчиной и солониной, нарезанной аппетитными ломтиками, а также удивительными овощами, которые производит калифорнийская земля: древовидной капустой, картошкой, огромной, как дыня, и морковью длиной в полметра. С ними могут равняться лишь те, удовлетворенно говаривал господин Каскабель, что растут без присмотра, сами по себе. Что касается напитков, то это всегда очень трудная задача — выбрать из всего разнообразия, которое доставляют американским глоткам природа и трудолюбие. В этот раз помимо кувшина пенистого пива каждый принес себе на десерт остроконечную бутылочку хереса.

В одно мгновение Корнелия и Клу — ее обычный помощник — приготовили обед. Стол накрыли в «гостиной» — том отсеке фургона, где температура поддерживалась на должном уровне с помощью кухонной плиты, стоявшей за перегородкой. И если отец, мать и дети ели с отменным аппетитом (впрочем, на отсутствие оного никто из них никогда не жаловался), то для этого имелся прекрасный повод.

Окончив трапезу, господин Каскабель тем торжественным тоном, каким обычно зазывал публику на представление, произнес следующую речь:

— Дети мои, завтра мы покидаем достойный город Сакраменто и его достойных жителей, которых мы таки заставили оценить нас, несмотря на цвет их кожи — красный, черный или белый. Но, к сожалению, Сакраменто находится в Калифорнии, Калифорния — в Америке, а Америка — это не Европа. Однако родина есть родина, а для нас вся Европа — Франция, и после многолетнего отсутствия нам пора наконец вернуться в ее пределы. Сколотили ли мы достаточный капитал? Собственно говоря, нет. Тем не менее мы располагаем неким количеством долларов, которые будут очень красиво смотреться в нашем сейфе, когда мы обратим их в золото или обменяем на французские франки. Часть этих денег поможет нам пересечь Атлантику на быстроходных кораблях с трехцветным флагом, под которым Наполеон некогда гулял по городам и весям… Твое здоровье, Корнелия!

Госпожа Каскабель склонила голову перед очередным свидетельством доброй дружбы, которую частенько демонстрировал ее супруг, как бы благодаря за то, что в лице детей она дала ему Алкиону[11] и Гераклов[12].

Затем он продолжил:

— Я хочу выпить также за наше путешествие! Попутного нам ветра!

Он прервал свою речь, чтобы налить каждому по последней чарке отличного хереса.

— Клу, ты, кажется, хочешь сказать, что, заплатив за плавание, мы опустошим наш сейф?

— Нет, хозяин… Правда, если сюда приплюсовать цену железнодорожных билетов…

— Железная дорога! Rail-road, как говорят янки! — воскликнул господин Каскабель. — Пусть это покажется наивным и безрассудным, но мы обойдемся без нее! Я рассчитываю сократить расходы на дорогу от Сакраменто до Нью-Йорка, путешествуя в нашем доме на колесах! Несколько сот лье не испугают, я думаю, славное семейство Каскабель, привычное к странствиям по свету!

— Еще бы! — солидно подтвердил Жан.

— Какое счастье, мы снова увидим Францию! — вздохнула госпожа Каскабель.

— Нашу Францию, где вы, дети, никогда не были, ибо родились в Америке, нашу прекрасную Францию, наконец вы узнаете ее! Ах, Корнелия, какая это будет радость для тебя, провансалки[13], и для меня, нормандца[14], после двадцати лет скитаний!

— Да, Цезарь, да!

— Знаешь, Корнелия, мне предлагают ангажемент[15] в театре Бэрнума, так я немедленно откажусь от него! Откладывать наш отъезд, ни за что!… Я отправлюсь в путь хоть ползком!… Мы больны тоской по родине, и эту болезнь можно вылечить, только вернувшись в родные края!… Я не знаю другого лекарства!

Цезарь Каскабель говорил сущую правду. Он и его жена одержимы только одной мечтой: возвратиться во Францию, и теперь, когда в деньгах не было недостатка, они могли ее осуществить!

— Итак, мы выезжаем завтра! — сказал господин Каскабель.

— Наверно, это будет наше последнее путешествие? — с надеждой промолвила Корнелия.

— Дорогая, — с чувством возразил господин Каскабель, — я знаю только одно последнее путешествие — то, на которое Господь Бог не выдает обратного билета!

— Хорошо, Цезарь, но, может, нам стоит отдохнуть теперь, когда у нас есть капитал?

— Отдохнуть, Корнелия? Никогда! Не нужно мне богатства, если оно приведет нас к праздности! Ты не имеешь права оставлять без употребления таланты, которыми так щедро одарила тебя природа! Или ты воображаешь, что я способен жить сложа руки и позволить ослабнуть моим суставам и мышцам? Думаешь, Жану удастся забросить свои занятия эквилибристикой, Наполеона не будет больше танцевать на проволоке с шестом или без него, Сандр перестанет забираться на вершину пирамиды из гимнастов, а Клу откажется от своей полдюжины пощечин в минуту и от восторгов публики? Нет, Корнелия! Скажи лучше, что дождь зальет солнце, рыбы выпьют море, но не говори, что однажды наступит час отдыха для семейства Каскабель!

Теперь осталось лишь завершить необходимые приготовления, чтобы отправиться в дорогу на следующий день, как только солнце взойдет над горизонтом Сакраменто.

Сборы закончились вскоре после обеда. Само собой разумеется, пресловутый сейф установили в самом надежном месте — в последнем отсеке фургона.

— Таким образом, мы сможем, — сказал господин Каскабель, — стеречь его днем и ночью!

— Решительно, Цезарь, то была отличная идея, — заметила Корнелия, — и я не жалею денег, потраченных на наш сейф.

— Может, он и маловат, дорогая, но мы купим другой, побольше, если наша кубышка вдруг располнеет!



Глава II КАСКАБЕЛИ


«Каскабель!… Имя, известное и даже знаменитое на всех пяти континентах и в «прочих краях», — с гордостью заявлял тот, кто с честью носил его.

Цезарь Каскабель, уроженец Понторсона, что расположен в самом сердце Нормандии, в полной мере унаследовал находчивость, смекалку и остроумие, присущие народу этой земли. Но, как бы ни был он хитер и изворотлив, не стоит равнять его с другими, часто очень подозрительными членами фиглярской гильдии[16]. Будучи отцом троих детей и главой семьи, он искупал личными добродетелями незавидность своего происхождения и беспорядочность своей профессии.

В данный момент господину Каскабелю исполнилось столько лет, на сколько он выглядел, а именно сорок пять, ни больше, ни меньше. Он был в прямом смысле дитя своего отца, ибо колыбелью ему служила заплечная сума, которую отец таскал по всем ярмаркам и рынкам нормандской провинции. Мать Цезаря умерла, едва ребенок успел увидеть свет, а когда через несколько лет за ней последовал и отец, то Цезарю посчастливилось: его приняли в труппу бродячих циркачей. Там и прошло его детство, в кульбитах, сальто и смертельных трюках, голова вниз, пятки наверх. Затем он постепенно перепробовал профессии клоуна, акробата, силача, и так до того момента, когда он возглавил маленькое семейство, которое он исполу создал с госпожой Каскабель, урожденной Корнелией Вадарасс, из Прованса.


Цезарь был умен и изобретателен, и при том, что имел силу недюжинную и ловкость исключительную, его душевные качества не уступали физическим. Как известно, катящийся булыжник не обрастает мхом, но трется о неровности дороги, полируется, углы его затупляются, камень становится круглым и блестящим. Так и господин Каскабель за время сорокапятилетних странствий настолько обтерся, отполировался и округлился, что знал о жизни все, что можно о ней знать, и ничему не удивлялся, ничем не обольщался. От ярмарки к ярмарке он проехал всю Европу, затем отлично приспособился сначала к голландским и испанским колониям, потом к Америке. Вследствие того он научился понимать почти любое наречие и объясняться более или менее прилично даже на тех языках, которых, по его собственному утверждению, он совсем не знал, так как не стеснялся прибегать к жестам тогда, когда ему не хватало слов.

Цезарь Каскабель был мужчиной довольно высокого роста, с мощным торсом и гибкими членами; немного выступающая вперед нижняя челюсть выдавала энергию хозяина; крупная голова поросла жесткой шевелюрой, выцветшей под жаром всех солнц и дубленной всеми ветрами, усы без завитков под большим нормандским носом, две полубакенбарды на красноватых щеках, голубые, очень живые, очень проницательные и в то же время добрые глаза, рот, в котором сияли бы все тридцать три зуба, если бы к его собственным добавить еще один. На публике он являл собой настоящего Фредерика Леметра[17], с широкими жестами, фантастическими позами и речью декламатора, а дома был очень простым, очень естественным и обожавшим свою семью человеком.

Цезарь Каскабель отличался безукоризненным здоровьем, и, хотя возраст уже не позволял ему выступать в качестве акробата, он до сих пор восторгал своими силовыми упражнениями, которые требовали «работы бицепсов». Кроме того, он владел необычайным даром в таком жанре ярмарочного искусства, как чревовещание, или энгастримизм, который восходит к древности, поскольку, по словам епископа Евстафия[18], ворожея из Эндора[19] тоже была всего-навсего чревовещательницей. Стоило ему захотеть, как его глотка спускалась из шеи в желудок. Мог ли он петь дуэтом сам с собой? Ах! В этом можно было не сомневаться!

И, чтобы закончить его портрет, отметим, что Цезарь Каскабель питал слабость к великим завоевателям, особенно к Наполеону. Да! Он любил героя Первой империи настолько, насколько ненавидел его палачей — отродий Гудсона Лоу[20], проклятых Джонов Буллей[21]. Наполеон — вот человек! Цезарь никогда не стал бы выступать перед английской королевой, «даже если бы она умоляла его через своего дворецкого». Он так охотно и часто говорил это, что в конце концов сам поверил в свои слова.

Не надо думать, что господин Каскабель был директором цирка — этаким Франкони, Ренси или Луайалем, которые возглавляли труппы наездниц и всадников, клоунов и жонглеров. Нет! Простой фигляр, он выступал на площадях под открытым небом, если стояла хорошая погода, и под шатром, если шел дождь. С помощью этой профессии, капризный характер которой он хорошо изучил за четверть века, ему удалось заработать (и нам это известно) кругленькую сумму, спрятанную теперь в сейфе под замком с шифром.

Сколько труда, сил, а порой и бед она стоила! Теперь самое трудное позади. Семья Каскабель готовилась вернуться в Европу. Они пересекут Соединенные Штаты и возьмут билеты на французский или американский (но только не английский!) пакетбот[22].

Говоря по правде, Цезаря Каскабеля ничто не смущало. Для него не существовало препятствий, а тем более трудностей. Для него извернуться, выпутаться — было обычным и привычным делом. Он мог смело повторить за герцогом Данцигским[23], одним из маршалов его кумира: «Нашлась бы лазейка, остальное — за мной!»

Действительно, Цезарь за свою жизнь пробрался через множество лазеек!

«Госпожа Каскабель, урожденная Корнелия Вадарасс, чистокровная провансалка, несравненная ясновидящая, обладающая всеми прелестями своего пола, увенчанная всеми добродетелями матери семейства, одержавшая славную победу в Чикаго на первенстве по женской борьбе и завоевавшая титул «первой атлетки мира!» — именно такими словами господин Каскабель представлял публике собственную супругу. Двадцать лет назад он женился на ней в Нью-Йорке. Советовался ли он со своим отцом перед свадьбой? Конечно нет! Во-первых, потому что отец «не спрашивал моего согласия по поводу собственной женитьбы», говорил он, а во-вторых, потому что славного папеньки давно уже не было на белом свете. И поверьте, свадьба свершилась очень просто, без предварительных переговоров и формальностей, которые в доброй старой Европе так досадно мешают союзу двух предназначенных друг другу созданий.

Однажды вечером в театре Бэрнума на Бродвее, куда Цезарь Каскабель пришел как зритель, его поразили изящество, ловкость и сила молоденькой акробатки-француженки Корнелии Вадарасс в упражнениях на перекладине. Объединить свои способности с талантами юной грации, создать одно целое из двух существ, вообразить будущий выводок маленьких Каскабелей, достойных отца и матери, — такая цель показалась честному акробату само собой разумеющейся. Броситься за кулисы во время антракта, познакомиться с Корнелией Вадарасс, сделать ей предложение, приличествующее женитьбе француза на француженке, заметить в зале почтенного пастора, увлечь его в артистическую, уговорить освятить союз столь прекрасной пары — все было возможно в счастливейшей стране — Соединенных Штатах Америки. И разве такие скоропалительные браки чем-то плохи? По крайней мере, женитьба Цезаря Каскабеля на Корнелии Вадарасс — одна из самых удачных среди тех, что когда-либо праздновались на этом свете.

В то время, с которого мы начали свой рассказ, госпоже Каскабель минуло сорок лет. Красивая талия, может быть, чуть-чуть располневшая, черные волосы, темные глаза, а улыбка, как и у мужа, открывала полный ряд зубов. Что касается ее необычайной силы, то те памятные соревнования по борьбе в Чикаго, где ей достался почетный приз, свидетельствовали об этом. Нужно упомянуть, что Корнелия любила мужа так же, как в первый день, безгранично доверяла ему и безусловно верила в гений этого необычного человека, одного из самых замечательных самородков Нормандии.

Первенцу Жану, происшедшему от союза цирковых артистов, теперь уже исполнилось девятнадцать. Он не унаследовал склонности к силовым упражнениям, к работе гимнаста, клоуна или акробата, зато обладал замечательной ловкостью рук и верностью глаза, что делало его грациозным и элегантным жонглером; впрочем, он нисколько не кичился своими успехами. То был хрупкий задумчивый юноша, брюнет с голубыми глазами, похожий на мать. Прилежный и замкнутый, он старался учиться, где и когда только мог. Жан не стеснялся профессии своих родителей, но понимал, что способен на большее, чем фокусы на площадях, и обещал себе оставить родительское ремесло, как только окажется во Франции. Испытывая искреннее уважение к отцу и матери, он тем не менее тщательно скрывал свои мысли, понимая, что без родительской поддержки вряд ли сумеет достичь иного положения в обществе.


Второй сын, да, да, тот самый гуттаперчевый мальчик, был поистине логическим продолжением супругов Каскабель. Двенадцати лет, проворный, как кот, ловкий, как обезьяна, живой, как угорь, маленький клоун ростом три фута шесть дюймов, появившийся на свет головокружительным прыжком (если верить его отцу). Настоящий сорванец, проказник и притворщик, скорый на ответ, но добрый по натуре, заслуживавший иногда подзатыльники и принимавший их со смехом, так как никто никогда не злился на него всерьез.

Как мы уже заметили, старшего Каскабеля звали Жаном. Почему именно Жаном? Потому что так захотела его мать в память о своем прадядюшке, Жане Вадарассе, моряке из Марселя, который был съеден караибами[24], чем она особенно гордилась. Конечно, отец, которому посчастливилось именоваться Цезарем и который питал тайную страсть к великим полководцам, предпочел бы дать сыну другое, более историческое имя. Но он не стал спорить с женой по поводу первенца и согласился назвать ребенка Жаном, решив про себя, что наверстает упущенное, если Бог наградит его еще одним отпрыском.

Бог не стал медлить, и второй сын получил имя Александр, после того как предложения назвать его Гамилькаром[25], Аттилой[26] или Ганнибалом[27] не имели успеха. В семье было принято ласковое уменьшительное — Сандр.

После двух мальчишек семья увеличилась на одну маленькую дочку, которую госпожа Каскабель хотела назвать Урсулой, но та получила гордое имя — Наполеона, в честь узника острова Святой Елены.

Наполеоне исполнилось восемь лет. Белокурая, с розовым, живым и выразительным личиком, очень грациозная и ловкая, она была благовоспитанной девочкой, обещавшей стать красавицей и сдерживавшей обещание. В упражнениях на канате для нее уже не существовало секретов: маленькие ножки скользили и играли на металлической проволоке, словно у легонькой девочки за спиной росли крылышки, удерживавшие ее от падения.

Само собой разумеется, Наполеона была общей любимицей. Все восхищались ею, и она того заслуживала. Мать охотно тешила себя мечтой о том, что в один прекрасный день дочь удачно выйдет замуж. Разве не случалось такого в кочевой жизни акробатов? Почему Наполеона, став прекрасной молодой девушкой, не может встретить принца, который влюбится в нее и возьмет в жены?

— Ну да, как в сказках, — выражал сомнение господин Каскабель, более рассудительный, чем жена.

— Нет, Цезарь, как в жизни.

— Увы! Корнелия, времена, когда короли женились на пастушках, давно миновали; впрочем, в наши дни и пастушка может отказаться выйти замуж за короля!

Такова была семья Каскабель — отец, мать и трое детей. Наверно, стоило бы обзавестись еще одним отпрыском, имея в виду цирковой номер построения человеческой пирамиды, в котором гимнасты нагромождаются друг на друга парами. Но четвертый ребенок никак не хотел появляться на свет.

Здесь как нельзя кстати, как будто специально для того, чтоб помочь создать нечто оригинальное, появился Клу-де-Жирофль.

В самом деле, Клу удачно дополнил семью Каскабель. Труппа стала его семьей, а он — ее полноправным членом, хотя по происхождению был американцем. Один из тех несчастных сирот-чертенят, рожденных бог знает где (они и сами вряд ли могли ответить на этот вопрос), воспитанных из милости, кормившихся от случая к случаю, рано созревавших, он имел от природы доброе сердце и душу, удерживавшую его от дурных соблазнов и плохих советов нищеты. Стоит лишь пожалеть его несчастных собратьев, которые чаще всего вовлекаются в темные дела и плохо кончают.

Но не таков был Нэд Харли, которому господин Каскабель дал шутливое прозвище Клу-де-Жирофль — Гвоздика. Почему именно гвоздика? Во-первых, потому, что тот был худющий, как стебель этого растения; во-вторых, его амплуа состояло в том, чтобы во время представлений получать больше оплеух, чем гвоздик на поле в самое урожайное лето!


Двумя годами раньше господин Каскабель во время своего турне по Соединенным Штатам встретил это жалкое создание на грани голодной смерти. Труппа акробатов, с которой он выступал, только что распалась из-за бегства ее директора. Нэд исполнял роль «менестреля»[28]. Невеселая работенка, даже если она не дает умереть с голоду связавшемуся с ней. Намазываться ваксой, как говорят, «перевоплощаться в негра», надевать черные панталоны и рубаху, белый жилет и белый галстук, петь в компании четырех или пяти изгоев вроде тебя идиотские песни, пиликая на смешной скрипке, — жалкая роль! Все это так изрядно надоело Нэду Харли, что он был счастлив повстречать на своем пути Провидение в лице господина Каскабеля.

Если точнее, последний только что уволил своего шута, который, как правило, исполнял роль Пьеро. Верите ли? Этот паяц представился американцем, тогда как на самом деле был самым настоящим англичанином! Джон Булль среди бродячих артистов! Соотечественник тех палачей, которые… Дальше вы уже знаете… Однажды случайно господин Каскабель проведал про национальность сего самозванца. «Господин Уолдартон, — заявил он, — поскольку вы англичанин, вы немедленно нас покинете, или же ваш зад познакомится с моим сапогом, Пьеро несчастный!»

И несчастный Пьеро — господин Уолдартон — наверняка получил бы пинок в означенное место, если б не поспешил испариться.

Именно тогда Клу заменил его. Экс-менестрель нанялся выполнять любую работу как в представлениях, так и на кухне, если требовалось помочь Корнелии. Кроме того, в его обязанности входил уход за животными. Само собой, он говорил по-французски, но с чудовищным акцентом.

В сущности, Клу остался ребенком, сохранившим наивность, несмотря на свои тридцать пять лет. Он был чрезвычайно весел и забавен, зазывая публику на спектакль, и столь же меланхоличен в обычной жизни. В каждой вещи он скорее видел ее темную сторону, но, откровенно говоря, не стоило этому удивляться, поскольку вряд ли он причислял себя к тем, кому везет. Его остроконечная голова, вытянутое лицо, желтоватые волосы, круглые и глупые глаза, несоразмерно длинный нос, на котором помещалось полдюжины очков — что всегда вызывало дикий хохот, — оттопыренные уши, шея цапли, тощий торс, болтавшийся на ногах скелета, делали из него престранное существо. К тому же он никогда не жаловался, хотя… (сию поправку он никогда не забывал в своих рассказах), хотя злая судьба давала ему много поводов для жалоб. Впрочем, с тех пор как он вошел в семью Каскабель, он сильно к ней привязался, а Каскабели уже и вообразить не могли, как можно обойтись без их дорогой Гвоздички.

Такова была, если можно так выразиться, человеческая часть труппы бродячих артистов.

Животные же были представлены двумя славными псами: спаниелем — ценным охотником и надежным защитником дома на колесах, а также ученейшей и мудрейшей пуделихой, достойной стать членом академии в тот же день, как будет учреждена собачья академия.

Кроме двух собак, следует познакомить публику с маленькой обезьянкой, которая в соревнованиях по гримасам не без успеха соперничала с самим Клу, и чаще всего зрители весьма затруднялись, кому из них отдать предпочтение. Еще был попугай Жако, уроженец острова Ява, который болтал, бормотал, пел и трещал по двадцать часов в сутки благодаря урокам своего лучшего друга Сандра. И наконец, два старых добрых коняги тащили ярмарочный фургон, и Бог знает, как, пройдя столько тысяч миль, они еще не протянули свои негнущиеся от старости ноги.


Хотите знать, как именовали этих выдающихся животных? Одного звали Вермут, как любимого коня господина Деламарра, другого — Гладиатор, как неизменного победителя скачек, принадлежащего графу Лагранжу. Да, они носили эти знаменитые на французских ипподромах имена, нисколько не думая об участии в парижском Гран-При.

Что касается двух собак, то спаниеля звали Ваграм[29], а пуделиху — Маренго[30], и можно не сомневаться в том, кто оказался их крестным отцом.

Обезьянку назвали Джоном Буллем по причине ее крайнего уродства.

Ничего не поделаешь, простим господину Каскабелю эту страсть, проистекавшую прежде всего из патриотизма, вполне понятного даже во времена, когда подобные чувства уже не имеют прав на существование.

— Как можно, — говорил он, — не преклоняться перед человеком, который воскликнул под градом пуль: «Следите за белым султаном на моем шлеме, вы всегда найдете его…» — и так далее!

Если же ему возражали и говорили, что фраза принадлежала Генриху Четвертому[31], он отвечал:

— Возможно, но Наполеон вполне бы мог так сказать!


Глава III СЬЕРРА-НЕВАДА


Сколько людей порой мечтают о путешествии в домике на колесах, подобно бродячим артистам! Не беспокоиться ни о гостинице, ни о постоялом дворе, ни о ночлеге, ни об обеде, особенно когда нужно пересечь страну с редкими поселениями и деревушками. Богатые судовладельцы путешествуют обычно на борту своих увеселительных яхт, пользуясь всеми преимуществами жилища, которое способно перемещаться, но мало кто прибегает к помощи специального фургона, хотя он ничуть не хуже яхты. И почему только артисты-кочевники познали радость «плавания по суше»?

В самом деле, фургон артистов — это настоящие апартаменты со спальнями и мебелью, это дом на колесах, и фургон Каскабелей вполне отвечал требованиям кочевой жизни.

«Прекрасная Колесница» — словно нормандскую шхуну прозвали они свой фургон, и будьте уверены, он оправдывал прозвище даже после стольких дальних странствий по Соединенным Штатам. Купленный с трудом три года назад благодаря жесткой экономии взамен старой колымаги, полностью лишенной рессор и покрытой брезентом, но очень долго служившей жилищем всей семье. Вот уже добрых двадцать лет господин Каскабель кочует по рынкам и ярмаркам Федерации, поэтому, само собой разумеется, его новый экипаж был произведен в Америке.

«Прекрасная Колесница» возлежала на четырех колесах. Снабженная крепкими стальными рессорами, она объединяла в своей конструкции легкость и надежность. Ее заботливо содержали, мыли, терли, драили, и она сияла бортовыми панно, раскрашенными в яркие цвета, где желтизна золота спокойно уживалась с красной кошенилью[32], выставляя на всеобщее обозрение название уже завоевавшей известность фирмы: «Труппа Цезаря Каскабеля». Своей длиной она могла соперничать с теми фурами, что курсируют еще по прериям Дальнего Запада там, где Великая Магистраль[33] — железная дорога от Нью-Йорка до Сан-Франциско — еще не протянула свои щупальца. Понятно, что две лошади могли тянуть такой тяжелый экипаж только шагом. И правда, груз был огромен. Не считая живших в ней хозяев, «Прекрасная Колесница» везла на своей крыше полотнища шатра с колышками и растяжками, а кроме того внизу, между передним и задним мостами, — подвесную сетку, нагруженную различными предметами — огромным барабаном, бубнами, корнет-а-пистоном, тромбоном и другими инструментами и аксессуарами, которые являются неизменными помощниками фигляра. Отметим также костюмы к нашумевшей пантомиме «Разбойники Черного леса», которую часто давала труппа Каскабелей.

Совершенный порядок и идеальная, фламандская[34], чистота царили внутри фургона конечно же благодаря Корнелии, не любившей шутить на сей счет.

Сзади фургон закрывался застекленной раздвижной дверцей, за ней находилось первое помещение, которое отапливалось кухонной печкой. Затем следовал салон, или столовая, в которой давались сеансы гадания; дальше — первая спальня, с расположенными друг над другом койками, как в корабельном кубрике[35]. Здесь разделенные шторкой спали: справа — два брата, слева — их младшая сестра. Наконец, в глубине фургона находилась комната четы Каскабель с кроватью, застеленной тонким матрацем и разноцветным стеганым одеялом; здесь же поставили небезызвестный сейф. Во всех уголках были прибиты дощечки, которые могли опускаться и подниматься, образуя полки или туалетные столики, и узкие шкафчики, где теснились костюмы, парики и другой реквизит для пантомим. Освещение составляли два керосиновых фонаря, настоящих морских фонаря, приспособленных к качке; они танцевали, когда экипаж следовал по ухабистым дорогам. Полдюжины маленьких окошек в свинцовых рамах пропускали дневной свет во все помещения через шторки из легкого муслина[36] с разноцветными шнурками; благодаря этому внутренние помещения «Прекрасной Колесницы» походили на каюту голландского галиота[37].

Клу-де-Жирофль, неприхотливый от природы, спал обычно у самых дверей фургона в гамаке, который он натягивал вечером между двумя внутренними стенками и сворачивал утром с первым лучом солнца.

Что касается собак, то ночные сторожа, Ваграм и Маренго, спали в сетке под фургоном, где им приходилось терпеть присутствие Джона Булля, несмотря на его непоседливость и любовь к проказам, а попугай Жако сидел в клетке, подвешенной снаружи у второго отсека.

Остается заметить, что обе лошади, Вермут и Гладиатор, ночами паслись вокруг «Прекрасной Колесницы», пользуясь полной свободой, так как их даже не стреноживали. И, общипав траву обширных прерий[38], где стол для них был всегда накрыт, а кровать, вернее ложе, всегда готова, они укладывались спать на той же земле, что кормила их.

Учитывая ружья и револьверы хозяев, а также двух собак, могу вас заверить, что ночью «Прекрасная Колесница» находилась в полной безопасности.

Таков был наш семейный экипаж. Сколько миль он прошел за три года через всю Федерацию от Нью-Йорка и Олбани[39] до Ниагары[40], Буффало, Сент-Луиса, Филадельфии, Бостона, Вашингтона, вдоль Миссисипи до Нового Орлеана, вдоль Великой Магистрали до Скалистых гор в стране мормонов[41], до самого сердца Калифорнии! Весьма полезные для здоровья путешествия, поскольку никто из труппы никогда не болел, за исключением Джона Булля, страдавшего несварением желудка настолько часто, насколько силен был его инстинкт удовлетворения собственного немыслимого чревоугодия.

Каким счастьем стало бы проехать на «Прекрасной Колеснице» через всю Европу по дорогам Старого континента! Сколько здорового любопытства она вызвала бы, пересекая Францию и Нормандию! Ах! Снова увидеть Францию, «снова увидеть Нормандию», как в знаменитой песне Бера[42], — вот к чему устремлялись все помыслы Цезаря Каскабеля!

По прибытии в Нью-Йорк путешественники намеревались разобрать, упаковать и погрузить свой фургон на борт пакетбота, идущего в Гавр, а в Гавре — снова поставить его на колеса — и в путь, к столице.

Господину Каскабелю, его жене и детям не терпелось поскорее отправиться в дорогу, наверное, столь же сильно, как их спутникам, иначе говоря, четвероногим друзьям! Вот почему они покинули большую площадь в Сакраменто уже пятнадцатого февраля, на рассвете, кто-то на собственных ногах, а кто-то сидя в экипаже, каждый по своему усмотрению.

Еще веяло прохладой, но день обещал быть погожим. Естественно, на борту «Прекрасной Колесницы» припасены и сухари, и различные мясные и овощные консервы, и можно будет пополнять запасы в городах и поселках. Кроме того, кругом достаточно дичи: бизонов, ланей, зайцев и куропаток. И разве Жан лишит себя возможности взять ружье и обеспечить его хорошей работенкой, тем более что охота ни запрещена, ни разрешена на бескрайних просторах Дальнего Запада? Жан давно уже стал необыкновенно метким стрелком, а спаниель Ваграм отличался от пуделихи Маренго первостатейными охотничьими качествами.

Покинув Сакраменто, «Прекрасная Колесница» взяла курс на юго-восток. Каскабели намеревались достичь границы Калифорнии самым коротким путем и перебраться через Сьерра-Неваду[43] по Сонорскому перевалу, что составляло около двухсот километров, после чего открывался путь к бесконечным равнинам Дальнего Запада. Здесь на бескрайних прериях изредка встречались мелкие селения и индейцы-кочевники, которых цивилизация мало-помалу вытесняла в безлюдные пространства севера.


Уже на выезде из Сакраменто дорога пошла в гору. Чувствовались отроги Сьерры, красиво обрамлявшей старую Калифорнию склонами, покрытыми черной сосной и торчавшими там и тут пиками высотой в пять тысяч метров[44]. Этим зеленым барьером природа обозначила границы края, который она некогда щедро одарила золотом и который ныне уже опустошен человеческой алчностью.

На пути «Прекрасной Колесницы» попадались довольно значительные города: Джексон, Мокелен, Пласервилл — известные аванпосты Эльдорадо[45] и Калавераса[46]. Но господин Каскабель останавливался там только для того, чтобы сделать необходимые покупки или провести ночь в большей безопасности. Он спешил пересечь горы Невады, земли, окружавшей Большое Соленое озеро, и огромный крепостной вал Скалистых гор, где его упряжке придется здорово потрудиться. Далее, вплоть до озер Эри и Онтарио, экипаж продолжит путешествие через прерию уже по торным дорогам, проложенным копытами лошадей и дилижансами[47].

Но как бы ни торопился господин Каскабель, ехать по горной местности весьма нелегко. Дорога неизбежно следовала извивам горных отрогов. К тому же, хотя эти края пересекались тридцать восьмой параллелью, то есть лежали на широте Сицилии и Испании, еще давали о себе знать последние холода. Эта разница в климате возникает из-за удаленности от Гольфстрима — теплого течения, которое рождается в Мексиканском заливе и, пересекая Атлантику, направляется к Европе;[48] поэтому в этих широтах Северной Америки гораздо холоднее, чем в Старом Свете. Но еще через несколько недель Калифорния вновь станет той плодовитой матерью, той плодородной землей, где одно зернышко злака превращается в сотню, где соседствует самая разнообразная продукция тропического и умеренного пояса: сахарный тростник, рис, табак, апельсины, оливки, лимоны, ананасы, бананы. Вовсе не золото составляет богатство калифорнийской земли, а необыкновенная растительность, произрастающая из ее недр.

— Мы будем скучать по этой стране! — говорила Корнелия, вовсе не равнодушная к лакомствам.

— Чревоугодница! — отвечал ей господин Каскабель.

— Э, не обо мне речь — о детях!

Несколько дней прошли в путешествии вдоль края лесов, по зеленеющим лугам. Бесчисленные пасущиеся травоядные не могли вытоптать и выесть полностью зеленый ковер, снова и снова возрождавшийся природой. Не нужно никого убеждать в урожайности калифорнийской земли, не сравнимой ни с какой другой. Это житница Тихого океана, и даже торговые флотилии, вывозящие ее плоды, не могут ее опустошить.

«Прекрасная Колесница» двигалась обычным шагом, по шесть-семь лье в день, не больше. С этой скоростью она уже провезла своих хозяев по всем Соединенным Штатам, где Цезарь Каскабель пользовался столь великой славой от истоков Миссисипи до Новой Англии[49]. Правда, раньше они останавливались в каждом городе Федерации, чтобы что-нибудь заработать. Теперь им незачем больше изумлять публику. Их путешествие с запада на восток было уже не артистическими гастролями, а возвращением в старушку-Европу с ее нормандскими фермами от горизонта до горизонта.


Поездка проходила весело, и скольким неподвижно стоящим домам лишь мечтать оставалось о таком счастье, как в доме на колесах. Путешественники пели, смеялись, шутили; иногда звуки корнет-а-пистона, на котором упражнялся юный Сандр, спугивали птиц, щебетавших не меньше, чем наше счастливое семейство.

Все шло замечательно, но без особых причин дни странствия не должны походить на сплошные каникулы.

— Ребята, — частенько повторял господин Каскабель, — как бы вам не заржаветь!

И во время остановок, пока упряжка отдыхала, семья работала. Не раз на этих репетициях собирались индейцы; Жан испытывал новые жонглерские приемы, Наполеона — грациозные балетные па. Сандр выворачивался чуть ли не наизнанку, как существо из каучука, госпожа Каскабель предавалась силовым упражнениям, а ее супруг чревовещал; нужно не забыть упомянуть также Жако, болтавшего без умолку в своей клетке, собак, работавших в паре, и Джона Булля, усердствовавшего в гримасах.

Заметим, однако, что Жан вовсе не пренебрегал своим учением Он читал и перечитывал несколько книг, составлявших маленькую библиотеку «Прекрасной Колесницы»: две-три книги по географии и арифметике и большие тома о различных путешествиях; он вел также «бортовой журнал», куда заносил в шутливой манере все перипетии «плавания».

— Ты станешь большим ученым! — говаривал иногда отец. — Ну, если уж тебе так хочется…

Господин Каскабель не сильно противился увлечениям своего первенца. В глубине души он так же, как и его жена, очень бы желал иметь в семье собственного «ученого».

После полудня двадцать седьмого февраля «Прекрасная Колесница» приблизилась к самому подножию Сьерра-Невады. Теперь их ожидал сопряженный с большими трудностями четырех- или пятидневный переход через горы. Как людям, так и животным предстояло преодолеть тяжелый подъем. Лошади могли не справиться с грузом на узких извилистых тропах, которые обрамляли склоны каменной громады. Хотя весна уже близилась, кое-где надвигалось ненастье. Нет ничего более страшного, чем проливные дожди, метели, сорвавшиеся с гор, шквалы в каменных ущельях, куда ветер обрушивается, как в воронку. К тому же часть маршрута проходила над вечными снегами, нужно было подняться на высоту более двух тысяч метров над уровнем моря, прежде чем открывался путь в страну мормонов.

Впрочем, господин Каскабель рассчитывал на средство, многократно испытанное в подобных ситуациях, а именно: взять в поселке на два-три дня еще пару лошадей и проводников, индейцев или американцев. Конечно, расходы значительно возрастут, но без этого не обойтись, если семья не желает переутомить свою упряжку.

Вечером двадцать седьмого февраля они достигли подножия перевала Сонора. Долины перед этим не имели крутых подъемов. Вермут и Гладиатор преодолели их без особых усилий. Но лошади не могли двигаться дальше даже с помощью всего экипажа «Прекрасной Колесницы».

Путешественники остановились недалеко от поселка, затерянного в ущельях Сьерры. Всего несколько домов, и на расстоянии двух ружейных выстрелов — ферма, куда господин Каскабель решил нанести визит тем же вечером. Он хотел найти там лошадей, которых с удовольствием примут в свою компанию Вермут и Гладиатор. Но прежде чем заночевать в незнакомом месте, нужно принять обычные меры предосторожности.

Разбив лагерь, они связались с жителями поселка, и те охотно согласились продать свежую провизию для людей и фураж для животных.

В тот вечер вопрос о «репетициях» был снят, силы путников иссякли. Позади остался трудный день, так как большую часть дороги пришлось идти пешком, чтобы облегчить работу лошадям. Господин Каскабель разрешил детям отдыхать после дневных переходов, пока они не переберутся через Сьерру.

Господин Каскабель окинул хозяйским взглядом лагерь и, оставив его под присмотром жены и детей, вместе с Клу отправился на ферму, ориентируясь по дыму из ее труб поверх деревьев.

Ферма принадлежала калифорнийцу, проживавшему здесь с семьей; он радушно принял бродячего артиста. Хозяин не замедлил предоставить трех лошадей и двух проводников. Они будут сопровождать «Прекрасную Колесницу» до развилки дорог, спускающихся на восток; оттуда они вернутся вместе со своей упряжкой. Только обойдется все это недешево. Господин Каскабель не любил бросать деньги на ветер, он слегка поторговался, и в конце концов они сошлись на сумме, не превышавшей запланированную на эту часть пути.

В шесть часов утра, как и договаривались, к лагерю Каскабелей подошли два человека с тремя лошадьми, которых впрягли перед Вермутом и Гладиатором. «Прекрасная Колесница» начала подниматься по узкому ущелью с лесистыми склонами. К восьми часам на одном из поворотов за массивом Сьерры полностью скрылись чудесные просторы Калифорнии, покидаемой труппой не без некоторого сожаления.

На крепких лошадей фермера вполне можно было положиться. Что касается проводников, то они вызывали некоторые опасения.

Два здоровенных парня, метисы, наполовину индейцы, наполовину англичане. О! Если бы господин Каскабель знал об этом, то живо спровадил бы их восвояси!

В общем, Корнелии их лица казались недобрыми. Жан наравне с Клу разделял мнение своей матушки. Но господин Каскабель не падал духом. В конце концов, их только двое, и если они вздумают выкинуть какой-нибудь номер, то встретят достойное сопротивление.

Никаких неприятных встреч в Сьерре не предвиделось. Дороги в ту пору уже стали безопасными. Прошли времена, когда калифорнийские золотоискатели — те, которых называли «бродягами» и «буянами», объединялись со злодеями разных мастей, чтобы облегчить кошельки честных людей. Суд Линча[50] заставил их образумиться.

Тем не менее господин Каскабель, как человек осторожный, решил быть начеку.

Люди, нанятые на ферме, оказались искусными кучерами. День прошел без происшествий, и уже с одним этим стоило себя поздравить. Разбитое колесо, сломанная ось — и хозяева «Прекрасной Колесницы», без необходимых для ремонта инструментов, вдали от обитаемых мест, очутились бы в чрезвычайно затруднительном положении.

Первозданный пейзаж ущелья завораживал. Никакой растительности, кроме черных сосен и мха, покрывавшего ковром землю. Нагромождения гигантских скал высились по берегам бурлившего на дне пропасти притока реки Уолкер, впадавшего в озеро с тем же названием, особенно на поворотах. Вдалеке в облаках вырисовывался Касл-Пик, самая высокая из вершин, живописно очерчивавших хребет Сьерра-Невада[51].

В пять часов вечера, когда из глубин узкого ущелья начали подниматься тени, путникам предстояло преодолеть трудный перевал. Из-за невероятной крутизны подъема пришлось частично разгрузить повозку и временно оставить на дороге нижнюю корзину и большую часть предметов с крыши.

Все принялись за дело, и нужно признать, оба проводника выказали необыкновенное рвение. Господин Каскабель и его домочадцы несколько изменили свое первоначальное мнение о них. К тому же еще два дня — и будет достигнута вершина, впереди останется только спуск, и дополнительную упряжку можно вернуть на ферму.

Выбрав место ночлега, пока возчики возились с лошадьми, господин Каскабель с сыновьями и Клу вернулись за вещами и перетащили их к фургону.

День завершился обильным ужином, и мечталось только об отдыхе.

Господин Каскабель предложил проводникам ночевать в одном из отсеков «Прекрасной Колесницы»; но они отказались, уверяя, что им удобнее под деревьями, что они привыкли спать на свежем воздухе, завернувшись в толстые попоны. К тому же так легче сторожить лошадей хозяина.

Через несколько минут лагерь погрузился в глубокий сон.

С рассветом путники уже были на ногах.

Господин Каскабель, Жан и Клу первыми покинули «Прекрасную Колесницу» и направились туда, где накануне паслись Вермут и Гладиатор.

Оба оказались на месте; но три лошади фермера исчезли.

Вряд ли они могли уйти далеко. Жан кинулся к проводникам; но и людей уже не оказалось в лагере.

— Где же они? — удивился он.

— Наверняка, — ответил господин Каскабель, — ищут своих лошадей.

— Ay! Ау! — позвал Клу пронзительным голосом, который эхом отозвался высоко в горах.

Никакого ответа.

Господин Каскабель и Жан, пройдя немного по своим вчерашним следам, тоже закричали во всю мощь своих легких.

— Неужели нам не напрасно не понравились эти рожи? — воскликнул господин Каскабель.

— Почему они нас покинули? — спросил Жан.

— Должно быть, провернули какое-то нехорошее дельце!

— Но какое?

— Какое?… Стойте! Сейчас узнаем!

И он бегом припустил к «Прекрасной Колеснице». Жан и Клу поспешили за ним.

Вскочить на подножку, толкнуть дверь, пересечь отсеки, устремиться к задней комнате, где стоял драгоценный сейф, — дело одной минуты; и господин Каскабель завопил что есть мочи:

— Украли!

— Сейф? — ужаснулась Корнелия.

— Да! Канальи стащили его!



Глава IV ВЕЛИКОЕ РЕШЕНИЕ


Канальи!

Слово как нельзя более точно подходило гнусным прощелыгам. Но труппа не становилась от этого богаче.

Каждый вечер господин Каскабель обязательно проверял, на месте ли сейф. Однако, как он вспомнил, накануне, крайне устав после тяжких трудов, он не удостоверился, как обычно, в сохранности сейфа. Видимо, пока Жан, Сандр и Клу ходили вместе с ним к подножию за вещами, проводники, незаметно проникнув в последний отсек, завладели сейфом и спрятали его где-нибудь в кустах неподалеку. Вот почему они отказались ночевать внутри «Прекрасной Колесницы». Затем, дождавшись, пока вся семья уснула, удрали, прихватив лошадей фермера.

От всех сбережений маленькой труппы не осталось ничего, кроме нескольких долларов в кармане господина Каскабеля. К счастью, мерзавцы не увели с собой Вермута и Гладиатора.

Собаки, успев за сутки привыкнуть к чужим людям, не подняли тревогу, и злодейству ничего не помешало.

Где теперь искать воров, устремившихся через Сьерру? Где искать деньги? Как без денег пересечь Атлантику?

Отчаяние семьи выражалось слезами одних и яростью других. Поначалу господина Каскабеля обуял настоящий приступ бешенства; жене и детям с большим трудом удалось его успокоить. Но после этой вспышки ярости он снова стал самим собой, человеком, не тратившим времени на пустые причитания.

— Проклятый ящик! — не удержалась плачущая Корнелия.

— Конечно, — сказал Жан, — если б не сейф, то наши деньги…

— Да! Прекрасная идея посетила меня тогда — купить эту чертову железяку! — воскликнул господин Каскабель. — Решительно, покупая сейф, самое осмотрительное — ничего в него не класть! Не боится огня, говорил торговец. Прекрасное предостережение! Если б он еще не боялся воров!

Надо признать, это жестокий удар для семьи. Неудивительно, что все были удручены. Лишиться двух тысяч долларов, заработанных ценой стольких усилий!

— Что делать? — спросил Жан.

— Что делать? — повторил господин Каскабель, который, казалось, кромсал слова сжатыми зубами. — Очень просто! Необыкновенно просто! Без пары дополнительных лошадей мы не поднимемся на перевал… Что ж! Я предлагаю вернуться к ферме… Вдруг эти подонки там…

— Они могли там хотя бы появиться! — заметил Клу-де-Жирофль.

Вполне вероятно. Во всяком случае, как сказал господин Каскабель, у них нет другого пути, кроме обратного, так как вперед идти невозможно!

Запрягли Вермута и Гладиатора, и экипаж начал спуск по ущелью Сьерры.

Увы, это было слишком легко! Можно спускаться вниз быстро и весело. Но они шли понурив головы, в тишине, прерываемой время от времени только градом ругательств господина Каскабеля.


В полдень «Прекрасная Колесница» остановилась у фермы. Воры здесь не появлялись. Узнав о происшествии, фермер пришел в великую ярость, не беспокоясь, впрочем, о Каскабелях. Если у них украли деньги, то у него украли трех лошадей! У него! Но раз негодяи ушли в горы, то должны оказаться по ту сторону перевала. Скачите, догоняйте же их! Разгневанный фермер был недалек от мысли, что именно господин Каскабель — зачинщик кражи его животных.

— Вот тупица! — возмутился «зачинщик». — Почему же вы держите подобных мерзавцев у себя на службе и предлагаете их внаем честным людям?

— Откуда я знал? — ответил фермер. — Они мне никогда не нравились! Они пришли из Британской Колумбии…

— Так они англичане?

— Ну конечно.

— В таком случае все ясно, все — с самого начала! — крикнул господин Каскабель.

Кем бы ни были воры, кража свершилась, и положение сложилось отчаянное.

Но если госпожа Каскабель не могла справиться с собой, то ее муж, с его ярмарочной закалкой, обрел наконец обычное хладнокровие.

И когда все члены семьи собрались в «кают-компании» «Прекрасной Колесницы», состоялся очень важный разговор, в результате которого должно было «р-родиться великое р-решение», как резюмировал господин Каскабель, раскатисто произнося звук «р».

— Дети, бывают в жизни обстоятельства, когда волевой человек обязан на что-то решиться… Замечу, что обстоятельства эти, как правило, весьма неблагоприятны… Таков и наш случай… Спасибо этим злодеям! Англичане, инглишмены! Что ж, речь не о том, чтобы выбрать одну из четырех дорог, тем более что у нас их нет… Есть только один путь, тот, по которому мы пойдем, и немедленно!

— Какой же? — удивился Сандр.

— Я изложу вам сейчас, что пришло мне в голову, — ответил господин Каскабель. — Но, чтобы оценить, насколько выполнима идея, нужен талмуд с картами Жана…

— Мой атлас, — уточнил Жан.

— Да, атлас. Ты, я полагаю, силен в географии! Сходи за ним.

— Сейчас, папа.

Атлас разложили на столе, и господин Каскабель продолжил свою речь:

— Само собой разумеется, дети, что, хотя эти мерзкие англичане (как я сразу не догадался, что они англичане!) и украли наш сейф (зачем только мне в голову пришла идея купить его!), само собой разумеется, мы не отказываемся от намерения вернуться во Францию…

— Отказаться?… Никогда! — воскликнула госпожа Каскабель.

— Хорошо сказано, Корнелия! Мы желаем вернуться в Европу, и мы туда вернемся! Мы желаем снова увидеть Францию, и мы ее увидим! И вовсе не потому, что два мерзавца нас обобрали, а… Мне, прежде всего мне, нужен воздух родины, или я умру…

— Мы не хотим, чтобы ты умер, Цезарь! Мы отправились в Европу… и, несмотря ни на что, мы будем в Европе!

— Но каким образом? — спросил Жан с горячностью. — Да, каким образом?

— В самом деле, каким образом? — переспросил господин Каскабель, потирая лоб. — Конечно, давая представления по дороге, мы сможем день за днем зарабатывать и привести «Прекрасную Колесницу» в Нью-Йорк. Но у нас не хватит денег, чтобы оплатить проезд на пакетботе! А без пакетбота мы не сможем пересечь море! Разве что вплавь… Однако, кажется, это довольно трудно…

— Крайне трудно, господин хозяин, — ответил Клу, — вот если бы плавники…

— У тебя они есть?

— Кажется, нет…

— Тогда молчи и слушай!

И господин Каскабель обратился к старшему сыну:

— Жан, открой атлас и покажи на карте, где мы находимся!

Жан отыскал карту Северной Америки и положил ее перед отцом. Когда он ткнул пальцем в Сьерра-Неваду, чуть правее Сакраменто, все внимательно склонились к атласу.

— Вот здесь, — сказал он.

— Хорошо, — промолвил господин Каскабель. — Итак, оказавшись по другую сторону гор, нам придется пройти через всю территорию Соединенных Штатов до Нью-Йорка?

— Да, отец.

— И сколько же это лье?[52]

— Примерно тысяча триста.

— Хорошо! А затем нужно будет пересечь океан?

— Конечно.

— И сколько лье нужно проплыть по океану?

— Почти девятьсот до Европы.

— А Европа — это, можно сказать, уже Нормандия?

— Да, можно сказать!

— И сколько лье составит все это вместе?

— Две тысячи двести! — воскликнула малышка Наполеона, считавшая на пальцах.

— Видали! Она уже и арифметику знает! — восхитился господин Каскабель. — Итак, две тысячи двести лье?

— Примерно, папа, — ответил Жан, — думаю, что я правильно подсчитал расстояния.

— Что ж, дети, хвостик в две тысячи с небольшим лье — ничто для нашей «Прекрасной Колесницы», если бы Америку и Европу не разделяло море. А его нам не переплыть без денег, то есть без пакетбота…

— Или без плавников! — повторил Клу.

— Ты все о своем! — пожал плечами господин Каскабель.

— Итак, совершенно очевидно, — сказал Жан, — что на восток идти бессмысленно!

— Бессмысленно, сынок, совершенно бессмысленно! Но… Может, пойдем на запад?

— На запад? — Жан вопросительно посмотрел на отца.

— Да! Покажи по атласу, какой дорогой надо идти, чтобы попасть в Европу?

— Сначала нужно будет пересечь Калифорнию, Орегон и территорию штата Вашингтон до северной границы Соединенных Штатов.

— А дальше?

— Дальше будет Британская Колумбия…

— Тьфу! — возмутился господин Каскабель. — А ее никак нельзя обойти?

— Нет, отец!

— Ладно, пройдем! А потом?

— Потом мы дойдем до границы Колумбии с Аляской…

— Она принадлежит Англии?

— Нет, России; по крайней мере, принадлежала, так как давно поговаривают о ее присоединении…

— К Англии?

— Нет, к Соединенным Штатам[53].

— Чудесно! А что за Аляской?

— Берингов пролив, разделяющий два континента, Америку и Азию.

— И сколько лье отсюда до этого пролива?

— Тысяча сто.

— Запоминай хорошенько, Наполеона, ты сосчитаешь нам после.

— А я? — спросил Сандр.

— Ты тоже.

— Теперь, Жан, этот пролив, какой он ширины?

— Около двадцати лье[54], папа.

— О! Целых двадцать лье! — воскликнула госпожа Каскабель.

— Ручеек, Корнелия, можно считать, всего-навсего ручеек.

— Ручеек?

— Да! Впрочем, Жан, разве твой пролив не замерзает зимой?

— Да, отец! В течение четырех или пяти месяцев в году он покрыт льдом…

— Браво! И можно пересечь его по льду?

— Можно. Так и делают.

— Ах! Чудесный пролив!

— А дальше, — спросила Корнелия, — разве нет морей?

— Нет! Дальше — Азиатский континент, который простирается вплоть до европейской части России.

— Покажи-ка, Жан.


Жан разыскал в атласе общую карту Азии, и господин Каскабель начал ее пристально изучать.

— Устраивает, — сказал он, — если только в этой твоей Азии не слишком много диких стран.

— Не слишком, папа.

— А где начинается Европа?

— Здесь. — Жан указал пальцем на Уральский хребет.

— И какое расстояние от этого пролива… от Берингова ручейка до Европейской России?

— Тысяча шестьсот лье.

— А до Франции?

— Еще около шестисот.

— Так сколько всего, если считать от Сакраменто?

— Три тысячи триста двадцать лье! — одновременно выкрикнули Сандр и Наполеона.

— Молодцы! — похвалил господин Каскабель. — Итак, на восток — две тысячи двести лье?

— Да, папа.

— А на запад — примерно три триста?

— Да, то есть тысяча сто лье разницы…

— Разница не в пользу западного пути, — заметил господин Каскабель, — но по этой дороге нет моря! Итак, дети мои, если нельзя идти в одну сторону, нужно идти в другую — вот вам мое дурацкое предложение!

— Здорово! Путешествие задним ходом! — закричал Сандр.

— Нет, Сандр, не задним ходом, а в противоположном направлении.

— Прекрасно, отец, — согласился Жан. — Однако пойми: мы никак не сможем в этом году попасть во Францию, если пойдем на запад.

— Почему?

— Потому что лишних одиннадцать сотен лье — это весьма существенно для нашей «Прекрасной Колесницы» и для ее упряжки.

— Что ж, дети мои, не будем во Франции в этом году, значит, будем в следующем! И я думаю, раз уж нам придется пересечь Россию, с ее ярмарками в Перми, Казани и Нижнем Новгороде, о которых я весьма наслышан, то там мы и задержимся; и обещаю вам, что знаменитая труппа Каскабелей не ударит в грязь лицом и прилично заработает!

Что можно возразить человеку, у которого есть ответы на все вопросы?

Бывают души словно выкованные из стали. Под новыми ударами они сжимаются, закаляются, становятся более упругими. Именно это происходило со славными циркачами. За время своего трудного, полного приключений бродячего существования они вынесли множество испытаний, но никогда еще не находились в столь серьезном положении — сбережения пропали, обычные пути возвращения на родину отрезаны. Однако последний удар судьбы-злодейки оказался столь жестоким, что, почувствовав в себе новые силы, они смело смотрели в будущее.

Госпожа Каскабель, ее сыновья и дочь откликнулись на предложение отца дружными аплодисментами. И тем не менее оно было поистине безумным, и только страстное желание вернуться домой, в Европу, подвигало их решиться на подобный проект. Каково — пересечь северо-запад Америки и Сибирь, направляясь во Францию?

— Браво! Браво! — крикнула Наполеона.

— И бис! Бис! — Сандр не находил слов, чтобы выразить свой энтузиазм.

— Пап, скажи, — спросила Наполеона, — а мы увидим императора России?

— Конечно, если его императорское величество имеет обыкновение развлекаться на ярмарке в Нижнем!

— И он будет на нашем представлении?

— Да! Уж оно доставит ему удовольствие!

— Ах! Как бы я хотела расцеловать его в обе щеки!

— Может, хватит с тебя и одной августейшей щечки, дочурка? — ответил господин Каскабель. — Смотри, будешь его целовать, не испорти корону!

Что касается Клу, то он пребывал в полном восхищении от гения своего хозяина.

Итак, они остановились на следующем маршруте: «Прекрасная Колесница» пройдет через Калифорнию, Орегон и штат Вашингтон до англо-американской границы. У них оставалось около пятнадцати долларов — карманные деньги, не спрятанные, к счастью, в несгораемый шкаф. Понятно, что такой небольшой суммы не хватит на все дорожные расходы, поэтому им придется давать представления в городах и поселках. Впрочем, не стоило сильно огорчаться из-за этих задержек. Все равно надо ждать, пока пролив целиком замерзнет, образовав дорогу для экипажа. А это произойдет не раньше, чем через семь-восемь месяцев.

— И черт меня побери, — заключил господин Каскабель, — если мы не положим в карман несколько хороших гонораров до того, как окажемся на краю Америки!

И правда, «делать деньги» в северных районах Аляски, среди кочевых индейских племен, — сомнительное предприятие. Но не было никаких сомнений, что вплоть до северо-западной границы Соединенных Штатов, в той части нового континента, которую Каскабели еще не посещали, публика будет рваться на представления труппы хотя бы из-за ее доброй репутации и принимать по заслугам.

А дальше… Дальше, в Британской Колумбии, пусть там и достаточно городов, — ни одного концерта, ни за какие деньги! Господин Каскабель не опустится до того, чтобы выпрашивать шиллинги и пенсы! Хватит с них, что экипаж «Прекрасной Колесницы» вынужден пылить более двухсот лье по земле английской колонии!

Что касается сибирской бесконечной пустынной тундры, где редко встречаются даже самоеды[55] или чукчи, не покидающие прибрежные районы, то там, конечно, нельзя рассчитывать на какую-либо выручку. Впрочем, поживем — увидим.

Условившись обо всем, господин Каскабель постановил отправляться в путь на следующее утро.

Пока же Корнелия принялась, как всегда проворно, хлопотать по хозяйству и готовить ужин с помощью Клу.

— Какая удивительная идея, — произнесла она, — пришла в голову господину Каскабелю!

— Да, хозяйка, замечательная идея, как и все, впрочем, что варятся в его котелке… То есть, я хочу сказать, вертятся у него в мозгах…

— К тому же, Клу, в этом направлении нет моря, а значит, нет морской болезни…

— Разве что в проливе есть бортовая качка льда!

— Да ну тебя, Клу, с твоими шуточками!


В это время Сандр выполнил несколько головокружительных, восхитивших его отца прыжков. Наполеона грациозно танцевала, а собаки резвились рядом. Надо восстанавливать форму, ведь скоро — новые представления.

Вдруг Сандр вспомнил:

— А наши животные? Мы не посоветовались с ними насчет предстоящего великого путешествия!

Он тут же подбежал к Вермуту:

— Ну, старина, как тебе понравится добрый перегон в три тысячи лье?

Затем обратился к Гладиатору:

— А твои бедные старые ноги ничего не хотят высказать?

Кони дружно заржали, словно желая выразить свое согласие на дальнюю дорогу.

Тогда он обернулся к собакам:

— Ты, Ваграм, и ты, Маренго, станете вы зарабатывать своими номерами?

Ответом послужил радостный лай, сопровождавшийся многозначительными прыжками. Не стоило даже сомневаться, что собаки обегут вокруг света по одному знаку своего хозяина.

Теперь настал черед обезьянки высказать свое мнение.

— Что с тобой, Джон Булль? — удивился Сандр. — К чему этот озадаченный вид? Ты увидишь родину, малыш! Если будет слишком холодно, тебе сошьют теплую курточку! Ты не забыл свои гримасы и ужимки?

О нет! Джон Булль никак не мог их забыть и в доказательство состроил такую уморительную рожицу, что вызвал всеобщий взрыв смеха.

Оставался попугай. Сандр выпустил его из клетки, и тот прошелся, покачиваясь на лапках и подергивая головой.

— Эй, Жако, — спросил Сандр, — почему ты молчишь? Что, дар речи потерял? Мы начинаем сказочное путешествие! Ты с нами, Жако?

Жако извлек из глубины своей гортани целую сюиту членораздельных звуков, раскатывая «р» так, словно оно исходило из луженой глотки господина Каскабеля.

— Браво! — закричал Сандр. — Жако согласен! Жако с удовольствием сказал «да»!

И мальчишка, сделав стойку на руках, приступил к серии сальто и кульбитов под родительское «браво».

В этот момент появилась Корнелия:

— За стол!

В тот же миг все собрались в столовой и в два счета уничтожили еду, всю до последней крошки.

Казалось, теперь все стало на свои места, как вдруг Клу опять перевел разговор на несчастный сейф:

— Я думаю, господин хозяин, что эти два мерзавца здорово влипли!

— Почему? — спросил Жан.

— Потому что они не знают секретного слова и никогда не смогут открыть сейф!

— Не сомневаюсь, они принесут его обратно! — разразился смехом господин Каскабель.

Необыкновенный человек! Увлекшись новой идеей, он уже забыл про кражу и воров!


Глава V В ПУТЬ!


Да! В путь, в Европу, и на этот раз малоисследованным маршрутом, который не стоит рекомендовать тем, у кого мало времени.

«Времени у нас больше, чем нужно, — думал господин Каскабель, — зато нам здорово недостает денег!»

Отъезд состоялся утром второго марта. На рассвете Вермута и Гладиатора впрягли в «Прекрасную Колесницу». Госпожа Каскабель с Наполеоной заняли место внутри фургона, ее муж и сыновья шли пешком, Клу управлял лошадьми, Джон Булль взгромоздился на крышу, а собаки бежали уже далеко впереди.

Погода стояла прекрасная. На кустах наливались соком первые почки. Весна исполняла свою великолепную прелюдию, характерную только для калифорнийских просторов. Птицы распевали в вечнозеленой листве каменных деревьев и белых дубов. Тонкие стволы сосен покачивались над зарослями вереска. Повсюду виднелись купы невысоких каштанов и яблонь, плодоносящих мансанильями[56], весьма недурными для производства индейского сидра.

Отслеживая по карте условленный маршрут, Жан не забывал и о другом — о свежей дичи. Впрочем, Маренго не позволил бы ему пренебречь долгом. Настоящий охотник и добросовестный пес созданы друг для друга. Нигде они не достигают такого взаимопонимания, как в землях, где дичь водится в изобилии. Калифорния именно такое место. Редко случалось, чтобы госпожа Каскабель не готовила к обеду зайца, куропатку, верескового петуха или парочку горных перепелов с элегантными хохолками и необыкновенно душистым и вкусным мясом. Если по мере продвижения к Берингову проливу охота на просторах Аляски будет столь же успешной, семье не придется сильно тратиться на ежедневное пропитание. Может быть, дальше, на Азиатском континенте положение изменится? Увидим, когда «Прекрасная Колесница» доберется до бескрайней страны чукчей.

Итак, все шло как нельзя лучше. Господин Каскабель не пренебрегал благоприятной погодой и стремился использовать ее на полную катушку. Они шли так быстро, как позволяла упряжка, по дорогам, которые через несколько месяцев из-за летних дождей станут непроходимыми. Получалось в среднем от семи до восьми лье в сутки, с привалом на обед в полдень и с шестичасовым ночлегом. Местность была не такой пустынной, как думалось путешественникам поначалу. На полях уже трудились земледельцы, которым эта богатая и плодородная земля обеспечивала зажиточность, столь желанную в любой другой части света. Кроме того, частенько попадались фермы, поселения, деревни, городки и даже города, особенно по левому берегу реки Сакраменто, в местах, преимущественно золотоносных, в силу чего за ними и закрепилось многозначительное название Эльдорадо.

Труппа, согласно плану ее хозяина, дала несколько представлений там, где выдался случай продемонстрировать свои таланты. В этой части Калифорнии никто не знал Каскабелей, но разве мало на свете добрых людей, желающих развлечься? В Пласервилле, Оберне, Мэрисвилле, Чаме и других более или менее значительных местечках, где публика несколько пресытилась «вечным американским цирком», который время от времени посещал их, Каскабели собрали добрый урожай «браво» и центов; общая сумма выручки составила несколько дюжин долларов. Изящество и бесстрашие мадемуазель Наполеоны, необычайная гибкость господина Сандра, чудесная ловкость господина Жана в жонглировании, дурацкие штучки господина Гвоздики знатоки оценили по достоинству. Не забывайте о двух собаках, творивших чудеса в компании Джона Булля. Ну а господин и госпожа Каскабель показали себя достойными своего доброго имени, первый — в силовых упражнениях, а вторая одолела всех пожелавших помериться с нею силой рук.

Двенадцатого марта «Прекрасная Колесница» прибыла в небольшой городок Шаста, над которым возвышалась гора с тем же названием высотой в четырнадцать тысяч футов[57]. На запад от него вырисовывался массив Береговых хребтов, который, по счастью, не было необходимости пересекать, чтобы достичь границы Орегона. Но местность оказалась сильно пересеченной; приходилось огибать горные отроги, тянувшиеся к востоку, по едва заметным дорогам, которые значились только на карте, поэтому фургон двигался довольно медленно. Города встречались все реже. Конечно, легче путешествовать вдоль побережья, где меньше препятствий; но для этого пришлось бы сначала перебраться через практически непроходимые перевалы Береговых хребтов. Поэтому мудрее, пожалуй, продолжать движение на север, чтобы обогнуть последние горы у границы с Орегоном.

Так посоветовал Жан — штурман «Прекрасной Колесницы», и команда с ним согласилась.

Девятнадцатого марта, миновав форт Джонс, «Прекрасная Колесница» остановилась в городке Уайрика. Теплый прием позволил им подкопить еще несколько долларов. Французская труппа дебютировала в этих краях. И что вы думаете? Здесь, в этой американской глубинке, полюбили детей Франции! Раз за разом их принимали с распростертыми объятиями повсюду, что не всегда случалось даже в некоторых соседних с Францией странах!

В этом городке они за умеренную плату наняли несколько лошадей для подмоги Вермуту и Гладиатору. Таким образом «Прекрасная Колесница» перебралась за хребет у подножия его самой северной вершины, и без всяких осложнений с проводниками.

— Черт возьми! — не преминул заметить господин Каскабель. — Это же не англичане! Я знал, что так будет!

Хотя путники не избежали трудностей и некоторых задержек, в целом странствие протекало без неприятностей, благодаря принятым мерам предосторожности.

Наконец двадцать седьмого марта, после четырехсоткилометрового перегона по Сьерра-Неваде, «Прекрасная Колесница» пересекла границу штата Орегон. С востока однообразие равнины нарушала гора Питт, возвышавшаяся как указатель солнечных часов.

И люди и животные, утомленные тяжелой работой, немного отдохнули в Джексонвилле. Затем, после переправы через реку Рог, продолжили путь по ее извилистому берегу, тянувшемуся на север насколько хватало глаз.


Взорам путников открылась горная страна, богатая и благодатная, похожая на Калифорнию. Повсюду простирались луга и леса. То и дело встречались индейцы шаста, или умпакас, объезжавшие поля. Но их опасаться не стоило.

В нескольких лье к северу от Джексонвилла, среди бескрайних лесов, местность находилась под защитой форта Лейн, построенного на холме высотой в две тысячи футов. Жан, усердно читавший книги из своей маленькой библиотеки, решил с пользой применить почерпнутые знания и нашел весьма своевременным сделать одно ценное замечание.

— Будьте внимательными, — заявил он, — эти места кишат змеями.

— Змеи?! — испуганно завопила Наполеона. — Змеи?! Быстрее поедем отсюда, папа!

— Успокойся, детка! — произнес господин Каскабель. — Мы примем кое-какие меры, чтобы избежать опасности.

— Эти гнусные твари опасны? — забеспокоилась Корнелия.

— Очень, мама, — ответил Жан. — Здесь водятся гремучие змеи, самые ядовитые на свете. Если их не трогать, они не нападают, но стоит только коснуться или нечаянно задеть их, как они вздымаются, бросаются и кусают; укусы почти всегда смертельны.

— А где они прячутся? — спросил Сандр.

— Под сухими листьями, — пояснил Жан. — Их нелегко заметить, но гремучие змеи шумят своими трещотками на хвосте, поэтому, как правило, есть время убежать от них.

— Что ж! — заключил господин Каскабель. — Внимательно смотрите под ноги и хорошенько слушайте!

Жан был совершенно прав, предупредив всех: в северо-западных районах Америки водилось не только очень много гремучих змей, но хватало и не менее ядовитых тарантулов.

Само собой разумеется, все стали крайне мнительны и осторожны. Кроме того, пришлось следить за лошадьми и другими животными, которые так же, как и хозяева, могли подвергнуться атакам насекомых и рептилий.

Жан счел необходимым добавить, что проклятые змеи и тарантулы имеют гнусную привычку проникать в дома, без сомнения, они не сделают исключения и для фургона. Нужно остерегаться их непрошеного визита в «Прекрасную Колесницу».

Вот почему каждый вечер с особой тщательностью все шарили под кроватями и шкафами, по углам и сусекам! Наполеона пронзительно кричала, то и дело принимая за гремучую змею свернутую веревку, хотя у той и не было треугольной головы. А как она испугалась, когда однажды, едва задремав, ей послышался шум трещотки в глубине отсека! Корнелия, впрочем, боялась не меньше, чем ее дочь.

— К черту! — закричал однажды ее муж, выйдя из себя. — К черту змей, которые пугают женщин, и женщин, которые боятся змей! Наша прародительница Ева была куда смелее и охотно болтала с ними!

— Ну… Так она же находилась в раю! — возразила девочка.

— И то было не лучшее из ее дел… — добавила госпожа Каскабель.

Понятно, что Клу нашел себе занятие на время ночных привалов. Сначала у него появилась идея разжигать большие костры, благо в лесу оказалось полно хвороста; но Жан заметил, что если свет и отпугнет змей, то может привлечь тарантулов.

Короче, труппа чувствовала себя гораздо спокойнее в поселках, где «Прекрасная Колесница» иногда останавливалась на ночь; здесь опасность казалась наименьшей.

Поселения располагались неподалеку друг от друга: Канонвилл на Коу-Крик, Розберг, Рочестер и Юкалла. Здесь господин Каскабель положил в карман немало: труппа зарабатывала больше, чем тратила; кроме того, луга кормили лошадей, лес поставлял дичь, а реки — великолепную рыбу, поэтому путешествие почти ничего не стоило. И небольшие сбережения понемногу увеличивались. Но увы! Как еще было далеко до двух тысяч долларов, украденных в ущельях Сьерра-Невады!

В конце концов членам маленькой труппы удалось избежать укусов змей и тарантулов, но спустя некоторое время их сильно взволновала другая напасть. Изобретательная природа придумала столько способов терзать бедных смертных в нашем бренном мире!

Экипаж, продвигаясь по территории штата Орегон, миновал Юджин-Сити. Очень приятное название явно французского происхождения[58]. Господин Каскабель хотел бы познакомиться с соотечественником, без сомнения, одним из основателей вышеупомянутого города. Он, наверное, был славным человеком, и хотя его имя не значилось среди правителей Франции — Карлов, Людовиков, Францисков, Генрихов, Филиппов… и Наполеонов, оно не становилось от этого менее французским.

Третьего апреля после остановок в Гаррисберге, Олбани[59] и Джефферсоне «Прекрасная Колесница» «бросила якорь» в Сейлеме — довольно крупном городе, столице Орегона, на одном из берегов Уилламетта.

Здесь господин Каскабель разрешил всей команде отдохнуть один день от путешествия, но не от работы, и городская площадь послужила им ареной, а хороший сбор компенсировал усталость.

Между делом Жан и Сандр, прознав, что река славилась обилием рыбы, предались утехам рыбной ловли.


Следующей ночью и родители и дети проснулись от нестерпимого зуда по всему телу. Сначала они решили, что над ними кто-то подшутил, как бывало еще принято на деревенских гуляниях.

Утром, посмотрев друг на друга, они застыли от изумления.

— Я стала красной, как индианка Дальнего Запада!

— А я раздулась, как воздушный шар! — воскликнула Наполеона.

— А я покрылся сыпью с головы до ног! — крикнул Клу-де-Жирофль.

— Что бы это значило? — возмутился господин Каскабель. — В стране чума?

— Мне кажется, я знаю, что это такое, — ответил Жан, изучая свои руки, покрывшиеся узорами красноватых пятен.

— Что же, что?

— Мы заразились йедром[60], как говорят американцы.

— Черт бы его побрал, твой йедр! Ну и ну! Можешь объяснить, что это еще за гадость?

— Йедр, отец, это растение: достаточно понюхать его, коснуться или, похоже, даже поглядеть на него, чтобы начались неприятности. Оно отравляет на расстоянии…

— Как, мы отравлены?! — закричала госпожа Каскабель. — Отравлены?!

— О мама, не бойся ничего, — поспешил успокоить Жан. — Мы отделаемся некоторым зудом и, возможно, легкой горячкой.

Объяснение абсолютно точное. Йедр действительно вредное для здоровья, крайне ядовитое растение. Ветер переносит почти неосязаемые семена этого кустарника, они слегка задевают кожу, и кожа краснеет, покрывается волдырями, украшается сыпью. Видимо, во время перехода через леса на подступах к Сейлему господин Каскабель и его домочадцы попали в поток семян йедра. Впрочем, всеобщее страдание от сыпи продолжалось не более суток, правда, в это время каждый чесался и расчесывался на зависть Джону Буллю, посвящавшему этому естественному для обезьян занятию большую часть жизни.

Пятого апреля «Прекрасная Колесница» покинула Сейлем, увозя с собой жгучее воспоминание о часах, проведенных в лесах у реки Уилламетт — милейшее название, несмотря ни на что, красиво звучавшее в ушах французов[61].

К седьмому апреля, преодолев расстояние в сто пятнадцать лье по штату Орегон и миновав Фейрфилд, Кейнмах, Орегон-Сити и Портленд, уже в ту пору довольно значительные города, труппа без новых приключений достигла берегов реки Колумбии.

К северу простиралась территория штата Вашингтон, покрытая горами восточнее маршрута «Прекрасной Колесницы» к Берингову проливу. Здесь начинаются ответвления Каскадных гор, известных вершинами Сент-Хеленс, высотой в девять тысяч семьсот футов[62], и Бейкер[63], высотой в одиннадцать тысяч футов. Казалось, природа, не растратив свои силы на бесконечных равнинах от побережья Атлантического океана до Каскадных гор, собрала всю свою созидательную мощь, чтобы воздвигнуть барьер на западной границе нового континента. Если вообразить, что земли Вашингтона — море, то справедливо заметить, что, с одной стороны, оно спокойное, тихое, словно заснувшее, с другой — взволнованное и бурное, а горные хребты — его пенные гребни.

Сравнение Жана очень понравилось господину Каскабелю.

— Да, это так! — подтвердил он. — После хорошей погоды — буря! Но наша «Прекрасная Колесница» — крепкое судно! Она не потерпит крушения! По местам, дети, и полный вперед!

Команда «занимала свои места», и корабль продолжал плавание по бурным горным хребтам. По правде говоря, продолжая сравнение, море начинало успокаиваться, и благодаря усилиям экипажа Каскабелев ковчег миновал самые губительные проливы. Если иногда он и сбавлял скорость, то только чтобы обойти подводные камни.

К тому же их тепло принимали в поселках и фортах, которые скорее походили на военные бивуаки. Окружавшую их изгородь никак нельзя было назвать стеной; однако размещенных за ней маленьких гарнизонов вполне хватало, чтобы сдерживать натиск кочевавших по стране индейцев.

Когда «Прекрасная Колесница» рискнула углубиться в страну Валла-Валла, ей также повстречались индейцы племен шинук[64] и нескуолли. Вечерами они окружали стоянку, но не выказывали враждебности. Больше всего индейцев интересовал Джон Булль, чьи гримасы вызывали у них приступы смеха. Прежде они никогда не видели обезьян и, без сомнения, принимали его за члена семьи.

— О да! Это мой младший братишка! — говорил им Сандр, несмотря на бурный протест госпожи Каскабель.

Наконец они прибыли в Олимпию, столицу штата Вашингтон, где по «всеобщей и единодушной просьбе» состоялось последнее представление французской труппы на территории Соединенных Штатов. Отсюда было уже рукой подать до северо-западной границы Федерации.

Дальнейший маршрут «Прекрасной Колесницы» пролегал по берегам Тихого океана, точнее, вдоль многочисленных заливов и капризных проливов между побережьем и островами Ванкувер и Королевы Шарлотты.

Путешественники миновали городок Стейлакум, затем обогнули залив Паггет и направились в форт Беллингем на берегу пролива, отделявшего острова от материка.

Затем они останавливались в Воткоме[65], у подножия вонзившейся в облака горы Бейкер, и в Скримиахму на берегу пролива Джорджия.

Наконец двадцать седьмого апреля «Прекрасная Колесница», пройдя триста пятьдесят лье от Сакраменто, достигла границы, установленной договором 1847 года и отделявшей Соединенные Штаты от Британской Колумбии.


Глава VI ПУТЕШЕСТВИЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ


Впервые в жизни господин Каскабель, непримиримый и кровный враг Англии, ступал на ее территорию! Впервые в жизни его ноги топтали британскую землю, оскверняясь англосаксонской грязью! Да простит нам читатель некоторую высокопарность выражений; несомненно, именно так думал бродячий артист, столь упрямый в своей патриотической ненависти, кажущейся теперь неразумной и несколько забавной.

Хотя Колумбия находилась далеко от Европы и не принадлежала к британскому союзу Англии, Шотландии и Ирландии, она от этого не становилась менее английской, чем Индия, Австралия или Новая Зеландия, и потому внушала непреодолимое отвращение Цезарю Каскабелю.

Британская Колумбия представляла собой часть Новой Британии, одной из самых значительных заморских территорий Соединенного Королевства, которая включала в себя Новую Шотландию, Доминион, образованный Нижней и Верхней Канадой, а также обширные земли, предоставленные в концессию Компании Гудзонова залива. Новая Британия простиралась от берегов Тихого океана до Атлантики. На юге она соседствовала с Соединенными Штатами, граница которых тянулась от штата Вашингтон до побережья штата Мэн.

И все же эта земля принадлежала Англии, а избранный труппой маршрут не позволял ее обойти. В общей сложности, чтобы пересечь Колумбию и достичь южной точки Аляски — российских владений на северо-западе Америки, придется пройти примерно двести лье. Для «Прекрасной Колесницы», привычной к долгим скитаниям, такое расстояние нипочем, тем не менее даже «двести лье по этой презренной земле — это двести раз чересчур», и господин Каскабель намеревался миновать их как можно скорее.

Отныне — никаких остановок, кроме привалов на ночлег. Никакой эквилибристики и гимнастики, танцев и борьбы. Англосаксонская публика вполне без них проживет! Труппа Каскабелей презирает монеты с профилем королевы! Бумажный доллар куда дороже серебряных крон и золотых соверенов!

Понятно, теперь «Прекрасная Колесница» старалась держаться подальше от городов и селений. Удачная охота по пути удовлетворяла аппетиты экипажа, что избавляло от необходимости закупать продукты у жителей проклятой страны.

Не подумайте, что подобное поведение всего лишь поза для господина Каскабеля. Нет, оно диктовалось самим его естеством. Наш философ, стойко перенесший последнюю неудачу и сумевший восстановить доброе расположение духа после кражи в Сьерра-Неваде, стал угрюмым и мрачным с того момента, как пересек границу Новой Британии. Он шагал с опущенной головой и унылой физиономией, надвинув шляпу на глаза и злобно косясь на безобидных встречных. Ему было явно не до смеха, в чем все и убедились, когда Сандр чуть не получил взбучку в ответ на несвоевременную шалость.

Судите сами: сорванец осмелился пятиться задом перед фургоном целую четверть мили, корчась и гримасничая изо всех сил!

Отец поинтересовался причиной такого утомительного по меньшей мере шествия, Сандр, подмигнув, ответил:

— Но мы же путешествуем задом!

Реплика вызвала всеобщий смех, даже у Клу, который нашел ответ довольно остроумным… во всяком случае, не совсем дурацким.

— Сандр, — произнес господин Каскабель ледяным тоном, грозно насупив брови, — если ты еще раз позволишь себе что-нибудь в этом роде, в то время когда мы не имеем права на шутки, я натяну тебе уши на пятки!

— Но почему, папа…

— Молчание в строю! В стране англичашек смеяться запрещено!

Больше никто не помышлял об улыбке в присутствии грозного шефа, хотя семья и не разделяла его антисаксонских взглядов.

Часть Британской Колумбии у побережья Тихого океана сильно пересечена. На востоке, вплоть до подступов к Арктике, ее обрамляет хребет Скалистых гор, а на западе — Берег Бьюта[66] — берег с живописными вершинами, изрезанный многочисленными фьордами, похожими на норвежские. Здесь вздымаются пики, подобных которым нет даже в европейских Альпах, и ледники, превосходящие толщиной и протяженностью самые значительные ледники Швейцарии. Например, пик Хукер высотой в пять тысяч восемьсот метров на тысячу метров превышает Монблан, и гора Броун также превосходит этот альпийский гигант[67].

«Прекрасной Колеснице» предстояло пройти между восточным и западным хребтами по широкой и плодородной долине, где открытые равнины перемежались с обширными лесами. По дну долины протекал мощный поток — река Фрейзер. Пробежав с севера на юг сотню лье, Фрейзер впадал в узкий морской пролив между побережьем материка, островом Ванкувер и архипелагом из маленьких островков.

Остров Ванкувер в двести пятьдесят географических миль в длину, в семьдесят три в ширину[68], сначала был куплен португальцами[69], а в 1789 году им завладели испанцы[70]. Когда он еще назывался Нуткой, его трижды обследовал Ванкувер[71], поэтому он долго носил двойное имя в честь английского мореплавателя и капитана Квадры[72]. К концу восемнадцатого века остров окончательно отошел к Великобритании[73].

Столицей Ванкувера являлась Виктория; другой крупный город назывался Нанаимо. Богатые месторождения каменного угля, которые поначалу разрабатывались Компанией Гудзонова залива, составляли основу одной из самых оживленных на острове отраслей торговли.

Чуть дальше на север за островом Ванкувер располагается остров Королевы Шарлотты — самый значительный в одноименном архипелаге[74], дополняющем английские владения в прибрежных водах Тихого океана.

Нетрудно догадаться, что господин Каскабель и не думал посещать столицы так же, как никогда не помышлял попасть в Аделаиду или Мельбурн в Австралии, Мадрас или Калькутту в Индии. Он прилагал все усилия, чтобы подняться по долине Фрейзера как можно быстрее, и общался только с представителями индейской расы.

Впрочем, в этой долине маленькая труппа легко разживалась дичью для пропитания. «По меньшей мере, — рассуждал господин Каскабель, — дичь эта, сраженная быстрым и верным ружьем моего старшего сына, служит пищей честным людям! В венах зайцев, оленей и куропаток не течет англосаксонская кровь, и французы могут употреблять их без угрызений совести!»

Миновав форт Ленгли, экипаж углубился в долину Фрейзера. Было бы бесполезно искать проезжую дорогу на этой почти не тронутой земле. По правому берегу реки вплоть до лесов на западе простирались широкие травяные луга, за лесом в дымке горизонта виднелись пики высоких гор.

Нужно заметить, что возле Нью-Уэстминстера — одного из главных городов побережья, неподалеку от устья Фрейзера, Жан предложил переправиться через водный поток на курсирующем между берегами пароме. Решение безошибочное: поднимаясь вдоль левого берега к истокам реки, «Прекрасной Колеснице» оставалось только следовать ее изгибам до поворота Фрейзера на восток… Оказалось, это самая короткая и известная дорога к тому району Аляски, который вдается в колумбийскую территорию.

Кроме того, господин Каскабель по счастливой случайности повстречал индейца, который согласился сопровождать их до русских владений; и глава труппы не раскаивался, что доверился честному аборигену. Конечно, он не рассчитывал на непредвиденные расходы, но господин Каскабель предпочел потратить несколько долларов на безопасность и скорость путешествия.

Проводник по имени Ро-Но принадлежал к тем племенам, вожди которых, «тихи», часто вступают в контакты с европейцами. Эти индейцы коренным образом отличаются от первобытных чиликоттов[75] — коварного, лживого и жестокого племени, которого на северо-западе Америки все стараются избегать. Несколькими годами ранее, в 1864 году, банда чиликоттов вырезала весь персонал строителей дороги на Берегу Бьюта. От их рук пал инженер Уодингтон, о котором скорбела вся колония. И наконец, ходили слухи, что именно чиликотты вырывали и пожирали сердца своих жертв, как австралийские каннибалы.


Поэтому Жан, прочитав рассказ об ужасной резне в книге о путешествии Фредерика Вимпера[76] по Северной Америке, счел должным предупредить отца остерегаться встреч с чиликоттами; но само собой разумеется, не посвящая в это остальных, дабы не пугать их. Впрочем, после тех зловещих событий, краснокожие, устрашенные казнью непосредственных участников преступления, старались держаться на расстоянии. Это подтвердил и проводник Ро-Но, заверив путешественников, что им теперь нечего бояться.

Погода оставалась благоприятной. После полудня бывало даже довольно жарко. На ветках под напором соков лопались почки; листья и цветы своевременно расцвечивались весенними красками.

Местность постепенно принимала свойственный северным странам вид. Долину Фрейзера окружали леса из кедра, тсуги и дугласовой пихты; некоторые экземпляры их у основания достигали пятнадцати метров в диаметре и возвышались над землей более чем на сотню футов. В лесах и на равнине в изобилии водилась дичь, и Жан почти рядом с фургоном обеспечивал ежедневные потребности в пище.

Этот район вовсе не напоминал пустыню. То и дело попадались поселения индейцев, где они, казалось, жили в полном согласии с представителями британской администрации. На реке иногда появлялись флотилии деревянных лодок из кедра, плывшие вниз по течению или вверх с помощью весел и паруса.

Нередко встречались двигавшиеся на юг отряды краснокожих. Закутанные в плащи из белой шерсти, они перекидывались парой слов с господином Каскабелем, понимавшим их с грехом пополам, так как индейцы пользовались странным местным наречием — шинук[77], смесью французских, английских и индейских слов.

— Вот это да! — радовался он. — Теперь я знаю шинук! Еще один язык, на котором я говорю, хотя никогда его не изучал!

Как сказал Ро-Но, шинук — язык Западной Америки, язык самых различных народностей вплоть до самой Аляски.

Благодаря раннему приходу тепла снег полностью растаял, хотя порой он держится до конца апреля. Таким образом путешествие протекало вполне благополучно. Стараясь не переутомлять упряжку, господин Каскабель все же предусмотрительно подстегивал лошадей, уж очень ему не терпелось быстрее оказаться за пределами Колумбии. Температура понемногу повышалась, что стало заметно по появившимся комарам, вскоре просто невыносимым. Очень трудно оказалось защитить от них «Прекрасную Колесницу», даже если по вечерам в ней не зажигали света.

— Проклятое зверье! — не выдержал как-то господин Каскабель после бесполезной борьбы с надоедливыми насекомыми.

— Хотелось бы знать, для чего создан этот мерзкий гнус? — поинтересовался Сандр.

— Он создан… чтобы пить нашу кровь… — изрек Клу.

— А также кровь англичан! — добавил господин Каскабель. — Итак, ребята, я категорически запрещаю их убивать! Для господ англичашек комаров никогда не будет слишком много, вот что меня утешает!

На протяжении этой части пути охота чрезвычайно удалась. Дикие животные показывались чаще обычного, особенно олени из горных лесов, спускавшиеся напиться чистой воды Фрейзера. Жан стрелял, не удаляясь от фургона, но мать все равно беспокоилась, считая сына весьма неосторожным. Трудно сказать, кто оказался расторопнее и ловчее — юный охотник или его спаниель Ваграм, ни на минуту не оставлявший хозяина. Несколько раз Сандр ходил с ними на охоту и был счастлив получить боевое крещение под руководством старшего брата.

Жан на своем счету имел всего несколько оленей, когда ему улыбнулось счастье и он подстрелил бизона. В то утро он избежал реальной опасности, так как подраненный первым выстрелом зверь бросился на него, но вторая пуля, посланная точно в голову, остановила животное в тот самый миг, когда казалось, что Жан вот-вот будет опрокинут, раздавлен и растоптан. Конечно, он не стал вдаваться в подробности. Все произошло в нескольких сотнях шагов от берега Фрейзера, поэтому пришлось распрягать лошадей, чтобы притащить огромную тушу, походившую из-за густой гривы на льва.


Известна польза этого жвачного животного для индейцев прерий, без колебаний идущих на него с копьем и стрелами. Шкура бизона — это стены вигвама, постель и одежда для всей семьи. Среди «платьев от бизона» есть и такие, что продаются за двадцать пиастров[78]. Мясо, разрезая на длинные ломтики, индейцы высушивают на солнце и получают таким образом великолепный запас на случай голода.

Если европейцы, как правило, употребляют в пищу только язык бизона — а это и в самом деле деликатес, — то труппа Каскабеля оказалась не столь разборчива. Ничто не могло смутить желудки юных обжор. Впрочем, Корнелия так искусно жарила, варила и тушила, что мясо бизона нашли просто превосходным и посвятили ему не одну трапезу. К сожалению, получились довольно скромные порции языка, но, по общему мнению, никто никогда не пробовал ничего более вкусного.

В течение первых двух недель путешествия по Колумбии не произошло ничего достойного упоминания. Однако погода стала портиться, и уже не за горами был сезон проливных дождей, которые могут помешать продвижению на север или по меньшей мере замедлить его.

Кроме того, Фрейзер грозил выйти из берегов вследствие сильного паводка, а разлив поставил бы «Прекрасную Колесницу» в крайне трудное, если не сказать опасное, положение.

По счастью, когда начались дожди и уровень воды быстро поднялся, река все-таки осталась в русле. Равнина, таким образом, избежала наводнения, которое обычно заливало ее до границы леса на склонах долины. Фургон, конечно, продвигался с большим трудом, поскольку колеса увязали в размытой почве; но под его водонепроницаемой и крепкой крышей семья Каскабель нашла надежное убежище, уже не раз спасавшее ее от бурь и непогоды.


Глава VII СКВОЗЬ КАРИБУ


Почтенный Каскабель, почему вы не посетили эти края Британской Колумбии на несколько лет раньше! Почему дороги вашей бродячей жизни не привели вас сюда тогда, когда золото буквально валялось под ногами, и нужно было только наклониться, чтобы завладеть им! Почему Жан рассказывал отцу об этом необыкновенном периоде в прошедшем времени, а не в настоящем!

— Вот Карибу, отец, — сказал Жан в тот день, — а знаешь ли ты, что такое Карибу?

— Даже не догадываюсь, — ответил господин Каскабель. — Может, зверь? На двух лапах или четырех?

— Зверь? — крикнула Наполеона. — Большой? Злой? Кусается?

— Вовсе это не животное[79], — возразил Жан. — Так называется страна, страна золота, колумбийское Эльдорадо. Сколько в ней таилось богатств, и сколько людей она обогатила!

— И сколько разорила, представляю себе! — заметил господин Каскабель.

— Да, папа, я думаю даже, гораздо больше. И все же здесь были артели золотоискателей, получавшие до двух тысяч золотых марок в день. В одной из долин Карибу, в долине Уильям-Крик, золото черпали горстями![80]

Однако, как ни замечательно богата была золотоносная долина, слишком много людей нагрянуло сюда поживиться. И вследствие необыкновенного наплыва искателей счастья и всякого сброда, который тянется за ними, жизнь стала крайне тяжелой, не говоря уж о чрезмерной дороговизне всего и вся. Продукты вздорожали так, что за фунт хлеба просили доллар. В нездоровой среде распространились заразные болезни. Большую часть людей в Карибу ожидала нужда, а затем смерть. Разве не то же самое произошло несколькими годами ранее в Австралии и Калифорнии?

— Папа, — заключила Наполеона, — было бы очень мило найти на дороге большой кусок золота!

— Ну и что ты с ним сделаешь, малышка?

— Что сделает? — ответила за дочку Корнелия. — Конечно, отдаст своей мамочке, которая знает, как быстро обменять его на звонкую монету!

— Хорошо, поищем, — согласился Клу, — и, конечно, найдем, если только…

— Если только не найдем, это ты хотел сказать? — продолжил Жан. — А ведь именно так и случится, бедняжка Клу, и наша кубышка пуста… совсем пуста!

— Ну, хорошо! — крикнул Сандр. — Поживем — увидим!

Стоп, ребята! — повысил голос господин Каскабель. — Запрещаю обогащаться таким способом! Золото, найденное на английской территории… Тьфу! Пойдем, пойдем быстрее, не останавливаясь и не нагибаясь ни за чем, вплоть до самородка, будь он величиной даже с башку Клу! А добравшись до границы, пусть там и не будет таблички со словами: «Вытирайте ноги, пожалуйста», — тщательно вытрем их, дети, чтобы не унести с земли Колумбии и пылинки!

Он все тот же, Цезарь Каскабель! Но напрасно он так беспокоится! Скорее всего, никому из домочадцев не удастся подобрать даже крохотный самородок!

И все-таки, несмотря на запрет господина Каскабеля, во время движения пытливые глаза постоянно ощупывали поверхность земли. Бог знает, какие булыжники принимали Наполеона, а особенно Сандр за самородки. Впрочем, почему бы и нет? Среди золотоносных стран Северная Америка на первом месте. Австралия, Россия, Венесуэла и Китай — далеко позади!

Тем временем сезон дождей продолжался. Каждый день сильные ливни размывали дорогу, и путешествие становилось все труднее.

Проводник-индеец подстегивал упряжку. Он опасался, что речки и ручьи — до сих пор сухие притоки Фрейзера — внезапно раздуются. Как же их тогда переходить без брода? «Прекрасная Колесница» рисковала застрять в отчаянном положении на несколько недель, пока дожди не прекратятся. Нужно поторапливаться покинуть долину Фрейзера.

Как уже говорилось, не стоило бояться местных аборигенов с тех пор, как чиликотты ушли на восток.

Да, это, конечно, чистая правда, но зато здесь водились хищные животные, в том числе медведи, встреча с которыми по-настоящему опасна.

Случилось так, что Сандр, приобретя соответствующий опыт, чуть было не поплатился слишком дорого за грех непослушания своему отцу.

Семнадцатого мая, после полудня, семья остановилась на привал в пятидесяти шагах от ручья, который упряжка пересекла посуху. Ручей, стиснутый крутыми берегами, стал бы абсолютно непроходимым, если бы паводок превратил его в бурный поток.

Привал объявили часа на два; Жан ушел вперед, на охоту, в то время как Сандр, несмотря на приказ не удаляться, незаметно перешел назад через ручей, имея с собой только веревку длиной в дюжину футов вокруг пояса.

При виде яркой птицы с разноцветными и блестящими перьями у сорванца появилась идея проследить ее до гнезда и с помощью веревки вскарабкаться на дерево, чтобы завладеть добычей.

Удаляясь таким образом, Сандр по неосторожности совершал ошибку, тем более серьезную, что погода ухудшалась. Огромная туча быстро поднималась к зениту. Но попробуйте растолковать это пацану, увлеченному погоней!

И Сандр оказался вскоре на опушке густого леса на левом берегу ручья. Птица, порхая с ветки на ветку, казалось, не без удовольствия заманивала его.


Сандр впопыхах забыл, что «Прекрасная Колесница» через два часа отправится в путь, и спустя двадцать минут он уже находился в доброй половине лье от лагеря в чаще леса. Здесь не наблюдалось никаких дорог, только узкие тропинки в густом кустарнике у подножия кедров и пихт.

Птица с радостными криками перепархивала с одного дерева на другое, а Сандр бежал за ней, подпрыгивая, как молодой дикий кот. Тем не менее все его усилия оказались напрасны, и птица исчезла в густых зарослях.

Сандр чертыхнулся и остановился, раздосадованный неудачей.

Только тут сквозь листву он заметил, что грозные тучи заволокли небо, уже сверкали яркие проблески.

То были первые молнии, за которыми последовали продолжительные раскаты грома.

«Пора возвращаться, — подумал мальчик. — Что скажет папа?»

В этот момент его внимание привлек необычный предмет — булыжник с металлическими вкраплениями странной формы и величиной с сосновую шишку.

Естественно, наш сорванец вообразил, что это самородок, затерявшийся в глухой части Карибу! Он вскрикнул от восторга, подобрал камень, взвесил в руке и сунул в карман, дав себе слово никому ничего не рассказывать.

— Посмотрим, что все скажут потом, — пробормотал он, — когда я обменяю его на кучу звонких золотых!

Едва Сандр положил в карман драгоценную находку, как вслед за сильнейшим ударом грома начался настоящий ливень. И не успели отгреметь последние раскаты, как послышался рев.

В двадцати шагах от него над кустарником возвышался огромный медведь гризли.

Как ни отважен был Сандр, но он тут же рванул во все лопатки, а медведь припустил за ним.


Если Сандру удастся достичь русла ручья, пересечь его и укрыться в лагере, он будет спасен. Тогда гризли задержат на левом берегу или даже убьют, и он станет ковриком на полу «Прекрасной Колесницы».

Но дождь уже лил сплошным потоком, молнии сверкали все сильнее, небо полнилось громовыми раскатами. Сандр промок до нитки; к тому же ему мешала ставшая тяжеленной одежда; он бежал, рискуя упасть на каждом шагу, за что зверь сказал бы только спасибо. И все-таки ему удавалось сохранять дистанцию, и меньше чем через четверть часа он очутился на берегу ручья.

Но здесь — неожиданное и непреодолимое препятствие. Ручей, превратившийся в бурный поток, перекатывал камни, нес стволы и комли деревьев, вырванных из земли. Вода поднялась до уровня берегов. Броситься в эти водовороты — значит погибнуть, не имея шансов на спасение.

Сандр не осмеливался обернуться. Он чувствовал, что медведь уже рядом и готов крепко обнять его. Не было никакой возможности известить о себе обитателей «Прекрасной Колесницы», с трудом различимой за деревьями.

И тогда инстинктивно Сандр выбрал единственный путь к спасению.

В пяти шагах от мальчика стоял кедр, нижние ветви которого нависали над водой.

Броситься к стволу, обхватить его руками, цепляясь за неровности коры, подтянуться до первого разветвления и влезть на нижний сук — все это он проделал ловко и молниеносно. Даже обезьяна не смогла бы сейчас сравниться с ним в проворности и гибкости, что, впрочем, неудивительно для маленького гимнаста, который тут же облегченно вздохнул.

К сожалению, передышка оказалась кратковременной: медведь, остановившись под деревом, также намеревался залезть на него, и, даже если Сандру удастся забраться на самую верхушку, будет сложно ускользнуть от преследователя.

Но Сандр и тут не потерял голову. Разве не был он достойным сыном знаменитого Каскабеля, выходившего целым и невредимым из самых затруднительных положений?

Теперь надо покинуть дерево; но как? И как затем преодолеть поток? Из-за паводка, вызванного проливным дождем, ручей уже стал выходить из берегов и заливать правый берег, где находился бивуак.

Позвать на помощь? Маловероятно, что его крики услышат сквозь неистовые порывы ветра. К тому же если господин Каскабель, Жан и Клу-де-Жирофль отправились на поиски, то наверняка они пошли вперед по курсу «Прекрасной Колесницы». Вряд ли они предположили, что Сандр отправился обратно и пересек ручей.

Тем временем медведь медленно, но уверенно взбирался по стволу и уже показался у развилки, а Сандр все раздумывал, что делать.

И тут у мальчишки возникла идея. Он заметил, что некоторые ветви вытянулись над ручьем на дюжину футов, вспомнил о веревке на поясе, сделал из нее петлю и накинул на один из сучьев; потом согнул сук, подтянув веревку к себе, и схватился за его конец, удерживая в вертикальном положении.

Сандр проделал все быстро, ловко и с большим самообладанием.

Нельзя было терять ни секунды, так как косолапый уже влез на развилку и протянул лапу к мальчишке.

Вцепившись в конец согнутой ветки, Сандр позволил ей распрямиться, подобно пружине, и его перебросило через ручей, как камень, выпущенный из катапульты[81]. Затем, сделав сальто, он приземлился на правом берегу ручья, а гризли озадаченно смотрел на воздушные упражнения своей добычи.

— Вот он, проказник!

Так приветствовал господин Каскабель возвращение блудного сына. Сам он только что вернулся вместе с Жаном и Клу на берег ручья после тщетных поисков мальчишки вокруг лагеря.

— Шалопай! Ну и нагнал ты на нас страху!

— Папа! Надери мне уши, — ответил Сандр — я это заслужил!

Но вместо этого господин Каскабель не устоял перед желанием расцеловать его в обе щеки со словами:

— Не вздумай сделать так еще раз, или я тебя…

— Или ты меня еще раз расцелуешь! — продолжил Сандр, обнимая отца.

И тут он вспомнил:

— Э! А где мой мишка? Убежал? Тоже мне, охотник плюшевый! Ну и дурацкая же морда у него была!

Жан собирался подстрелить зверя, но тот успел отбежать на безопасное расстояние, а о преследовании его и речи быть не могло. Вода прибывала, и приходилось поторапливаться, чтобы уйти от наводнения; все четверо вернулись к «Прекрасной Колеснице».


Глава VIII ДЕРЕВНЯ НЕГОДЯЕВ


Восемь дней спустя, двадцать шестого мая, экипаж почти достиг поворота Фрейзера на восток. Дождь не прекращался ни днем, ни ночью, но, если верить прогнозам проводника, непогода скоро кончится.

«Прекрасная Колесница» обогнула приток Фрейзера и взяла курс прямо на запад.

Еще несколько дней — и господин Каскабель увидит наконец границу Аляски.

За всю последнюю неделю пути, предложенного Ро-Но, путешественникам не попалось ни одного городка, ни одной деревни. Впрочем, их устраивали услуги индейца, так как он великолепно знал местность.

В одно прекрасное утро проводник предупредил господина Каскабеля, что неподалеку находится деревня, где при желании можно остановиться и дать отдых утомленным лошадям.

— Что за деревня? — спросил по-прежнему недоверчивый господин Каскабель, так как они все еще пребывали на колумбийской территории.

— Деревня Негодяев, — ответил проводник.

— Негодяев?! — воскликнул господин Каскабель.

— Да, — сказал Жан, — именно так значится на карте; но это, должно быть, из-за названия индейского племени ни-годи…[82]

— Понятно! Не надо лишних объяснений, — прервал его господин Каскабель. — Если в ней живет хотя бы полдюжины англичан, то это весьма подходящее название!

В вечерних сумерках «Прекрасная Колесница» сделала привал у околицы. Оставалось от силы три дня пути до границы Аляски и Колумбии, а там господин Каскабель вновь обретет присущее ему веселое и добродушное настроение, столь испортившееся на земле ее величества королевы.

Деревню Негодяев населяли индейцы; но жили здесь и англичане: охотники-профессионалы и просто любители, прибывавшие сюда на время охотничьего сезона.

Среди них было несколько офицеров гарнизона и некий баронет[83] — сэр Эдуард Тернер, надменный, грубый и заносчивый человек, кичившийся своей национальной принадлежностью, один из тех джентльменов, кто считает, что им все позволено только потому, что они родились англичанами. Само собой разумеется, он ненавидел французов не меньше, чем господин Каскабель презирал его соотечественников. Поистине, они были созданы друг для друга!

В тот же вечер, когда Жан, Сандр и Клу отправились за продуктами, собаки баронета неподалеку от «Прекрасной Колесницы» столкнулись с Ваграмом и Маренго, несомненно, разделявшими пристрастия своего господина.

Понятно, что спаниель и пуделиха, с одной стороны, и пойнтеры — с другой, сначала поссорились, а затем устроили шумную свалку и славную битву, потребовавшую вмешательства хозяев.


На гомон из дома на окраине поселка выскочил сэр Эдуард Тернер и начал угрожать хлыстом собакам господина Каскабеля.

Последний не замедлил предстать перед баронетом и заступиться за своих псов.

Сэр Эдуард Тернер — а он в совершенстве владел французским — сразу же сообразил, с кем имеет дело, и решил не церемониться; англичанин не постеснялся выразить «по-британски» все, что думает об артисте и его соотечественниках.

Легко представить чувства господина Каскабеля, услышавшего такие речи.

Однако, чтобы не нажить неприятности на английской территории и не попасть в трудное положение, которое могло бы помешать его путешествию, господин Каскабель взял себя в руки и ответил тоном, в котором не было ничего оскорбительного:

— Ваши псы, мистер, начали первыми и спровоцировали моих собак!

— Ваших собак? — заржал баронет. — Ха! Видали — собаки фигляра! Хорошая взбучка им только на пользу!

— Осмелюсь заметить, — возразил господин Каскабель, который, вопреки собственной решимости сохранять спокойствие, начал понемногу распаляться, — ваши слова не подобают джентльмену!

— Тем не менее это единственный ответ, достойный человека вашего сорта.

— Мистер, я стараюсь быть вежливым… А вы, вы — невежа…

— Эй! Полегче! Вы имеете дело с баронетом Эдуардом Тернером!

Гнев охватил побледневшего господина Каскабеля; глаза его загорелись, кулаки сжались, и он угрожающе двинулся к баронету, как вдруг раздался крик Наполеоны:

— Папа! Иди быстрее! Мама зовет!

Корнелия специально подослала дочку, чтобы отозвать мужа.

— Сейчас! — ответил господин Каскабель. — Скажи матери, Наполеона, пусть подождет, пока я разделаюсь с этим джентльменом!

Услышав имя девочки, англичанин взорвался самым презрительным хохотом:

— Наполеона! — повторял он. — Эта девица — Наполеона! Имя этого чудовища, этого монстра…

Тут терпение господина Каскабеля лопнуло. Он шагнул вперед и, протянув руку, почти дотронулся до баронета:

— Вы оскорбили меня, сэр!

— Кого оскорбил? Вас?

— Да, меня, а также великого человека, который одним духом проглотил бы весь ваш остров, если бы только высадился на него!

— Неужели?

— Он раздавил бы его, как клопа!

— Жалкий шут! — закричал сэр Тернер.

Баронет немного отступил и встал в стойку боксера, приготовившись к защите.

— Да! Вы меня оскорбили, господин баронет, и я требую сатисфакции![84]

— Что? Сатисфакции? Фигляру?

— Оскорбив его, вы стали мне равным! И мы будем драться на шпагах или саблях, стреляться из пистолетов, как хотите! Хоть на кулаках!

— А почему бы нам не обменяться ударами воздушных шаров, как паяцы в балагане?

— Защищайтесь, сэр!

— Разве дерутся с ярмарочными гуляками?

— Да! — Господин Каскабель дошел в своей ярости до предела. — Да, дерутся… или заставляют драться!

И, не думая, что противник, очевидно, превосходит его в боксе, поскольку английские джентльмены большие мастера этого дела, Цезарь Каскабель уже готов был наброситься на баронета, когда в перепалку вмешалась Корнелия.

В то же время подбежали офицеры полка сэра Тернера — его товарищи по охоте и, твердо решив не допустить, чтобы баронет скомпрометировал себя дракой с человеком низкого сорта, принялись осыпать бранью семью Каскабель. Впрочем, ругательства не могли вывести из себя почтенную госпожу Каскабель — по меньшей мере с виду. Она едва удостоила сэра Тернера отнюдь не лестным взглядом.

Жан, Клу и Сандр также прибыли на поле брани, и ссора уже грозила перерасти в битву, когда Корнелия скомандовала:

— Так, Цезарь, и вы, дети, тоже, все назад! Пошли! Все в «Колесницу», и немедленно!

Приказ прозвучал столь повелительно, что никто не посмел ослушаться.

Ну и вечер ожидал господина Каскабеля! Он кипел от ярости. Задели его честь, оскорбили его кумира. И кто — англичашка! Каскабель рвался в бой с ним, со всеми его дружками, со всеми негодяями деревни Негодяев, сколько бы их ни было. Дети горели желанием помочь отцу, а Клу только и говорил о том, с каким удовольствием он откусил бы надменному британцу нос… если только ухо не окажется вкуснее.

Корнелии стоило больших трудов успокоить разбушевавшихся вояк. В глубине души она признавала, что вся вина лежит на сэре Эдуарде Тернере, и не могла отрицать, что ее мужа, а затем и всю семью унизили и оскорбили недостойным даже для базарных торговцев образом.

Вопреки своим чувствам госпожа Каскабель не желала обострять ситуацию и не уступала, несмотря на всеобщий натиск, и, в очередной раз услышав торжественную клятву мужа задать хорошую взбучку баронету, который надолго ее запомнит, она не выдержала:

— Я запрещаю тебе, Цезарь!

И господин Каскабель скрепя сердце вынужден был подчиниться своей жене.

С каким нетерпением Корнелия ожидала рассвета, чтобы покинуть проклятое место! Она успокоится только тогда, когда труппа окажется в нескольких милях к северу. А чтобы не сомневаться в том, что ночью никто не покинет «Прекрасную Колесницу», она не только тщательно заперла двери, но и осталась сторожить снаружи.

В три часа утра двадцать седьмого мая Корнелия объявила подъем. Для пущей безопасности она стремилась отправиться в путь до рассвета, пока жители деревни, будь то индейцы или англичане, еще спят. То был самый верный способ помешать ссоре разгореться с новой силой. И, заметьте, даже в такой ранний час она чрезвычайно торопилась разбудить лагерь. Взволнованная и беспокойная, она смотрела по сторонам воспаленными глазами, ругала, шпыняла, изводила сонных детей, мужа и Клу, не разделявших ее чувств.

— Сколько еще до границы? — спросила она у проводника.

— Три дня, — ответил Ро-Но, — если не будет никаких задержек в пути.

— В пути! — вздохнула Корнелия. — Только бы никто не заметил нашего отъезда!

Господин Каскабель вовсе не забыл вчерашних оскорблений. Покинуть деревню, не воздав этому баронету по заслугам, для нормандца как француза и патриота просто невыносимо.

— Вот что значит, — повторял он, — забрести в страну Джонов Буллей.

Господину Каскабелю очень хотелось покружить возле деревни и дождаться встречи с сэром Тернером, он то и дело поглядывал на закрытые ставни дома сего джентльмена, но так и не осмелился отойти от грозной Корнелии. Она не отставала от мужа ни на шаг.

— Ты куда, Цезарь? Стой здесь, Цезарь! Назад, Цезарь!

Господин Каскабель только это и слышал. Никогда еще он не ощущал с такой силой, какую власть над ним имеет его милейшая подруга жизни.

К счастью, благодаря непрерывным окрикам сборы вскоре закончились и упряжка заняла положенное место между оглоблями. В четыре часа утра собаки, обезьяна, попугай, муж, сыновья и дочь были водворены в отсеки «Прекрасной Колесницы», на передок которой водрузилась Корнелия. Затем, как только Клу и проводник взяли лошадей под уздцы, отдала приказ трогаться.

Четверть часа спустя деревня Негодяев исчезла за окружавшими ее большими деревьями. Едва-едва начинался рассвет. Кругом — тишина, и ни одного живого существа на обширной равнине, протянувшейся к северу.

Наконец, поверив, что никто в деревне не обратил внимания на исчезновение «Прекрасной Колесницы», и окончательно убедившись, что ни индейцы, ни англичане не преграждают им дорогу, Корнелия испустила долгий вздох облегчения, весьма тронувший ее мужа.

— Ты здорово испугалась этих людишек? — спросил он жену.

— Да, очень, — только и ответила она.

Три следующих дня прошли без всяких инцидентов, и наконец проводник объявил, что они прибыли на границу Колумбии.

Только теперь, очутившись на территории Аляски, «Прекрасная Колесница» остановилась.


Настала пора рассчитаться с усердным и верным индейцем и поблагодарить его за службу. Ро-Но простился с труппой, указав, какого направления надо придерживаться, чтобы как можно скорее добраться до Ситки[85] — столицы русских владений.

Когда английские земли остались позади, господин Каскабель, казалось, должен был воспрянуть духом. Ан нет! Даже по прошествии трех дней он еще не отошел от грязной сцены в деревне Негодяев, тоска снедала ему душу. И он не удержался, чтобы не сказать Корнелии:

— Ты должна позволить мне вернуться свести счеты с этим милордом…

— Все уже сделано, Цезарь! — невинно ответила госпожа Каскабель.

Да! Сделано, и еще как!

Ночью, пока все спали в лагере у деревни, Корнелия следила за домом баронета и, заметив, как тот вышел и направился к «Прекрасной Колеснице», последовала за ним. Когда баронет углубился на несколько сотен шагов в лес, «первый призер кубка Чикаго» продемонстрировала ему один из тех приемов, что укладывают на лопатки даже опытных борцов. Сильно помятый сэр Тернер опамятовался только к утру и еще долго, должно быть, ходил в синяках, напоминавших ему об этой любезнейшей женщине.

— О Корнелия! Корнелия! — крепко обнял ее муж. — Ты отстояла, ты спасла мою честь… Ты всегда была достойна носить имя Каскабелей!


Глава IX НЕ ПОЛОЖЕНО !


Аляска — северо-западная часть Американского континента между пятьдесят второй и семьдесят второй параллелью. Сам полуостров и прилегающий к нему Берингов пролив разделяются Северным Полярным кругом.

Посмотрите внимательнее на карту, и вы отчетливо увидите, что побережье Аляски напоминает профиль израильтянина. Лоб — это пространство между Лисбернским мысом и косой Барроу; глазная впадина — залив Коцебу; нос — мыс Принца Уэльского; рот — залив Нортон, а традиционная бородка — собственно полуостров Аляска, выдающийся далеко в Тихий океан и продолженный сыпью Алеутских островов. Что касается головы, то ее затылок упирается в северную оконечность хребтов Кордильер, последние отроги которых исчезают в Ледовитом океане.

Так выглядит на карте страна, по которой «Прекрасной Колеснице» предстояло пройти шестьсот лье.

Само собой разумеется, Жан тщательно изучил предстоявший маршрут — горы, водные преграды и рисунок океанского побережья. Он даже собрал небольшое совещание по данному поводу, семья с живейшим интересом выслушала его.

Благодаря ему все (даже Клу) теперь знали, что землю крайнего северо-запада Американского континента открыли русские; затем ее обследовали француз Лаперуз[86], англичанин Ванкувер и, наконец, американец Мак-Клюр во время поисков сэра Джона Франклина[87].

Частично эти края были изучены также благодаря путешествиям Фредерика Вимпера и полковника Баксли в 1865 году, когда встал вопрос о прокладке телеграфного кабеля между Старым и Новым Светом через Берингов пролив. Но во внутренние области Аляски до сих пор попадали лишь торговцы мехами и пушниной.

Именно в то время в международной политике вновь всплыла знаменитая доктрина Монро[88], согласно которой Америка полностью должна принадлежать американцам. Поскольку колонии Великобритании, Колумбия и Доминион могли присоединиться к Штатам только в более или менее отдаленном будущем, то, может быть, Россия уступит Аляску, то есть территорию в сорок пять тысяч квадратных лье?[89] Соответствующие предложения были высказаны московскому правительству[90].

Поначалу в Соединенных Штатах слегка посмеивались над государственным секретарем[91] господином Стюартом, когда тот поднял вопрос о присоединении владений моржей и тюленей, польза от которых казалась весьма сомнительной. Тем не менее господин Стюарт продолжал настаивать с упорством истинного янки, и в 1867 году в переговорах наметился определенный сдвиг. Можно было сказать, что подписание договора между Америкой и Россией являлось уже делом решенным.

Вечером тридцать первого мая семья Каскабель остановилась на границе, в роще больших деревьев. Теперь «Прекрасная Колесница» находилась на российской земле, а не на британской. Господин Каскабель мог вздохнуть спокойно.

К нему вернулось его доброе настроение, и столь заразительное, что все домочадцы разделили его. Теперь до самых границ Европейской России их маршрут пройдет только по московским землям, ведь обширные просторы Аляски и азиатской Сибири — все подвластно русскому царю.

Состоялся праздничный ужин. Жан подстрелил большого жирного зайца, которого Ваграм спугнул в густых зарослях. Извольте, настоящий русский заяц!

— По этому поводу мы откроем хорошеньку-ую бутылочку! — объявил господин Каскабель. — Боже правый! Кажется, по эту сторону границы даже дышится легче! Американский воздух, смешанный с русским! Дышите глубже, ребятишки, не стесняйтесь! Этого коктейля всем хватит, даже Клу, хотя у него нос величиной с локоть! Уф! Целых пять недель я задыхался в этой вонючей Колумбии!

Завершив торжественный ужин и поглотив последнюю каплю доброго вина, все разошлись по своим отсекам. Ночь прошла в полнейшем спокойствии. Оно не нарушалось ни приближением хищных животных, ни появлением диких индейцев. К утру лошади и собаки были готовы к выполнению своих обязанностей.

Подъем — на рассвете, и гости приветливой России — «родной сестры Франции», как говорил господин Каскабель, быстро свернули лагерь. Не было еще и шести утра, когда «Прекрасная Колесница» уже двинулась на северо-запад к Симпсон-Ривер, которую путешественники собирались без труда преодолеть на пароме.

Южная оконечность Аляски — узкая полоска земли, в целом носящая имя индейского племени тлинкитов. К ней прилегает множество островов и архипелагов, таких как Принца Уэльского, Крузова, Кую, Баранова и другие. На острове Баранова находилась столица Русской Америки, именуемая также Ново-Архангельском. По прибытии в Ситку господин Каскабель рассчитывал сделать остановку на несколько дней — прежде всего для отдыха, а также для подготовки к завершению первой части путешествия, которое оканчивалось Беринговым проливом.

Такой план вынуждал их идти узкими тропами, капризно извивавшимися вдоль прибрежных гор.

Они тронулись в путь, но не успели сделать и шагу по земле Аляски, как столкнулись с неожиданным и серьезным препятствием.

Гостеприимная Россия, сестра Франции, казалось, вовсе не расположена радушно приветствовать своих родных французских братьев в лице Каскабелей.

Россия предстала перед ними в виде трех похожих на калмыков, большеголовых и курносых пограничников крепкого сложения, с окладистыми бородами, в темных мундирах и плоских фуражках, которые внушают благолепное почтение стольким миллионам людей.

По приказу старшего из пограничников «Прекрасная Колесница» замедлила ход, и Клу, державший лошадей под уздцы, кликнул хозяина.

Господин Каскабель появился на пороге фургона; из-за спины выглядывали его сыновья и жена. Затем все сошли на землю и остановились в некотором трепете перед людьми в мундирах.

— Ваши паспорта? — спросил пограничник на русском языке; но господин Каскабель в этих обстоятельствах прекрасно его понял.

— Паспорта? — удивился он.

— Да! Во владениях его императорского величества не положено появляться без паспортов!

— Но у нас их нет и никогда не было, господин пристав, — как можно вежливее ответил господин Каскабель.

— В таком случае поворачивай оглобли!

Слова прозвучали столь ясно и однозначно, что непрошеным гостям послышалось, что перед их носом захлопнулась дверь.


Господин Каскабель скривился. Он понял, насколько строги правила российской бюрократии и сколь сомнительна вероятность соглашения. Какая непредвиденная неудача — встретить жандармов прямо на границе!

Корнелия и Жан с беспокойством ожидали окончания беседы, от которой зависела судьба их путешествия.

— Уважаемые московиты, — сценическим голосом сказал господин Каскабель, усиливая жестикуляцию, чтобы придать большую выразительность своей и так достаточно выразительной речи, — мы французы; мы путешествуем не только для собственного удовольствия, но, надеюсь, и для удовольствия других людей, в частности, благородных бояр, если только они пожелают почтить своим присутствием наши представления! Мы считали, что можем обойтись без документов на землях его царского величества, императора всей России…

— Никогда еще не бывало, чтобы кто-нибудь проходил на его территорию без особого на то разрешения… никогда!

— А может, получится один раз… один маленький разочек? — особенно вкрадчивым голосом произнес господин Каскабель.

— Нет! — сухо и жестко отрезал урядник. — Назад, и все! Без пререканий!

— Но тогда, — взмолился господин Каскабель, — где же выписать паспорта?

— Это ваше дело!

— Пропустите нас в Ситку, и там с помощью французского консула…

— В Ситке нет никакого французского консула! А кстати, откуда вы сейчас идете?

— Из Сакраменто.

— Ну вот и надо было доставать паспорта в Сакраменто! В общем, хватит упорствовать…

— Нет, не хватит, — стоял на своем господин Каскабель, — поскольку мы возвращаемся в Европу…

— В Европу… Этой дорогой?!

Господин Каскабель сообразил, что его слова показались уряднику крайне неубедительными, так как пробираться в Европу таким необычным образом — весьма и весьма подозрительно.

— Да… — добавил он — некоторые обстоятельства вынудили нас совершить такой крюк…

— Не имеет значения! — снова рыкнул жандарм. — Вам ясно сказано: без паспорта не положено!

— Может, мы заплатим пошлину… — не сдавался господин Каскабель, — и сумеем как-то договориться…

При этих словах он многозначительно подмигнул.

Но было похоже, что и на таких условиях не удастся достигнуть соглашения.

— Уважаемые московиты! — От отчаяния господин Каскабель предпринял еще одну попытку. — Возможно ли, чтобы вы никогда не слышали о семье Каскабель?

Он произнес свое имя так, словно династия Каскабелей была по меньшей мере равной династии Романовых.

Ничто не проняло бдительных стражей. Пришлось разворачиваться и возвращаться назад. Суровые и неумолимые жандармы даже отконвоировали «Прекрасную Колесницу» до границы со строгим предупреждением не пытаться перейти ее вновь. В результате господин Каскабель несолоно хлебавши вновь очутился на ненавистной земле Британской Колумбии.

Представьте себе, в каком неприятном и в то же время тревожном положении оказалась труппа. Гениальный план провалился. Обстоятельства вынуждали отказаться от путешествия, начатого с таким энтузиазмом. Западный путь в Европу через Сибирь стал несбыточной мечтой из-за каких-то бумажек! Дойти до Нью-Йорка через Дальний Запад, конечно, не составит труда. Но как пересечь Атлантический океан, если нет денег, чтобы купить билеты на пакетбот?

Надежда раздобыть по дороге нужную сумму была явно несбыточной. К тому же сколько времени понадобилось бы, чтобы ее накопить? Труппа Каскабелей, надо признать, уже несколько приелась в Соединенных Штатах. В течение двадцати лет она выступала практически во всех городах и селениях вдоль Великой Магистрали. Теперь ей вряд ли удастся выручить столько центов, сколько раньше иной раз доводилось собирать долларов. Нет! Идти на восток — это бесконечные задержки, может быть, пройдут годы, прежде чем они погрузятся на корабль. Необходимо любой ценой придумать какую-нибудь хитроумную уловку и попасть в Ситку. Вот о чем думали и совещались члены замечательной семьи, брошенные русскими жандармами на произвол судьбы.

— В хорошенькое положеньице мы попали! — грустно склонила голову Корнелия.

— Скорее безвыходное, — вздохнул господин Каскабель, — тупик!

Ну что ж, старый боец, герой площадей, неужели ты исчерпал все средства борьбы против судьбы-злодейки и готов сдаться ей на милость? Неужели ярмарочный шут, закаленный в переделках, переживший самые зловредные фокусы фортуны, не вывернется, несмотря ни на что? Иль пуста твоя пороховница, иль твой изворотливый ум, столь скорый на выдумку, не найдет способ выйти из тупика?

— Цезарь, — предложила Корнелия, — раз уж эти мерзкие жандармы никак не хотят пропустить нас через границу, давай попробуем обратиться к их начальнику…

— К начальнику?! Но их начальник — губернатор Аляски, какой-нибудь русский полковник, такой же непробиваемый, как его подчиненные! Он пошлет нас к самому черту!

— К тому же резиденция губернатора, наверное, в Ситке, — заметил Жан, — а именно туда нас и не пускают.

— Может, — глубокомысленно изрек Клу, — русские фараоны не откажутся проводить к губернатору одного из нас…

— Э! А ведь Клу прав! — воскликнул господин Каскабель. — Отличная мысль!

— Если только не глупая, — вставил, как обычно, Клу.

— Во всяком случае, это лучше, чем возвращаться назад, — сказал Жан, — и если хочешь, отец, я попробую…

— Нет, будет лучше, если пойду я, — ответил господин Каскабель. — Далеко ли отсюда до Ситки?

— Сотня лье, — сказал Жан.

— Что ж, за дюжину дней я обернусь туда и обратно. Завтра мы пустимся в новую авантюру!

Наутро, с первыми лучами солнца, господин Каскабель отправился на поиски пограничников. Дело оказалось нетрудным и недолгим, так как стражи были начеку.

— Опять вы? — окликнули его угрожающим тоном.

— Опять я! — как ни в чем не бывало, очаровательно улыбнулся Цезарь Каскабель.

И со всевозможной лестью по адресу мудрой русской администрации господин Каскабель выразил желание быть принятым его высокопревосходительством губернатором Аляски. Он предлагал также оплатить дорожные расходы «уважаемому господину исправнику», который согласится препроводить его в Ситку, и вполне допускал возможность «кругленькой благодарности наличными» этому великодушному и достойному человеку… и т. д. и т. п.

Новое предложение, как и предыдущие, не возымело успеха. Не подействовала и перспектива «кругленькой благодарности». Возможно, излишне усердные таможенники и тупоголовые пограничники нашли крайне подозрительным столь настойчивое стремление попасть в пределы Аляски. Урядник[92] приказал господину Каскабелю немедленно возвращаться, пригрозив:

— Ежели ты еще раз сунешься на священную русскую землю, мы проводим тебя не в Ситку, а в ближайшее не столь отдаленное место. А всяк, кто туда попадет, не знает, когда и как он оттуда выйдет!

И несчастного артиста не без пинков и тумаков вынудили немедля вернуться к «Прекрасной Колеснице», где по его кислой физиономии всем стало ясно, что миссия не увенчалась успехом.

Неужели семейному дому на колесах суждено превратиться в неподвижное жилище на сваях? Неужели бригантина[93] бродячего артиста сядет на мель канадско-аляскинской границы, словно судно, выброшенное отливом на голые рифы? По правде говоря, такая перспектива казалась уже вполне реальной.

Какими грустными и безысходными стали несколько следующих дней, пока труппа не отважилась принять хоть какое-нибудь решение!

К счастью, у них не ощущалось недостатка в съестных припасах; еще оставался небольшой запас консервов, который они, правда, рассчитывали пополнить в Ситке. К тому же окрестности изобиловали дикими животными. Главное — не пересекать границу, чтобы не подвергнуться штрафу в пользу царской казны и конфискации ружья.

Тем не менее тоска всерьез одолела господина Каскабеля и его домочадцев. Их настроение разделяли, казалось, даже животные. Жако болтал меньше обычного. Собаки, поджав хвосты, подолгу беспокойно скулили и беспричинно выли. Джон Булль особо не утруждал себя гримасами и ужимками. Только Вермута и Гладиатора как будто устраивал новый образ жизни, при котором ничего не оставалось, кроме как толстеть на сочной траве окрестных пастбищ.

— Нужно все-таки куда-нибудь подаваться! — повторял время от времени господин Каскабель, скрестив руки на груди.

Конечно, но куда? Куда? Вот что приводило в смущение почтенного артиста, так как, похоже, у него не осталось выбора: российская граница на замке, придется возвращаться. Конец столь решительно начатому западному пути! Неужели опять тащиться сквозь ненавистную Британскую Колумбию, затем через необозримые прерии Дальнего Запада, чтобы добраться до побережья Атлантики?! Ну а потом, что делать в Нью-Йорке? Рассчитывать на какие-нибудь милосердные души, которые помогут труппе вернуться на родину? Опуститься до подаяний — какое неслыханное унижение для славных артистов, всегда живших только своим собственным трудом, а не подачками! Ах! Если б не те мерзавцы, что ограбили честных артистов в ущельях Сьерра-Невады! Их повесят в Америке, удавят в Испании, гильотинируют во Франции или посадят на кол в Турции, то и дело повторял господин Каскабель, иначе нет в этом мире справедливости!

Наконец он принял решение.

— Завтра мы отправляемся в путь! — объявил он вечером четвертого июня. — Мы вернемся в Сакраменто, а затем…

Он не закончил фразу. В Сакраменто будет видно, что делать. Впрочем, все уже готовы к отъезду. Оставалось только запрячь лошадей и направить их на юг.

Последний вечер на границе вожделенной Аляски стал особенно грустным. Стихла обычная веселая болтовня, каждый замкнулся в себе. Наступила непроницаемо темная ночь. Жирные тучи застилали небо, словно нагромождение ледяных торосов, гонимое ветром к востоку. Взгляд не мог зацепиться ни за одну звезду, а месяц прятался позади высоких гор на горизонте.

Уже в девять часов вечера господин Каскабель дал отбой. На рассвете предстояло тронуться в путь по той же дороге, что «Прекрасная Колесница» уже прошла от Сакраменто, и теперь, пожалуй, нетрудно обойтись без проводников. Нужно дойти до Фрейзера, а там лишь спуститься по его долине до границ штата Вашингтон.

Клу хотел уже запереть наружную дверь фургона, не преминув пожелать спокойной ночи собачкам и лошадкам, как вдруг неподалеку раздался выстрел.

— Кажется, стреляют! — подскочил господин Каскабель.

— Да, кто-то выстрелил…— подтвердил Жан.

— Наверно, какой-нибудь охотник! — сказала Корнелия.

— Какой, к черту, охотник посреди ночи? — справедливо заметил Жан. — Это невозможно!

В этот момент прозвучал второй выстрел и послышались крики.


Глава X КАЙЕТТА


Господин Каскабель, Жан, Сандр и Клу мгновенно выскочили из фургона.

— Это оттуда. — Жан указывал на опушку леса вдоль границы.

— Тише, послушаем еще! — предложил господин Каскабель. Бесполезно. Ни звука, ни крика, ни выстрела.

— Кто-то случайно пальнул, что ли? — спросил Сандр.

— Нет, не случайно, — возразил Жан, — несомненно, то были крики отчаяния, там кто-то в опасности…

— Надо идти на помощь! — отозвалась добродетельная Корнелия.

— Да! Вперед, ребятишки, — приказал господин Каскабель. — Только вооружимся как следует!

Вряд ли это несчастный случай. Видимо, какой-то путешественник стал жертвой разбойного нападения. А потому стоило принять меры не только для помощи, но и для самозащиты.

В одно мгновение господин Каскабель и Жан подхватили ружья, а Сандр и Клу — револьверы, и все двинулись прочь от «Прекрасной Колесницы», оставив ее под охраной Корнелии и собак.

В течение пяти или шести минут они шли по опушке леса и время от времени останавливались, настороженно прислушиваясь; но ничто не нарушало более лесной тишины. Тем не менее никто не сомневался, что крик раздался отсюда, где-то совсем недалеко.

— Может быть, мы стали жертвами коллективной галлюцинации? — подумал вслух господин Каскабель.

— Нет, отец, — ответил Жан, — это невозможно… Вот! Слышишь?

Они четко различили вопль, но теперь уже не мужской голос, как в первый раз, а зов женщины или ребенка.

Сумерки сгустились как никогда, и в лесу уже в трех-четырех метрах не было видно ни зги. Клу хотел сбегать к фургону за фонарем; но господин Каскабель остановил его, сославшись на то, что тогда они превратятся в прекрасную мишень.

Крик повторился достаточно ясно, чтобы придерживаться нужного направления. Скорее всего он доносился не из глубины леса.

В самом деле, пять минут спустя господин Каскабель, Жан, Сандр и Клу подошли к опушке небольшой поляны… Двое мужчин лежали на земле. Женщина, стоявшая на коленях, поддерживала руками голову одного из них.


Именно ее вопли разносились по округе. Господин Каскабель, уже несколько поднаторевший в шинукском наречии, разобрал наконец, что она кричала:

— Сюда! Сюда! Уби-или!

Жан подошел к растерянной женщине, обагренной кровью из пробитой груди несчастного. Она судорожно пыталась вернуть его к жизни.

— Этот еще дышит! — сказал Жан.

— А другой? — поинтересовался господин Каскабель.

— Другой… Не знаю… — ответил Сандр.

Господин Каскабель приложил ухо к груди и руку к губам второго бедняги, но сердце не билось, а легкие уже покинул последний вздох.

— Он явно мертв!

Да, несчастный был сражен наповал пулей в висок.

Но кто же эта незнакомка, говорившая на индейском наречии? В темноте и под капюшоном, ниспадавшим на лоб, невозможно разглядеть, какого она возраста. Позднее они все узнают; она расскажет, как попала сюда, а также как произошло двойное убийство. А сейчас необходимо немедля отнести раненого на стоянку «Прекрасной Колесницы» и оказать возможную помощь. Что касается тела второго несчастного, то назавтра они вернутся и похоронят его.

Господин Каскабель и Жан взяли раненого под руки, а Сандр и Клу — под ноги.

— Идите за нами! — обернулись они к женщине.

Она без возражений пошла рядом, прикладывая какую-то тряпицу к кровоточившей груди раненого.

Пришлось двигаться медленно и осторожно. Бедняга весил немало, и следовало оберегать его от толчков. Господин Каскабель хотел принести раненого в свой лагерь живым, а не мертвым.

Наконец через двадцать минут все благополучно прибыли на место, никого больше не повстречав.

Корнелия и малышка Наполеона, беспокоясь, что тоже могут стать жертвами нападения, ожидали их в великом нетерпении.

— Быстрей, Корнелия, — крикнул господин Каскабель, — воду, чистое белье и все, что нужно, чтобы остановить кровотечение, не то этот бедолага отдаст концы!

— Хорошо, хорошо! — ответила Корнелия. — Ты же знаешь, я все сумею, Цезарь! Поменьше разговоров, я займусь больным!

В самом деле она кое-что смыслила в медицине, ибо выходила не одного раненого за годы странствий в стране ковбоев и индейцев.

Клу расстелил матрас для пострадавшего в первом отсеке, слегка приподнял голову подушкой. Теперь при свете лампы они разглядели лицо, побледневшее в предсмертной тоске, а также индианку, вставшую на колени у его изголовья.

Девушка оказалась совсем юной, на вид ей не больше пятнадцати — шестнадцати лет.

— Откуда ты, дитя? — спросила Корнелия.

— Это ее крики мы слышали, — пояснил Жан, — она находилась рядом с раненым.

Последний был человеком примерно сорока пяти лет, с поседевшей бородой и шевелюрой, крепко сложенный, роста выше среднего, с симпатичным лицом, волевой характер которого обнаруживался, несмотря на мертвенную бледность и прикрытые веками глаза. Время от времени с его уст срывался стон; но он не мог, конечно, произнести и слова, что позволило бы определить его национальность.

Когда незнакомца раздели до пояса, Корнелия увидела, что его грудь пробита ударом кинжала между третьим и четвертым ребрами. Смертельна ли такая рана? Это мог определить только врач. Но, без сомнений, положение очень серьезно.

Поскольку в данный момент консультации врача не предвиделось, приходилось надеяться на опыт Корнелии и на лекарства из походной аптечки.

Необходимо срочно остановить кровотечение, которое грозило повлечь скорую смерть. Время покажет, можно ли перевезти раненого в ближайшее селение. И на этот раз господину Каскабелю абсолютно безразлично, англосаксонским оно окажется или нет.

Тщательно промыв рану чистой водой, Корнелия приложила компресс, пропитанный арникой[94]. Она надеялась такой перевязкой остановить кровь, раненый и так слишком много ее потерял.

— Ну что, Корнелия, — спросил господин Каскабель, — чем еще ему помочь?

— Надо положить горемыку на нашу кровать, а я буду присматривать за ним и менять компрессы по мере надобности.

— Мы будем дежурить по очереди! — предложил Жан. — К тому же надо быть настороже! Разве можно спать спокойно, если где-то рядом бродят убийцы?

Господин Каскабель, Жан и Клу перенесли человека в последний отсек.

Корнелия осталась у изголовья, тщетно пытаясь уловить хоть слово, а господин Каскабель переводил с шинукского языка историю, рассказанную индианкой.

Она была коренной жительницей Аляски. В этой стране к северу и югу от великой реки Юкон, прорезающей Аляску с запада на восток, живет множество кочевых и оседлых племен: коюколи, основная и, наверное, самая дикая народность, затем ньюикаргуты, танана, каучадины, а также, ближе к устью реки, пастодики, хейваки, примски, меломуты и индгелеты[95].

К последнему народу и принадлежала юная индианка, которую звали Кайетта.

Кайетта лишилась отца, матери и вообще всех родственников. Индейские племена, к сожалению, часто вымирают не просто семьями, а практически целиком, так, что от них не остается и следа на земле Аляски.

Это произошло, например, и со срединным народом, обитавшим ранее к северу от Юкона.

Кайетта, оставшись круглой сиротой, решила податься на юг, в хорошо знакомые края, где ей много раз приходилось кочевать с родным племенем. В Ситке она рассчитывала поступить на службу к русскому чиновнику. По всей видимости, план вполне мог осуществиться благодаря ее честному, наивному лицу и располагающей внешности. Она была очень красива: чуть-чуть смуглая кожа, черные глаза с длинными ресницами и густые черные волосы под меховым капюшоном, обтягивающим голову.


Среднего роста, Кайетта казалась грациозной и гибкой, несмотря на неуклюжие тяжелые одежды.

Как известно, дети индейцев Северной Америки обладают легким и отважным нравом и быстро взрослеют. Мальчишки десяти лет от роду ловко управляются с ружьем и томагавком. Девушек в пятнадцать лет отдают замуж, и даже в столь юном возрасте они становятся превосходными хозяйками. У Кайетты выработался не по годам суровый и волевой характер, и долгое путешествие в одиночку свидетельствовало о ее достоинствах. Уже в течение месяца она находилась в дороге, направляясь на юго-запад Аляски, и почти достигла побережья, когда на опушке леса всего в нескольких сотнях шагов услышала два выстрела, а затем крики боли и отчаяния.

Именно эти звуки долетели и до обитателей «Прекрасной Колесницы».

Не раздумывая, Кайетта бесстрашно бросилась к месту событий.

Без всякого сомнения, именно ее приближение спугнуло злодеев, так как девушка различила в темноте силуэты двоих удиравших сквозь заросли. Но, по всей видимости, грабители скоро поняли, что имеют дело с беззащитным ребенком; они скорее всего уже собирались вернуться на поляну и хорошенько обыскать свои жертвы, но появление господина Каскабеля с домочадцами спугнуло их окончательно.

Увидев двух человек, распростертых на земле, из которых один еще подавал признаки жизни, Кайетта начала звать на помощь. Таким образом, первые крики, услышанные господином Каскабелем, принадлежали жертвам ограбления, остальные — юной индианке.

Ночь прошла спокойно. Злоумышленники не решились, конечно, напасть на «Прекрасную Колесницу», а поторопились уйти подальше от места преступления.

Наутро Корнелия не обнаружила никаких изменений в состоянии раненого, оно оставалось весьма тревожным.

В этих обстоятельствах Кайетта оказалась очень кстати, она насобирала каких-то трав, обладавших, на ее взгляд, обеззараживающими свойствами.

Девушка заварила их по особым индейским рецептам, и к ране приложили новый компресс, смоченный этим настоем; после этого не просочилось ни единой капли крови.

С наступлением дня раненый стал дышать свободнее; но из его рта по-прежнему вырывалось только дыхание; он не произнес даже обрывка сколько-нибудь внятного слова.

Поэтому узнать, кто он такой, откуда и куда шел, что делал на границе Аляски, почему он и его спутник подверглись нападению, пока было невозможно.

Во всяком случае, коль скоро это дорожное ограбление, то злоумышленники, удравшие при приближении индианки, должно быть, кусали теперь локти от злости, поскольку упустили редкий шанс в такой нечасто посещаемой путешественниками стране.

Все сомнения рассеялись, когда господин Каскабель, сняв одежду с раненого, обнаружил в кожаном поясе на талии пострадавшего приличное количество золотых монет американского и русского происхождения. Сумма огромная — примерно пятнадцать тысяч франков. Господин Каскабель припрятал деньги, чтобы возвратить их владельцу, когда тот придет в себя. Документов же не имелось никаких, не считая записной книжки с несколькими пометками на русском и на французском языках. Ни одна из них не помогла установить личность неизвестного.

Утром, около девяти, Жан предложил:

— Отец, нужно исполнить последний долг перед убитым.

— Ты прав, Жан, пора. К тому же мы, возможно, найдем какой-нибудь документ. Пойдешь с нами, — обратился он к Клу, — возьми кирку и лопату.

Вооруженные еще и ружьями и револьверами, они направились вдоль опушки вчерашним маршрутом.

Через несколько минут все оказались на месте преступления.

Видимо, путешественники устроились здесь на ночлег. Об этом свидетельствовали многочисленные следы и остатки костра, угли которого еще теплились. Вокруг огромной сосны в две кучи была собрана трава, чтобы на ней могли растянуться двое, и вполне возможно, что путники в момент нападения спали.

Убитый уже окоченел.

По его одежде, лицу и натруженным рукам пришедшие догадались, что этот человек, которому едва ли перевалило за тридцать, скорее всего прежде прислуживал раненому.

Жан осмотрел его карманы. Никаких документов и тем более денег. На поясе только револьвер американского производства с шестью патронами; бедняга так и не успел воспользоваться оружием.

Скорее всего в результате внезапной и непредвиденной атаки оба путника пали один за другим.

В тот ранний час окрестности поляны были пустынны. После непродолжительной разведки Жан вернулся ни с чем. Ясно, что бандиты больше не возвращались, иначе они по меньшей мере забрали бы револьвер с пояса жертвы.

Тем временем Клу уже вырыл могилу, достаточно глубокую, чтобы ее не раскопали хищники. Когда земля закрыла тело покойного, Жан прочитал молитву.


Затем господин Каскабель, Жан и Клу вернулись в лагерь. Пока Кайетта дежурила у изголовья пострадавшего, Жан и его родители собрались на совет.

— Если мы пойдем обратно в Калифорнию, — рассуждал господин Каскабель, — раненый не выживет, придется преодолеть сотни и сотни лье. И для него, и для нас лучше бы доставить его в Ситку, куда можно добраться за три-четыре дня, если бы не запрет этих вонючих русских шпиков даже одной ногой ступить на их «священную землю»!

— И все-таки надо идти в Ситку, — решительно заявила Корнелия, — и именно туда мы сейчас и направимся!

— Но как? Мы не успеем пройти и одного лье, как нас остановят…

— Не важно, Цезарь! Мы пойдем, и пойдем немедленно! А встретив фараонов, мы расскажем им все, что произошло, и возможно, они не откажут этому несчастному в том, в чем отказали нам…

Господин Каскабель в сомнении покачал головой.

— Мама права, — сказал Жан. — Попробуем проникнуть в Ситку, не спрашивая у жандармов разрешения, которого они все равно не дадут. Мы только зря потеряем время. Скорее всего они решили, что мы отправились обратно в Сакраменто, и ушли. Уже двадцать четыре часа нет ни малейших признаков их присутствия. Они обратили бы внимание на вчерашние выстрелы…

— И правда, — задумался господин Каскабель. — Похоже, ушли…

— Если только… — Клу решил принять участие в разговоре.

— Да! Если только… По крайней мере… Короче, решено! — закрыл совещание господин Каскабель.

Замечание Жана было совершенно справедливым, и, вероятно, не оставалось ничего лучшего, как возобновить поход на Ситку.

Уже через четверть часа Вермут и Гладиатор в нетерпении рыли копытами землю. Вынужденный отдых на границе позволил им набраться сил, и теперь они за день способны преодолеть значительное расстояние. «Прекрасная Колесница» вновь покидала колумбийскую территорию, и господин Каскабель не скрывал своего удовольствия.

— Ребята, — предупредил он, — будьте бдительны, смотрите в оба! Жан, пусть твое ружье отдохнет! Вовсе не обязательно подавать сигнал о нашем отправлении… А кухня пусть бросит курить!

Местность к северу от Британской Колумбии, хотя и пересеченная, довольно легко проходима, даже если принять во внимание многочисленные водные преграды между соседними с материком островами. Никаких гор до самого горизонта. Изредка попадаются отдельные фермы, от которых труппа твердо решила держаться подальше. Хорошо изучив карту, Жан легко ориентировался и надеялся добраться до Ситки без проводников.

Но самое важное — не наткнуться на полицейских: ни на тех, что стояли на границе, ни на каких-либо других. Однако, к полной неожиданности господина Каскабеля, не знавшего, удивляться ему или радоваться, в свой первый день на земле Аляски «Прекрасная Колесница», казалось, могла направляться куда ей заблагорассудится.

Корнелия приписывала удачу Провидению, и ее муж склонялся к тому же мнению. Жан же объяснял изменения образа действий российской администрации скорее какими-то внешними обстоятельствами.

Шестого и седьмого июня все оставалось по-прежнему. Ситка была уже не за горами. «Прекрасная Колесница» двигалась бы быстрее, если бы не опасения госпожи Каскабель за раненого вследствие сильных толчков на неровной дороге. Корнелия и Кайетта продолжали выхаживать его, одна — как мать, другая — как дочь. Опасность, что больной умрет в дороге, еще не миновала. Его состояние не ухудшилось, но, к сожалению, и не улучшилось. Небогатые ресурсы походной аптечки и заботливый уход — вот и вся помощь, но достаточно ли этого при столь серьезном ранении, требующем вмешательства хирурга? К несчастью, самоотверженность не заменяет знаний, но никогда сестры милосердия не были столь преданны и усердны, а ум и трудолюбие юной индианки поразили всех без исключения. Казалось, она стала членом семьи Каскабель. Будто небо подарило Корнелии вторую дочь.


Седьмого числа «Прекрасная Колесница» всего в нескольких лье от Ситки перешла вброд Стикин-Ривер, небольшой водный поток, впадавший в один из узких проливов между материком и островом Баранова.

Тем же вечером раненый пробормотал:

— Мой отец… там… Увидеть его…

Он говорил по-русски, но господин Каскабель хорошо его понял.

Затем больной повторил несколько раз:

— Иван… Иван…

Не вызывало сомнений, что он звал беднягу слугу, убитого подле хозяина.

Похоже, оба были русского происхождения.

Поскольку раненый заговорил, то, возможно, вскоре к нему вернется память, и Каскабели наконец узнают его историю.

Теперь, чтобы попасть на остров Баранова и преодолеть пролив, предстояло обратиться к паромщикам, обслуживавшим местные многочисленные проливы.

Однако господин Каскабель не надеялся скрыть свою национальность во время переговоров с перевозчиками. Вполне вероятно, что вновь возникнет пресловутый вопрос: «Где ваши паспорта?»

— Что ж, — сказал он, — наш московит так или иначе доставлен в Ситку! Если полицейские и заставят нас вернуться, то по меньшей мере они должны будут сами позаботиться о своем соотечественнике, и уж если мы начали его спасать, то сам черт не помешает поставить его на ноги!

Разумное рассуждение, но беспокойство о том, как их примут, никого не отпускало. Теперь, когда они уже почти добрались до Ситки, было бы очень жестоко вновь развернуть их на Нью-Йорк.

Пока «Прекрасная Колесница» ожидала на берегу, Жан отправился к паромщикам, как раз занятым погрузкой.

В этот момент Кайетта сказала господину Каскабелю, что жена зовет его к постели раненого.

— Наш подопечный пришел в себя, — сообщила Корнелия. — Он заговорил. Цезарь, попытайся понять, чего он хочет!

В самом деле, русский открыл глаза и вопросительно смотрел на людей, которых видел впервые в жизни. Несколько бессвязных слов сорвалось с его сухих губ.

Затем слабым голосом, почти неслышно, он стал звать своего слугу Ивана.

— Господин, — обратился к нему по-французски глава семьи, — Ивана здесь нет, но мы к вашим услугам…

Услыхав это, раненый ответил на том же языке:

— Где я?

— У людей, которые позаботились о вас…

— Но в какой стране?

— В стране, где вы в безопасности, если вы русский…

— Да, конечно, русский…

— Так вот, мы находимся на земле Аляски, в нескольких лье от ее столицы…

— Аляска! — пробормотал раненый, и на минуту показалось, что в его глазах промелькнул ужас.

— Я на русской территории! — повторил он.

— Нет! — раздался голос только что вошедшего Жана. — На американской!

И через приоткрытое окошко «Прекрасной Колесницы» он показал на звездно-полосатый флаг, взвившийся над паромом.

Действительно, вот уже целых трое суток, как Аляска не принадлежала России. Три дня назад был подписан договор, по которому Аляска полностью отходила к Соединенным Штатам. А потому Каскабелям не стоило больше бояться русских жандармов… Они находились на американской земле!



Глава XI СИТКА


Городок Ситка, или Ново-Архангельск, на острове Баранова посреди целого архипелага островов у западного берега Аляски являлся столицей не только этого острова, но столицей всей провинции, находившейся под началом федерального правительства. Во всем регионе больше не встречалось ни одного хоть сколь-нибудь значительного населенного пункта; здесь на большом расстоянии друг от друга изредка встречались лишь деревни. Точнее, не деревни, а просто посты или фактории. Большей частью они принадлежали американским компаниям, и всего несколько — английской Компании Гудзонова залива. Понятно, что сообщение между постами осуществлялось крайне затруднительно, особенно суровой зимой, когда разыгрывались аляскинские метели.

Всего несколько лет назад Ситка представляла собой редко посещаемую торговую точку, где Российско-Американская компания[96] хранила запасы мехов и пушнины. Но Аляска простирается далеко за Полярный круг, и благодаря этому открытию Ситка начала бурно развиваться и под новым управлением скоро превратилась в богатейший город — достойную столицу штата Федерации[97].

Уже тогда Ситка обладала всем набором зданий, необходимых для города. Здесь располагались лютеранская церковь, очень простая по стилю, но не лишенная величия; православная церковь с одним характерным куполом, столь неподходящим пасмурному небу, так непохожему на ярко-синее небо Востока; салун Клаб-Гарден, что-то вроде Тиволи[98], где местные жители и путешественники могли найти рестораны, кафе, бар и игры всякого рода; Клаб-Хаус, двери которого открывались только для холостяков; школа, больница и, наконец, дома, виллы, коттеджи, живописно разбросанные по окрестным холмам. Обширные леса с хвойными деревьями, похожие на вечнозеленую рамку, из-за которой выглядывала цепочка высоких гор с вершинами в дымке, окружали ансамбль строений. Самая высокая, гора Эджкем, находилась на острове Крузова, к северу от острова Баранова[99], ее пик вздымался на восемь тысяч футов над уровнем моря[100].

В целом, хотя климат острова Баранова, расположенного на пятьдесят шестой параллели, не очень суров и температура не опускается здесь ниже семи-восьми градусов мороза по Цельсию, Ситка вполне заслуживает названия «водного города». В самом деле, дождь здесь не идет только тогда, когда идет снег. Поэтому неудивительно, что после переправы через пролив «Прекрасная Колесница» въехала в Ситку под проливным дождем. Тем не менее господин Каскабель и не думал жаловаться, поскольку попал сюда как раз в тот день, когда не требовалось никаких паспортов.

— В жизни мне так не везло! — то и дело повторял он. — Мы стояли перед наглухо задраенной дверью, и вдруг она распахнулась настежь!

Да, это факт: передача Аляски состоялась весьма кстати, и «Прекрасная Колесница» без страха пересекла границу. И на земле, ставшей американской, не существовало больше ни несговорчивых чиновников, ни многочисленных формальностей, которыми славилась российская бюрократия!

Теперь следовало или отвезти раненого в городскую больницу, чтобы обеспечить соответствующий уход, или поместить его в гостиницу и пригласить туда врача. Но когда господин Каскабель высказал свои предложения, русский возразил:

— Я чувствую себя хорошо, мой друг, и, если я вас не стесняю…

— Нас? — воскликнула Корнелия. — С чего вы взяли?

— Можете считать, что вы у себя дома, — добавил ее муж, — но если вы думаете…

— Я думаю, что для меня лучше было бы не покидать тех, кому я обязан жизнью…

— Хорошо, месье, пойдет! И все-таки необходимо, чтобы вас осмотрел врач…

— Разве он не может прийти прямо сюда?

— Нет ничего проще; я сам отправлюсь на поиски лучшего из лучших.

«Прекрасная Колесница» остановилась на окраине Ситки, в конце бульвара, засаженного деревьями вплоть до самого леса. Сюда и привел господин Каскабель доктора Гарри.

Внимательно изучив рану, доктор объявил, что она не очень опасна — кинжал скользнул по ребру. Жизненно важные органы не задеты, и благодаря компрессам с чистой водой и соком трав, приготовленным юной индианкой, рана начала затягиваться, и скоро больной поднимется на ноги. Он чувствовал себя намного лучше и мог уже принимать пищу. Но, конечно, если бы ему не встретилась Кайетта, а госпожа Каскабель своими стараниями не остановила кровотечение, русский умер бы через несколько часов после нападения.

Доктор Гарри добавил, что, по его мнению, убийство совершено бандитами из шайки Карнова, а то и самим Карновым, чье присутствие уже не раз отмечали на востоке провинции. Карнов был злодеем русского или, точнее, сибирского происхождения; под его предводительством промышляла шайка беглых каторжников, каких много в русских владениях в Азии и Америке. Обещание награды за поимку шайки ни к чему не привело: злодеи, столь же опасные, сколь и осторожные, до сих пор ускользали от правосудия. Частые преступления, грабежи и убийства наводили ужас на всю южную часть Аляски. Никто не мог гарантировать безопасность путешественников, торговцев и служащих пушной компании, видимо, и это преступление следовало приписать сообщникам Карнова.

Доктор Гарри ушел, успокоив семью в отношении здоровья их гостя.

В Ситке господин Каскабель намеревался сначала всей труппой несколько дней отдохнуть после семисот лье пути от Сьерра-Невады. Затем он рассчитывал на два-три представления в городе, чтобы пополнить отощавшую кубышку.

— Дети, это не Англия, — объявил он, — это Америка, а для американцев можно и нужно поработать!

При этом господин Каскабель не сомневался, что слава его труппы достигла ушей жителей Аляски, и вся Ситка радуется: «К нам приехали Каскабели!»

Однако двумя днями позже между русским и господином Каскабелем состоялся разговор, после которого планы несколько изменились, за исключением отдыха после дорожных тягот. Русский, а Корнелия про себя считала, что он не иначе как княжеского рода, знал теперь, что славные люди, спасшие его, — бедные цирковые артисты, гастролировавшие по Америке. Все Каскабели, а также юная индианка, которой он был обязан жизнью, представились ему.

Как-то вечером, когда вся семья собралась в «гостиной», раненый поведал о себе. Он легко и правильно говорил по-французски, словно на родном языке. Исключение составляло раскатистое «р», придающее речи русских одновременно мягкий и энергичный акцент, имеющий особенное очарование для французского слуха.

Впрочем, его история оказалась крайне проста. Никаких приключений и тем более никакой романтики.

Его звали Сергей Васильевич, и отныне с его разрешения в семье Каскабель к нему обращались «господин Серж». Из всей родни у него остался только отец, живший в собственном поместье под Пермью. Господин Серж, в своем увлечении путешествиями и географическими открытиями, покинул Россию три года назад. Он посетил земли Гудзонова залива и хотел спуститься вниз по течению Юкона до Ледовитого океана, как вдруг подвергся нападению при следующих обстоятельствах.

Вечером четвертого июня Сергей Васильевич и его слуга встали на ночлег в приграничном лесу. Не успели они уснуть, как на них набросились двое. Они проснулись, стремясь подняться, чтобы защитить себя… Но поздно, и бедный Иван упал с простреленной головой.

— Мой верный, честный слуга! — вздохнул господин Серж. — Вот уже десять лет, как мы вместе. Крайне преданный мне человек, и я сожалею о нем как о друге!

Сергей Васильевич не скрывал своих чувств; каждый раз при воспоминании об Иване на его глаза наворачивались слезы, столь безмерна была его боль.

Раненый добавил, что, сраженный ударом кинжала, он потерял сознание и не ведал, что происходило вокруг до тех пор, пока, возвратившись к жизни, не понял, что находится у добрых людей, но не имел сил отблагодарить их за заботу.

Когда господин Каскабель сообщил, что разбойное нападение приписывают Карнову или его сообщникам, господин Серж ничуть не удивился; до него доходили слухи, что банда «опекала» границу.

— Как видите, — закончил он свой рассказ, — в моей истории нет ровно ничего любопытного; ваша, конечно, куда интереснее. Путешествие мое завершалось исследованием Аляски. Отсюда я рассчитывал вернуться на родину, повидать отца и больше никогда не покидать родительского дома. Теперь мне хотелось бы выслушать вас и прежде всего узнать, как и почему французы оказались в Америке, столь далеко от своей страны?

— Господин Серж, разве не повсюду встречаются бродячие артисты? — спросил господин Каскабель.

— Повсюду, но я крайне удивлен, что встретил вас на таком расстоянии от Франции!

— Жан, — обратился господин Каскабель к старшему сыну, — расскажи господину Сержу, почему мы здесь и каким образом хотим вернуться в Европу.

Жан поведал об испытаниях, которым подверглась труппа от самого Сакраменто, но, так как ему хотелось, чтобы и Кайетта все поняла, он говорил по-английски, а господин Серж пояснял его рассказ словечками из шинукского наречия. Юная индианка слушала с живейшим интересом. Таким образом она узнала, кто такие Каскабели, к которым она так крепко привязалась, как их ограбили при переходе через ущелья Сьерра-Невады, как из-за недостатка денег они изменили свои планы и, вместо того чтобы идти на восток, пошли на запад. Жан поведал, как они развернули тогда свой дом на колесах в сторону заходящего солнца, пересекли Калифорнию, Орегон, штат Вашингтон и Колумбию и добрались до границы Аляски. Здесь они встали как вкопанные из-за строгости русской администрации; но, в сущности, то был счастливый случай, поскольку благодаря этому препятствию они оказали помощь господину Сержу. В конце концов французские бродячие артисты (вернее даже нормандские — по главе труппы) все-таки оказались в Ситке, ибо присоединение Аляски к Соединенным Штатам распахнуло перед ними двери новых американских владений.

Сергей Васильевич слушал Жана с большим вниманием. Когда он понял, что господин Каскабель предполагает попасть в Европу через Сибирь, по его лицу пробежало искреннее изумление, значение которого, впрочем, тогда никто не понял.

— Итак, друзья, — спросил он, когда Жан завершил свою речь, — вы намереваетесь, покинув Ситку, направиться к Берингову проливу?

— Да, господин Серж, — ответил Жан, — а также пересечь пролив, как только он замерзнет.

— Путешествие, задуманное вами, господин Каскабель, будет очень продолжительным и трудным!

— Продолжительным? О да, господин Серж! И наверное, трудным. Но что делать? У нас нет выбора. К тому же бродячим артистам не привыкать к тяготам, мы умеем кочевать по земному шару!

— Насколько я понимаю, вы не рассчитываете дойти до России в этом году?

— Нет, — подтвердил Жан, — так как пролив покроется льдом не раньше первых дней октября.

— В любом случае это очень рискованный и смелый план…

— Возможно, — согласился господин Каскабель, — но так как у нас нет другого способа… Господин Серж, если бы вы знали, как мы скучаем по родине! Мы хотим вернуться во Францию, и мы вернемся туда! И поскольку мы пройдем через Пермь и Нижний в сезон ярмарок… Что ж, труппа Каскабелей не ударит в грязь лицом!

— Хорошо, а какими средствами вы располагаете?

— Выручка от нескольких сборов по дороге, а кроме того, мы дадим два или три представления в Ситке… Город как раз празднует присоединение к Америке, я надеюсь, публика валом повалит на представление труппы Каскабелей.

— Друзья, — удрученно произнес господин Серж, — я с великим удовольствием разделил бы с вами мой кошелек, если бы меня не обворовали…

— Что вы, что вы, господин Серж! — рассмеялась Корнелия.

— У вас не украли и полкопейки! — добавил Цезарь.

И он принес пояс с деньгами Сергея Васильевича.

— Тогда, друзья, вы согласитесь принять…

— Ни в коем случае, господин Серж! — возмутился господин Каскабель. — Не дело, желая вытянуть нас из затруднительного положения, самому угодить в него…

— Вы отказываетесь взять у меня деньги?

— Решительно!

— Ох уж эти французы! — И господин Серж протянул артисту руку.

— Да здравствует Россия! — крикнул Сандр.

— Да здравствует Франция! — подхватил господин Серж.

Несомненно, впервые такое двойное приветствие раздалось в этих дальних пределах Америки!

— А теперь хватит разговоров, господин Серж, — заключила Корнелия. — Доктор рекомендовал вам покой и отдых, а больные должны подчиняться своим докторам.

— Слушаюсь, госпожа Каскабель, — подчинился Сергей Васильевич. — Только есть у меня еще один вопрос или скорее просьба…

— К вашим услугам, господин Серж.

— Да, вы, я надеюсь, окажете мне услугу…

— Мы?

— Поскольку вы направляетесь к Берингову проливу, то позвольте мне составить вам компанию.

— Нам?

— Да! Это путешествие продолжит мои исследования западной Аляски.

— Наш ответ таков: с превеликой радостью, господин Серж! — воскликнул господин Каскабель.

— При одном условии, — добавила Корнелия.

— Каком же?

— Вы будете делать все необходимое для выздоровления… и без возражений!

— Хорошо, но тогда примите и мое условие. Раз я буду вас сопровождать, то приму участие в дорожных расходах!

— Как вам будет угодно, господин Серж! — согласился господин Каскабель.

Так они поладили к взаимному удовольствию. Тем не менее глава семьи вовсе не помышлял изменить свои намерения дать несколько представлений на главной площади Ситки, хотя бы ради славы и почестей. Вся провинция праздновала присоединение, и «Прекрасная Колесница» пришлась как нельзя кстати для увеселения публики.

Само собой разумеется, господин Каскабель заявил властям о нападении на Сергея Васильевича, и те отдали приказ усилить поиски банды Карнова в приграничном районе.

Семнадцатого июня в первый раз господин Серж смог выйти из фургона. Он чувствовал себя гораздо лучше, и благодаря лечению доктора Гарри рана его почти зарубцевалась.


Сергей Васильевич засвидетельствовал почтение всем остальным артистам — собакам, вежливо потершимся о ноги гостя, Жако, который приветствовал его словами: «Как дела, господин Сер-рж?» — и, конечно, Джону Буллю, выдавшему серию самых умилительных гримас. Старые коняги, Вермут и Гладиатор, радостно заржали от угощения — кусочка сахара каждому. Отныне господин Серж являлся членом семьи Каскабель так же, как и юная Кайетта. Он уже заметил серьезный характер, усердие и способности старшего сына. Сандр и Наполеона очаровали его живостью и гибкостью. Клу забавлял милыми дурачествами. Что касается господина и госпожи Каскабель, то он не мог не оценить их добропорядочность и житейскую мудрость. Поистине, судьба свела Сергея Васильевича с душевными людьми.

Все занимались активными приготовлениями к дальнейшему походу. Ничего нельзя забывать и учесть нужно решительно все для успеха путешествия на протяжении пятисот лье от Ситки до Берингова пролива. Эти почти не исследованные края, правда, не сулили больших опасностей ни со стороны хищников, ни со стороны кочевых и северных индейцев; вероятно, труппа сможет останавливаться и отдыхать в факториях, основанных служащими пушных компаний. Важно позаботиться обо всех мелочах, которые могут понадобиться в стране с весьма ограниченными ресурсами.

Все это семья обсудила с господином Сержем.

— Первым делом, — сказал господин Каскабель, — придется посчитаться с тем обстоятельством, что зимой мы передвигаться не сможем.

— Правильно, — согласился господин Серж, — так как зимы Аляски в районе Полярного круга очень и очень жестоки!

— Но теперь мы идем не вслепую, — заметил Жан. — Господин Серж, наверное, знаток географии…

— Ах! — ответил Сергей Васильевич. — В нехоженых краях ни один географ не отыщет правильный путь! Жан, друг мой, вы с вашими замечательными картами благополучно дошли до этих мест, теперь вдвоем нам будет значительно легче. Впрочем, у меня есть идея, которую я вам выскажу позже…

Раз у господина Сержа родилась идея, то она могла быть только прекрасной, и ему позволили вынашивать ее дальше, чтобы она полностью созрела.

Денег хватало, и господин Каскабель обновил запасы муки, сала, риса, табака и особенно чая, который на Аляске усиленно употребляется. Кроме того, он позаботился об окороках, солонине, галетах; не забыл приобрести и консервы из белой куропатки на складах Российско-Американской компании. По пути вдоль истоков Юкона в воде не будет недостатка; но еще лучше добавить в нее немного сахара и коньяка, а уж совсем превосходно — водки, почитаемой русскими за «живую воду». Потому господин Каскабель закупил достаточное количество и сахара и водки. Что касается топлива, то, хотя леса вполне способны обеспечить потребности экипажа «Прекрасной Колесницы», ее хозяин тем не менее приобрел еще великолепный ванкуверский уголь, около тонны, поскольку нельзя перегружать фургон сверх меры.

Тем временем второй отсек переоборудовали в дополнительную комнатушку для господина Сержа и туда поставили еще одну койку. Закупили также покрывала из заячьего меха, которыми так любят пользоваться индейцы во время холодов. Затем, на случай если понадобится что-то по дороге, господин Серж запасся дешевыми бусами, хлопчатобумажными тканями, ножами и ножницами в качестве разменной монеты между торговцами и аборигенами[101].

Поскольку малая дичь — зайцы, тетерева, гуси и куропатки, а также крупные дикие животные — лоси и северные олени — изобиловали в этих краях, то в надежде на хорошую охоту в подобающем количестве закупили также порох и свинец. Господин Серж приобрел еще два ружья и карабин и тем самым пополнил арсенал «Прекрасной Колесницы». Он прекрасно стрелял и с удовольствием составил бы компанию своему новому другу Жану на охоте.

Не стоило забывать к тому же, что банда Карнова по-прежнему кружила неподалеку от Ситки, и в случае нападения надо принять разбойников как подобает.

— Если, — заметил господин Каскабель, — эти невежи нас о чем-ни6удь попросят, то я не знаю лучшего ответа, чем заряд свинца прямо в грудь…

— Если только не в голову! — на этот раз совершенно справедливо рассудил Клу-де-Жирофль.

В общем, благодаря торговым связям между столицей Аляски, тихоокеанскими портами и различными городами Колумбии, господин Серж и его спутники смогли приобрести по сходной цене все необходимое для долгого перехода через безлюдную страну.

Приготовления закончились только в предпоследнюю неделю июня, и отправление в итоге назначили на двадцать шестое число. Так как нечего было и помышлять о переправе через Берингов пролив, прежде чем он полностью покроется льдом, путешественники располагали изрядным запасом времени, чтобы дойти до его берегов. Тем не менее приходилось учитывать возможные задержки и непредвиденные препятствия, и вообще лучше прийти на место раньше, чем позже. В Порт-Кларенсе[102], непосредственно на берегу пролива, можно будет сколько угодно отдыхать в ожидании благоприятного момента для перехода на азиатский берег.

Что делала все это время юная индианка? Ответ на этот вопрос угадать несложно. Она ловко помогала госпоже Каскабель во всех приготовлениях к путешествию. Добрая женщина прониклась к ней материнскими чувствами; она полюбила ее так же, как Наполеону, день ото дня все больше привязываясь к новой дочери. Впрочем, каждый в семье со своей стороны испытывал глубокое уважение к Кайетте, и бедную девочку распирало от счастья, которое ей не приходилось прежде испытывать. Когда-нибудь настанет очень грустный день, и судьба разлучит Кайетту и труппу. Но неужели именно сейчас ей надо поступать в служанки и остаться одной-одинешеньке в Ситке? Зарабатывать на жизнь и, вполне возможно, едва-едва сводить концы с концами?

— Так вот, — говаривал иной раз господин Каскабель, — если наша милочка Кайетта или, вернее, наша маленькая перепелочка, как я предпочитаю называть ее, так вот, если маленькая перепелочка любит танцевать, то, может, стоит ей попробовать себя в этом деле? Ах! Какой она будет прелестной танцовщицей! А какой очаровательной наездницей! Если, конечно, она захочет дебютировать в цирке… Уверен, она прыгнет на коня, словно настоящий кентавр![103]

Господин Каскабель был всерьез убежден, что кентавры являлись превосходными всадниками, и не стоило спорить с ним на этот счет.

Сергей Васильевич замечал, как Жан, слушая отца, качал головой, и понимал, что серьезный и сдержанный юноша разделяет далеко не все родительские идеи в отношении акробатики и других цирковых упражнений.

Все сильно беспокоились и грустили о том, что станет с Кайеттой, о ее будущей жизни в Ситке; но накануне отъезда господин Серж взял девушку за руку и сказал:

— Друзья! У меня никогда не было детей. И вот теперь есть приемная дочь. Кайетта согласна принять меня в качестве отца, а я прошу для нее места в «Прекрасной Колеснице»!

Какая неуемная радость стала ответом господину Сержу, какими щедрыми ласками наделили «маленькую перепелочку»! Господин Каскабель не удержался, чтобы с некоторой дрожью в голосе не сказать своему новому другу:

— Вы очень добрый человек!

— Почему? — удивился Сергей Васильевич. — Или вы забыли, что сделала для меня Кайетта? Разве не естественно, что теперь она мне как родная, ведь я обязан ей жизнью!

— Что ж! В путь! — воскликнул господин Каскабель. — Но раз вы стали ей отцом, то я буду дядей!


Глава XII ОТ СИТКИ ДО ФОРТ-ЮКОНА


На рассвете двадцать шестого июня «яхта Каскабелей снялась с якоря», по образному выражению ее капитана. Для полноты сравнения остается лишь вспомнить известную фразу бессмертного Прюдома[104] о том, что не стоит пускаться в плавание по вулкану. Фраза вполне уместна, во-первых, в переносном смысле, ибо в дороге «яхту» ожидали всяческие трудности, и, во-вторых, в прямом, так как на восточном берегу Берингова моря достаточно вулканов, потухших и действующих.

«Прекрасная Колесница» покидала столицу Аляски под шумные пожелания счастливого пути. Ее провожали многочисленные новые друзья и поклонники. За несколько дней своего пребывания у ворот Ситки труппа собрала добрый урожай «браво» и изрядное количество рублей.

Слово «ворота» употреблено здесь абсолютно точно. Дело в том, что город окружал сильно укрепленный забор, оставлявший только несколько узких проходов, проникнуть за которые без разрешения было очень нелегко.

Российские власти, наверное, остерегались наплыва индейцев калушей из междуречья Стикина и Чилкута, в окрестностях Ново-Архангельска. Здесь повсюду виднелись их вигвамы весьма первобытной конструкции. Низкий вход вел внутрь вигвама, в круглое помещение, иногда разделенное на две части; свет проникал только через отверстие в потолке, которое одновременно являлось и дымоходом. Эти вигвамы образовывали как бы пригород или предместье Ситки. После захода солнца ни один индеец не имел права оставаться в городе. Справедливый запрет, оправданием которому служили напряженные отношения между краснокожими и бледнолицыми.

Покинув пределы Ситки, «Прекрасная Колесница» сначала преодолела на специальных паромах несколько узких проливов и достигла оконечности извилистого залива под названием Линн-канал. Затем путь продолжался уже по суше.


Господин Серж и Жан тщательно изучили маршрут по крупномасштабной карте, приобретенной в Клаб-Гардене. Кайетту, хорошо знавшую местность, тоже пригласили на совет. Живой ум и сообразительность позволили девушке быстро понять обозначения на карте. Она объяснялась на наречии, состоявшем наполовину из индейских, наполовину из русских слов, и ее замечания оказались весьма полезны. Хотелось выбрать самую короткую, а вернее, самую легкую дорогу до Порт-Кларенса, расположенного на восточном берегу Берингова пролива. Совет пришел к выводу, что «Прекрасной Колеснице» нужно сначала двигаться прямо к реке Юкон, к одноименному форту. Это сто пятьдесят лье от Ситки, то есть примерно половина всего пути до пролива. Такой маршрут позволит избежать трудностей следования по прибрежной полосе, большая часть которой покрыта горами, тогда как долина Юкона проложена между лабиринтом хребтов на западе и Скалистыми горами, отделяющими Аляску от долины Маккензи и территорий Новой Британии.

Неудивительно, что несколько дней спустя семья Каскабель обнаружила, что неровный профиль прибрежных гор и даже самые высокие вершины — Фэруэтер и Святого Ильи исчезли за горизонтом.

Заметим, что тщательно составленный распорядок передвижения соблюдался неукоснительно. Необходимости спешить к проливу не было, поэтому путешественники следовали принципу «тише едешь — дальше будешь». Главное — беречь лошадей, ибо, если, не дай Бог, случится их потерять, их смогут заменить только северные олени. Итак, каждое утро в шесть часов — отъезд, в полдень — привал на два часа, затем опять в путь до шести вечера и наконец — отдых на всю ночь. В среднем наши герои проходили в таком темпе от пяти до шести лье в день.

Впрочем, было бы легче легкого передвигаться и по ночам, так как, по замечанию господина Каскабеля, летнее солнце Аляски никак нельзя назвать лежебокой.

— Не успеет сесть, как опять встает! — удивлялся он. — Светит двадцать три часа в сутки, и без дополнительной оплаты!

В самом деле, в июне на высоких широтах солнце заходит в одиннадцать часов семнадцать минут вечера, а восходит уже в одиннадцать сорок девять — то есть «отдыхает» всего тридцать две минуты, а вечерние сумерки без перерыва переходят в предрассветные.

Погода стояла жаркая, порой душная. В таких условиях более чем неосторожно не делать привал в полуденные обжигающие часы. Люди и животные ощутимо страдали от чрезмерной жары и духоты. Кто бы поверил, что у Полярного круга температура иной раз поднималась до тридцати градусов выше нуля по Цельсию? Тем не менее дело обстояло именно так.

Поэтому, хотя путешествие протекало в безопасности и без больших тягот, измученная невыносимой погодой Корнелия часто сетовала на нее.

— Скоро вы пожалеете о том, что сейчас ругаете! — заметил как-то господин Серж.

— Об этой жуткой жаре? Никогда! — воскликнула хозяйка.

— В самом деле, мама, — присоединился Жан, — ты будешь страдать, но уже от холода, там, за проливом, в сибирской тундре!

— Я с вами согласен, господин Серж, — вступил в разговор господин Каскабель. — Но если от жары нет защиты, то с холодом можно бороться хотя бы с помощью огня.

— Да, конечно, мой друг, — ответил Сергей Васильевич, — и именно такой борьбой вы займетесь через несколько месяцев, так как морозы будут ужасными, запомните мои слова!

«Прекрасная Колесница» прокатила через «каньоны» — узкие ущелья, причудливо прорезавшие гряду невысоких холмов, и к третьему июля перед ней открылись обширные равнины с характерными для этих мест редкими лесами.

В этот день следовало пройти по берегу маленького озера Диз, откуда брала свое начало река Левис[105], один из основных притоков Верхнего Юкона.

Кайетта знала эти места и подтвердила:

— Да, именно здесь начинается Каргут, который впадает затем в Большую Реку!

И объяснила Жану, что слово «каргут» на языке индейцев Аляски означает «маленькая река».

Неужели во время такого спокойного и безмятежного путешествия артисты труппы Каскабелей пренебрегали репетициями и упражнениями, забыв о силе своих мускулов, гибкости членов, ловкости рук? Конечно нет, и, насколько позволяла жара, каждая стоянка превращалась вечером в арену, а единственные зрители — господин Серж и Кайетта — преклонялись перед искусством мужественных артистов: девушка не без некоторого изумления, а господин Серж — с восхищением.

Господин и госпожа Каскабель друг за другом поднимали штанги на вытянутых руках и жонглировали гирями; Сандр, большой специалист в акробатике, без устали повторял трюки. Наполеона блистала изяществом в танцах на проволоке, протянутой между подставками, а Клу пародировал их всех перед воображаемой публикой.

Разумеется, Жан не забросил свои книги, но, кроме того, он черпал много нового из бесед с господином Сержем и давал уроки французского Кайетте, которая благодаря ему продвигалась весьма успешно; в то же время господин Каскабель беспокоился, чтобы Жан ни в коем случае не утратил своей необыкновенной ловкости жонглера, и послушный сын не переставая подкидывал стаканы, шары, ножи и палочки, хотя мыслями уносился очень далеко. Бедный юноша!

Впрочем, одно соображение доставляло ему настоящую радость: ясно, что господин Каскабель вынужден отказаться от идеи сделать из Кайетты цирковую артистку. Так как девушку удочерил господин Серж — человек состоятельный, ученый, принадлежавший к высшему обществу, то ее будущее обеспечено. Да, это согревало душу доброго Жана, хотя, с другой стороны, при мысли о том, что Кайетта покинет их у Берингова пролива, его разбирала такая тоска, что казалось, лучше бы девушка стала танцовщицей и связала свою судьбу с труппой.

Но Жан слишком сильно сочувствовал ей, чтобы не радоваться появлению у нее отца, господина Сержа. Разве он сам не желал изменить свою судьбу? Жизнь фигляра претила его чуткой благородной натуре. И сколько раз на площадях он стыдился криков «браво», которых удостаивался за свою необыкновенную ловкость!

Однажды вечером, прогуливаясь с господином Сержем, Жан без утайки раскрыл ему свои стремления и сомнения. Он рассказал о том, кем хотел бы стать, к чему ощущал призвание. Бродить по белому свету, выступать в балаганах, совершенствоваться в профессии гимнаста и жонглера, жить среди акробатов и клоунов — таким трудом, может быть, его родители и обеспечат себе какой-то достаток или он сам наживет состояние! Но тогда будет слишком поздно получать настоящее образование и начинать приличную карьеру.

— Я не краснею за отца и мать, господин Серж, — добавил он. — Нет! Это было бы неблагодарностью с моей стороны! Они ничего не упустили, сделали все, что в их силах! И они всегда добры к детям! И все-таки мне кажется, я мог бы стать человеком, а не жалким балаганным шутом!

— Друг мой! — отвечал ему господин Серж. — Я тебя понимаю. Но позволь заметить, что не важно, каким делом заниматься, главное — делать его честно. Знаешь ли ты более порядочных людей, чем твои родители?

— Нет, господин Серж!

— Что ж, уважай и цени их, как я. Но твое желание лучшей участи вполне достойно. Кто знает, что ждет тебя в будущем? Не унывай, дитя мое, ты можешь рассчитывать на мою поддержку. Я никогда не забуду, что сделала для меня твоя семья, никогда! И однажды, если только смогу…

Когда он произнес эти слова, Жан заметил, что его лицо помрачнело, а голос стал менее уверенным. Казалось, он с беспокойством смотрел в собственное будущее. Наступила пауза, прерванная Жаном:

— Когда мы будем в Порт-Кларенсе, господин Серж, почему бы вам не продолжить путешествие с нами? Раз вы намереваетесь вернуться в Россию к своему отцу…

— Это невозможно, Жан, — ответил Сергей Васильевич. — Я не закончил предпринятое мной исследование земель в Северо-Западной Америке…

— А Кайетта останется с вами? — пробормотал Жан.

Он произнес эти слова с такой грустью, что от господина Сержа не скрылись его глубокие переживания.


— Теперь, — продолжал он, — когда я взял на себя ответственность за нее, разве не должна она всегда быть со мной?

— Она не покинет вас и в вашей стране…

— Дитя мое, мои планы еще не полностью определились… Это все, что я могу тебе сейчас сказать. В Порт-Кларенсе посмотрим… Может быть, я сделаю твоему отцу одно предложение, и от его ответа будет зависеть…

Жан вновь почувствовал колебания и ранее присутствовавшие в голосе господина Сержа. На этот раз он не настаивал, сознавая необходимость сдерживаться. Но после этой беседы дружба между ними стала еще теснее. Господин Серж оценил доброту, верность и воспитанность этого открытого, прямодушного мальчика. Итак, он будет опекать и направлять Жана в учебе. Что касается четы Каскабель, то они не могли нарадоваться такому наставнику сына.

Несмотря ни на что, Жан не забывал о своей прямой обязанности — охоте. Чаще всего составлял ему компанию господин Серж, рьяный добытчик, а сколько можно обговорить между двумя выстрелами! Равнины кишели дичью. Только зайцев хватило бы накормить целый караван. Но они представляли ценность не только с точки зрения пищи.


— Здесь бегают не только рагу и шашлыки из крольчатины, но и шубы, воротники, унты и одеяла! — заметил однажды господин Каскабель.

— Вы правы, друг мой, — ответил господин Серж, — и раз они преуспели в выполнении своего долга по кухонной части, то еще больше преуспеют по гардеробной. Невозможно переборщить, защищаясь от лютых сибирских морозов!

Вот почему они запасались шкурками, одновременно экономя консервы до времени, когда полярная зима обратит в бегство диких животных.

Остается добавить, что, когда охотники возвращались ни с чем, Корнелия не брезговала на индейский манер бросить в котел ворона или ворону, и суп не становился от этого менее съедобным.

Случалось также, что господин Серж и Жан, возвратясь к «Прекрасной Колеснице», вынимали из охотничьей сумки величественного тетерева, и достаточно небогатого воображения, чтобы представить, как шикарно смотрелось жаркое на столе.

В общем, голод путешественникам не грозил. Правда, пока они находились на самом легком участке своего сумасшедшего предприятия.

Зато сильно досаждали и порой причиняли невыносимые страдания назойливые комары. Теперь, находясь не на английской земле, господин Каскабель уже не называл их милыми и приятными. Кишащие рои, конечно, превысили бы все мыслимые пределы, если бы не ласточки, для которых мошкара являлась прекрасным блюдом. Но скоро ласточки улетят на юг, их пребывание за Полярным кругом довольно непродолжительно.

Девятого июля «Прекрасная Колесница» дошла до места слияния Левиса и Юкона. Как рассказала Кайетта, Юкон в верховьях также называется Пелли[106]. От места впадения Левиса он течет точно на северо-запад, а затем поворачивает на запад, чтобы низвергнуться широким потоком в Берингово море.

В устье Левиса возвышается Форт-Селкерк, менее значительный, чем Форт-Юкон, расположенный сотней лье ниже по реке на правом берегу.

Начиная с Ситки Кайетта стала незаменима в качестве проводника, указывая путь с большой точностью. Ей не раз приходилось бывать на равнинах, орошаемых великой рекой Аляски. На расспросы господина Сержа, как ей жилось в детстве, она поведала о своей суровой жизни, о тех временах, когда племя индгелетов кочевало по всем изгибам долины Юкона, затем о вымирании народа и гибели семьи. Оставшись одна, она была вынуждена податься в Ситку наниматься на работу к какому-нибудь чиновнику или служащему. Жан не раз просил повторить историю заново и каждый раз глубоко переживал за девушку.

В окрестностях Форт-Селкерка им встретились несколько индейцев, кочующих по берегам Юкона, из племени бёрчей;[107] это название Кайетта перевела как «березовые люди». Действительно, в этих местах северная разновидность березы соседствует с соснами, дугласовыми пихтами и кленами, широко распространенными в центральной части Аляски.

Форт-Селкерк, где проживали несколько служащих Российско-Американской компании, на самом деле представлял собой склад мехов и пушнины, куда время от времени заглядывали негоцианты с побережья, чтобы сделать закупки.

Жители обрадовались неожиданному визиту, прервавшему их монотонное существование, и приветливо приняли экипаж «Прекрасной Колесницы». Посему господин Каскабель разрешил команде отдыхать целые сутки.

Он решил, что фургон переправится через Юкон именно здесь, так как ниже перейти его гораздо труднее. В самом деле, русло реки расширялось, а скорость течения увеличивалась по мере продвижения к западу.

Так посоветовал господин Серж после изучения по карте трассы Юкона на протяжении двухсот лье до Порт-Кларенса.

И вот с помощью служащих и индейцев, обитавших в окрестностях форта и живших за счет чрезвычайно богатой рыбой реки, паром перевез «Прекрасную Колесницу» на правый берег.


Проезд труппы оказался небесполезным для индейцев; в обмен на их услуги им оказали одну, весьма и весьма ценную.

Вождь племени серьезно болел — по крайней мере имелись основания так думать. Все средства его излечения находились в бубне шамана, а лекарствами служили заклинания. И потому много дней назад вождь возлег на площади посреди стойбища, где днем и ночью горел огонь. Вокруг него индейцы распевали хором молитвенное обращение к великому Маниту[108], а шаман использовал самые сильнодействующие чары с целью изгнать нечистый дух, поселившийся в теле больного. Чтобы преуспеть в этом, он пробовал переселить вышеупомянутый дух в свое собственное тело; но упрямый дух никак не соглашался на перевоплощение.


По счастью, господин Серж, имевший некоторый опыт во врачевании, дал вождю индейцев несколько советов в отношении его здоровья.

Сергей Васильевич обследовал августейшего больного и легко поставил диагноз. Воспользовавшись походной аптечкой, он дал ему сильное рвотное. Никакое шаманское колдовство не могло заменить этого простого лекарства.

Болезнь вождя заключалась в сильнейшем несварении желудка которое не могли перебороть даже пинты чая, поглощаемые больным.

В результате, к великому ликованию племени, больной выжил, что лишило семью Каскабель зрелища церемонии погребения вождя. Впрочем, слово «погребение» неточно отражает то, что называется индейскими похоронами: гроб с телом покойного подвешивают на высоте нескольких футов над землей, а на дно гроба кладут трубку усопшего, его лук, стрелы, ледоступы и одежды из мехов различной ценности, словно для того, чтобы усопший пользовался ими на том свете и не мерз зимой. И как ребенка в колыбели, ветерок укачивает покойного во время его вечного сна.

Каскабели провели всего двадцать четыре часа в Форт-Селкерке, сердечно распрощались со служащими и индейцами, унося самые лучшие воспоминания о первой остановке на берегах Юкона. Впереди путь вдоль Пелли-Ривер[109] по ухабистым обрывам, преодолевать которые упряжке приходилось с огромным трудом. Наконец двадцать седьмого июля, через семнадцать дней после выхода из Селкерка, «Прекрасная Колесница» прибыла в Форт-Юкон.


Глава XIII ИДЕЯ КОРНЕЛИИ КАСКАБЕЛЬ


Между фортами Селкерк и Юкон «Прекрасная Колесница» двигалась по правому берегу Юкона, причем на некотором расстоянии от реки, чтобы не повторять бесконечных извивов водного потока, с его многочисленными рукавами, подступы к которым перекрывали непроходимые старицы. На другом берегу, обрамляя долину, тянулась к северо-западу гряда невысоких холмов. Паромов в этой части Аляски не было и в помине, поэтому переправа через небольшие притоки Юкона, вроде Стьюарта[110], становилась серьезным препятствием. Но в жаркое время года глубина этих речек едва доходила до колена, что позволяло преодолевать их вброд. Заметим, что без помощи Кайетты Каскабелям пришлось бы туговато, — хорошо зная долину, она указывала самые мелкие места.

Такой проводник — необыкновенная удача, впрочем, девушка просто светилась от счастья: она приносила пользу своим новым друзьям, обрела вторую семью и нежные материнские ласки, которых, казалось, лишилась навеки!

В этих краях кое-где еще попадались небольшие островки лесов; но местность имела уже совсем другой характер, нежели окрестности Ситки. Дело в том, что восемь месяцев суровой арктической зимы не позволяли растительности развиваться в полную силу. Потому деревья, приспособившиеся к таким условиям, принадлежали, за исключением немногочисленных тополей с загнутыми дугой верхушками, в основном к семейству сосновых и березовых. Изредка попадались также редкие вкрапления грустных плакучих ив, хилых и бесцветных, как бы обожженных пронзительным дыханием Ледовитого океана.

На протяжении всего перегона от Селкерка до Форт-Юкона охота приносила ощутимые результаты, а потому запасы оставались нетронутыми. Зайцев попадалось больше чем требовалось, и мысленно члены семьи уже начали их проклинать. Правда, повседневный стол обычно разнообразился жарким из диких гусей или уток, не говоря уже о блюдах из яиц, за добычу которых отвечали Сандр и Наполеона, ловко разорявшие птичьи гнезда. А Корнелия знала столько секретов приготовления яиц, что даже прихвастнула этим, и каждый день гурманов-путешественников ожидал новый сюрприз.

— Вот страна, которую Бог снабдил хорошей пищей! — воскликнул как-то Клу-де-Жирофль, обгладывая косточки огромного гуся. — Жаль, что она не расположена в центре Европы или Америки!

— Если бы Аляска находилась посреди населенных стран, — возразил господин Серж, — то, вероятно, дичи стало бы куда меньше…

— Если только… — начал было Клу, но взгляд хозяина заставил его замолчать и сэкономить очередную глупость.

Равнина поставляла дичь, тогда как ручьи, рукава и притоки Юкона снабжали путников отменной рыбой. Особенно великолепны оказались щуки, которых Сандр и Клу ловили на удочку, рыбалка стоила небольшого труда, но доставляла огромное удовольствие, притом бесплатное.

Впрочем, юного Сандра расходы не волновали ни в коей мере, разве благодаря ему будущее Каскабелей не было теперь обеспечено? Разве он не обладал настоящим самородком? Разве не спрятал в тайном, одному ему известном уголке фургона драгоценный булыжник, найденный в долине Карибу? Да! И до сих пор мальчишка никому ничего не сказал, терпеливо ожидая того дня, когда он сможет обратить самородок в звонкую монету! И тогда с каким наслаждением он сможет щегольнуть своим богатством! Но, видит Бог, у него и мысли не закралось владеть им единолично! Отцу, матери — вот кому оно предназначалось; это капитал, который значительно перекроет убыток от грабежа в Сьерра-Неваде!

После нескольких очень жарких дней «Прекрасная Колесница» с крайне утомленным экипажем прибыла в Форт-Юкон, и капитан решил сделать привал на целую неделю.

— Тем более, — заметил господин Серж, — что от Форт-Юкона до Порт-Кларенса не более двухсот лье. Сегодня же всего-навсего двадцать седьмое июля, а перейти залив по льду вам удастся не ранее чем через два, а то и три месяца.

— Отлично! — сказал господин Каскабель. — Раз у нас столько времени, останавливаемся!

Приказ с энтузиазмом восприняли как двуногие, так и четвероногие путешественники.

Форт-Юкон основали в 1847 году. Это самый удаленный на запад и самый северный населенный пункт из тех, что принадлежат Компании Гудзонова залива. Но так как Юкон находится на территории Аляски, то она вынуждена ежегодно выплачивать компенсацию своей конкурентке — Российско-Американской компании.

Только в 1864 году заложили и обнесли забором современные постройки, их строительство едва закончилось, когда семейство Каскабель прибыло в Форт-Юкон с намерением провести здесь несколько дней.

Служащие компании радушно предложили гостям расположиться внутри ограды. Места хватало и во дворах, и под навесами. Господин Каскабель самым любезным образом поблагодарил хозяев, но отказался, предпочитая никогда не покидать уютной «Прекрасной Колесницы».

Население форта в основном состояло из белых американцев и в общем и целом едва насчитывало двадцать человек, кроме того там проживали несколько слуг-индейцев. Зато на подступах к форту обитали сотни коренных жителей.

Дело в том, что именно здесь, в самом центре Аляски, находился наиболее посещаемый рынок мехов и пушнины. Сюда стекались все окрестные племена — каучадины, анкучины, татаншоки, танана, а особенно ко-юконы — самая многочисленная народность краев, прилегающих к великой реке.

Располагался форт в очень выгодном для обмена товарами месте слияния Юкона и Поркьюпайна. Отсюда по рекам лодки отплывали в пяти направлениях, что позволяло купцам легко проникать в самые отдаленные уголки Аляски и торговать даже с эскимосами в долине Маккензи.

Эту сеть водных дорог бороздят вверх и вниз небольшие лодки, в основном — «байдары», что-то вроде пирог из шкур, швы между которыми смазываются жиром, чтобы они не пропускали воду. На борту этих хрупких челноков индейцы отваживаются делать значительные переходы, не стесняясь, впрочем, взваливать их на плечи, обходя какой-нибудь порог или завал.


Однако эти замечательные лодки используются всего три месяца в году. В остальное время воды рек скованы толстым ледяным панцирем. И тогда байдара меняет свое название и превращается в сани. Корпус, острый нос которого загнут, как у пироги, ставится на полозья из лосиных шкур, впрягаются олени или собаки, благодаря чему он движется с большой скоростью. Путники же становятся на длинные лыжи, что позволяет им передвигаться еще быстрее.

Цезарю Каскабелю, как всегда, повезло! Он прибыл в Форт-Юкон очень вовремя: пушной рынок в самом разгаре. Несколько сотен индейцев встали лагерем в окрестностях фактории.

— Какого черта мы тут делаем, — воскликнул он, — если не воспользуемся удачей! Это самая настоящая ярмарка! Не надо забывать, что мы — ярмарочные артисты! Чем не случай показать наше искусство? Вы не будете возражать, господин Серж?

— Нисколько, друг мой, — ответил Сергей Васильевич, — но я сомневаюсь, что вы сделаете здесь хороший сбор!

— Подумаешь! Все равно он перекроет наши расходы, поскольку у нас их нет!

— Совершенно справедливо, — согласился господин Серж. — И все-таки, интересно, каким образом эти славные аборигены оплатят билеты, если у них нет ни русских, ни американских монет…

— Что ж! Пусть платят бобровыми или ондатровыми шкурами или еще чем-нибудь, чем смогут! В любом случае эти представления нужны нам самим, чтобы поупражнять немного мускулы, а то я боюсь, как бы суставы наши не закостенели. Нашей репутации предстоит испытание в Нижнем и Перми, нельзя потерпеть фиаско на вашей родине… Я этого не переживу, господин Серж! Не переживу!

Форт-Юкон — самое значительное поселение во всей провинции — занимает довольно обширное пространство на правом берегу реки. По форме он напоминает вытянутый четырехугольник с квадратными башнями по углам, вроде мельниц на опорах, что встречаются на севере Европы. За стенами форта возвышаются дома, где живут служащие компании и их семьи, и кроме того — просторные амбары, где в больших количествах хранятся шкурки и меха куниц, бобров, чернобурых и серых лисиц, не считая менее ценных товаров.

Какая однообразная и в то же время нелегкая жизнь у обитателей форта! Изредка они едят оленину, но, как правило, печеную, вареную или жареную лосятину — вот и все их меню. Что касается остального продовольствия, то его приходится завозить из Йорк-Фактори[111], который находится на берегу Гудзонова залива, то есть в шести-семи сотнях лье; понятно, что это случается довольно редко.

После полудня, освоившись на новом месте, семейство Каскабель решило нанести визит индейцам, обосновавшимся между Юконом и Поркьюпайном.

Временные жилища индейцев сильно различаются в зависимости от племени, которому принадлежат: одни живут в вигвамах на сваях, покрытых листвой, корой деревьев и шкурами, другие — в юртах из домотканого хлопка; третьи — в сборных дощатых домиках, которые при необходимости легко разбираются.

А как забавны и пестры костюмы индейцев! Кто одет в одежды из шкур, кто — из хлопка, и все носят на голове пышные венки из листьев для защиты от гнуса. Женщины наряжаются в юбки с геометрическим узором по подолу и украшают себя ракушками. Мужчины с помощью булавок в холодную погоду скрепляют свои длинные одеяния из лосиных шкур, повернутых мехом внутрь. И те и другие щеголяют бусами из фальшивого жемчуга, единственное достоинство которых — это их величина. Из разнообразных племен особенно выделяется народ танана: лицами, раскрашенными в яркие цвета, перьями на голове, султанами, унизанными шариками глубоководного красного ила, кожаными куртками, штанами из оленьих шкур, длиннющими кремниевыми ружьями и изящными грушевидными пороховницами.

В качестве разменной монеты индейцы используют ракушки Dentalium[112], которые имеют хождение даже на острове Ванкувер; они подвешивают их к носу и снимают, когда нужно расплатиться за покупку.

— Очень практичный кошелек, — сказала Корнелия. — Можно не бояться, что потеряешь его…

— Если только не потеряешь его вместе с носом, — справедливо заметил Клу-де-Жирофль.

— Что вполне может случиться во время сильных зимних морозов! — добавил господин Каскабель.

В общем и целом скопление индейцев представляло интереснейшее зрелище.

Понятно, что господин Каскабель завязал знакомство с несколькими индейцами, используя шинук. Господин Серж беседовал с ними по-русски.

В течение нескольких дней между охотниками и представителями компании шла оживленная торговля; но господин Каскабель еще не использовал таланты своей труппы в публичном представлении.

Тем не менее индейцы прознали, что семья родом из Франции и что ее члены славятся своим искусством в силовых упражнениях и фокусах.

Каждый вечер они собирались большой толпой и любовались «Прекрасной Колесницей». Никогда раньше они не видели столь ярко раскрашенного фургона. Особенно их поразило то, с какой легкостью он передвигался, заинтересовав этим кочевников в первую очередь. И может быть, в будущем не стоит удивляться, услышав об индейских вигвамах на колесах, а от домов на колесах недалеко и до передвижных поселков!

Поскольку необыкновенный концерт предлагался вниманию неискушенных зрителей, то было объявлено, что представление будет дано «по общей просьбе индейцев Форт-Юкона».

Один из индейцев, с которым познакомился господин Каскабель, считался «тихи», то есть вождем племени. Красавец мужчина пятидесяти лет казался очень умным и очень хитрым. Он несколько раз посещал «Прекрасную Колесницу» и дал понять, что индейцы были бы счастливы присутствовать на репетициях труппы.

«Тихи» чаще всего сопровождал индеец тридцати лет по имени Фи-Фу, человек изящной и тонкой наружности, шаман племени и замечательный жонглер, хорошо известный во всей провинции Юкон.

— А, коллега! — приветствовал его господин Каскабель, когда «тихи» представил шамана.

Распив на троих определенное количество местной настойки, они раскурили трубку мира[113].

В результате этих переговоров, во время которых вождь настойчиво просил господина Каскабеля устроить спектакль, представление назначили на третье августа. Условились также, что индейцы, желавшие показать, что они не уступают европейцам в силе, ловкости и проворстве, также продемонстрируют свое умение.

Это не должно удивлять; на Дальнем Западе, как и на Аляске, индейцы очень любят развлекаться гимнастикой и акробатикой, перемежая их фарсами и маскарадами, в которых они большие мастера.

Итак, в назначенный день явилось полдюжины индейцев с лицами в жутких уродливых масках из дерева. Рот и глаза этих масок приводились в движение с помощью веревочек; таким образом эти безобразные рожи, в большинстве своем с огромными птичьими клювами, как бы оживали. Нетрудно вообразить, какого совершенства они достигли в искусстве гримас, и даже Джону Буллю стоило у них поучиться.

По такому случаю господин и госпожа Каскабель, Жан, Сандр, Наполеона и Клу-де-Жирофль также надели свои театральные костюмы.

У края просторной лужайки, окруженной деревьями, как бы служа декорацией, стояла «Прекрасная Колесница». В первых рядах расположились служащие Форт-Юкона с женами и детьми. Позади них несколько сотен индейцев и индианок образовали полукруг и курили в ожидании начала действа.

Индейцы в масках, которые должны участвовать в упражнениях, держались немного в стороне.

Час настал, и на крыше фургона Клу начал свои зазывания:

— Господа индейцы и индейские дамы, вы увидите сейчас то, что увидите… и т. д. и т. п.

Но, так как он не говорил на шинукском наречии, весьма вероятно, что зрители не оценили по достоинству его импровизированную тираду.

Зато весьма благосклонно публика отреагировала на традиционные оплеухи, отпущенные Клу в изобилии его патроном, а также на знатные пинки в соответствующее место, которые он получил в обычном количестве и воспринял с невозмутимостью, приличествующей его клоунскому амплуа.

Когда пролог закончился, господин Каскабель поприветствовал зрителей и объявил:

— А теперь очередь наших зверюшек!

На подмостки выскочили Ваграм и Маренго. Собаки совершенно очаровали зрителей, не привыкших к номерам, которые демонстрируют ум и сообразительность животных. Затем выступил Джон Булль. Он так ловко кувыркался на спинах спаниеля и пуделихи и принимал такие потешные позы, что индейцы лишились своей обычной степенности.

Выступления четвероногих артистов сопровождались оркестром в составе Сандра, дувшего в корнет изо всех сил своих маленьких легких, Клу, что было мочи колотившего в барабан, и Корнелии, игравшей на бубнах. Если после этого жители Аляски не получили представление о мощном эффекте, производимом европейским оркестром, значит, у них начисто отсутствовало чувство прекрасного.

До сих пор группа в масках оставалась недвижима, рассудив, видимо, что момент их выхода на сцену еще не настал. Они выжидали.

— Мадемуазель Наполеона, танцовщица на канате! — объявил Клу в рупор.

Девочку вывел к публике сам господин Каскабель.

Сначала Наполеона танцевала с изяществом, вызвавшим одобрение индейцев, выражаемое отнюдь не криками и аплодисментами, а простым наклоном головы, что, впрочем, не менее показательно. Еще более она преуспела на канате, натянутом между двумя штангами; она не ходила по нему, а порхала с легкостью, особенно восхитившей индейцев.

— А теперь — мой черед! — воскликнул Сандр.

И вот он уже кланяется публике, коснувшись затылком земли, извивается, шатается, кривляется, крутится колесом и притворно падает, встает на руки, изображает то ящерицу, то лягушку и заканчивает номер головокружительным двойным сальто-мортале[114].

Он выступил, как всегда, успешно. Но как только он поклонился, поблагодарив публику за внимание, на подмостках, приподняв маску, появился индеец его возраста.

И он повторил все, что проделывал Сандр, так уверенно и легко, будто у него отсутствовал позвоночник, и не оставил желать ничего лучшего в искусстве акробатики. Не столь изящный, как младший Каскабель, он тем не менее поразил аборигенов и заслужил самые горячие кивки.

Конечно, экипаж «Прекрасной Колесницы» тактично присоединил свои аплодисменты к аплодисментам публики. Но, не желая уступать, господин Каскабель подал знак Жану начинать свои жонглерские штучки, в которых, как он думал, его старшему сыну нет равных.

Жан понял, что отстаивает честь семьи. Ободренный жестом господина Сержа и улыбкой Кайетты, он принялся последовательно подкидывать бутылки, тарелочки, шары, диски, палочки, и на этот раз превзошел, можно сказать, самого себя.

Господин Каскабель не удержался от торжествующего и в какой-то мере вызывающего взгляда. Казалось, он спрашивал: «Ну, каково? Слабо сделать такое?»

Индейцы прекрасно поняли вызов, и по жесту вождя один из них, сняв маску, отделился от группы.

Шаман Фи-Фу стремился поддержать репутацию и не уронить честь индейской расы. Ощупав один за другим атрибуты Жана, он, представьте себе, повторил одно за другим упражнения своего соперника, перемежая ножи и бутылки, диски и кольца, шары и палочки. Причем самым элегантным образом и не менее ловко, чем Жан Каскабель.


Клу, привыкший восхищаться только своим хозяином и его семьей, остолбенел от изумления; его глаза стали круглыми как пятаки, а уши оттопырились, как поля у шляпы.

На сей раз господин Каскабель только из вежливости похлопал самыми кончиками пальцев.

— Вот так штука! — пробормотал он. — Неплохо для краснокожих! Казалось бы, люди без образования… Ну да ладно! Сейчас мы им покажем!

В глубине души господин Каскабель крайне огорчился, обнаружив конкурентов там, где рассчитывал найти только обожателей. И каких конкурентов? Простых американских аборигенов, можно сказать — дикарей! Самолюбие его было уязвлено до предела. Какого черта! Артисты мы или нет?

— Ко мне, ребята! — скомандовал он громовым голосом. — Пирамида!

Все бросились к нему, как на приступ. Господин Каскабель словно врос расставленными ногами в землю, выпрямил спину и расправил плечи. Жан ловко забрался на его правое плечо и протянул руку Клу, вставшему на левое. Сандр вскочил прямо на голову отца, а Наполеона завершила постройку, посылая воздушные поцелуи зрителям.

Едва выросла французская пирамида, как перед ней возникла другая — индейская. Ее составили, не снимая масок, не пять, а семь участников, и потому она превосходила на целый этаж пирамиду Каскабелей. Пирамида против пирамиды!


На этот раз индейцы не удержались от криков восторга в честь своих соплеменников. Старушку-Европу победила юная Америка, и какая Америка! Америка ко-юконов, танана и татанчуков!

От смущения и стыда господин Каскабель пошатнулся, и его семейное сооружение полетело на землю.

— Ну и дела! — выдохнул он, освободившись от ноши.

— Успокойтесь, друг мой! — сказал ему господин Серж. — Не стоит расстраиваться…

— Не стоит? Сразу видно, что вы не артист, господин Серж!

Затем Цезарь обернулся к жене:

— Ну что ж, Корнелия, твоя очередь! Посмотрим, кто из этих дикарей осмелится померяться с тобой силой!

Госпожа Каскабель не двинулась с места.

— Ну, Корнелия?

— Нет, Цезарь!

— Ты не хочешь сразиться с этими обезьянами за честь нашей семьи?

— Наша честь никуда не денется! — только и ответила Корнелия. — Предоставь это мне. У меня есть идея…

Когда у этой удивительной женщины появлялась идея, не стоило ей противоречить, надо просто предоставить свободу действий. Успех индейцев раздосадовал ее не меньше, чем Цезаря, и, по-видимому, она припасла для них какой-нибудь особый трюк.

Корнелия зашла в «Прекрасную Колесницу», а ее муж, несмотря на всю его веру в ум и воображение супруги, остался в полном недоумении и тревоге.

Две минуты спустя госпожа Каскабель появилась вновь и остановилась напротив группы индейцев.

Затем, обратившись к старшему служащему форта, она попросила его перевести аборигенам то, что собиралась сказать.

Вот что слово в слово было переведено на чистый язык индейцев Аляски:

— Господа индейцы, вы продемонстрировали необыкновенную силу и ловкость, заслуживающую награды, и вот как я хочу вас наградить…

Установилась тишина; аудитория внимательно ждала продолжения.

— Вот мои руки! — воскликнула Корнелия. — Их не раз пожимали августейшие персоны Старого Света! Вот мои щеки! Их целовали самые могущественные государи Европы! Что ж! Теперь эти руки и щеки принадлежат вам! Американские индейцы, целуйте, жмите их!

Право слово, индейцы не заставили просить себя второй раз. Никогда еще им не представлялось случая дотронуться до такой могучей женщины.

Один из них, красавец танана, приблизился и дотронулся до протянутой ему руки Корнелии…

Какой крик он испустил после удара, забившись в судорогах!

— Ах, Корнелия! — воскликнул господин Каскабель. — Я все понял! Я обожаю тебя!

В тот же момент господин Серж, Жан, Сандр, Наполеона и Клу покатились со смеху, поняв, какой фокус изобрела необыкновенная женщина.

— Ну, кто еще? Кто смелый? — сказала Корнелия, протягивая руки к присутствующим. — Следующий!

Но индейцы колебались, считая, что столкнулись со сверхъестественной силой.

Вождь все-таки решился, медленно подошел к Корнелии, остановился в двух шагах от внушительной фигуры и окинул ее не потерявшим уверенности взглядом.

— Вперед, старина! — крикнул ему господин Каскабель. — Смелее! Поцелуй госпожу! Это не так уж трудно, зато как приятно!

Тихи, протянув руку, ограничился тем, что едва дотронулся до кончика пальца величественной европейки.

И снова удар и вопль вождя, опрокинутого навзничь. Толпа обомлела. Если такая неприятность ожидает каждого, кто дотронется до руки госпожи Каскабель, то что будет с тем, кто отважится поцеловать эту необыкновенную женщину, которую «целовали самые могущественные государи Европы»!

Что ж! Нашелся смельчак, захотевший рискнуть, — шаман Фи-Фу. Он считал, что хорошо разбирается во всякого рода колдовстве. Встав перед Корнелией, он затем обернулся и, осмелев от ободряющих криков индейцев, обнял ее и смачно поцеловал прямо в губы.

На этот раз он пролетел кубарем несколько метров. В одно мгновение жонглер превратился в акробата! После двух невольных головокружительных сальто он врезался в группу своих оторопевших соплеменников.

Для того чтобы произвести такой эффект на индейцев, Корнелия нажимала на кнопку маленькой батарейки, спрятанной в кармане. Да! Всего-навсего карманная батарейка, но она помогала ей превращаться в «электрическую женщину»!

— Ах, женушка! — воскликнул господин Каскабель, безнаказанно сжимая Корнелию в объятиях на глазах у озадаченных индейцев. — Умница ты моя…

— Электрическая умница! — уточнил господин Серж.

И правда, что оставалось думать индейцам, кроме того, что сверхъестественная женщина управляла молнией по своему желанию! Дерзнувшего коснуться ее руки тут же поражает разрядом! Определенно это супруга Великого Духа, снизошедшая на землю, чтобы выйти второй раз замуж за господина Каскабеля!


Глава XIV ОТ ФОРТ-ЮКОНА ДО ПОРТ-КЛАРЕНСА


Вечером после памятного представления на совещании в присутствии всех членов семьи решили на следующий день отправиться в путь.

Конечно, как здраво рассуждал господин Каскабель, если уж пополнять труппу новыми артистами, то единственной проблемой оказался бы выбор лучших среди индейцев Аляски. Наперекор своему самолюбию ему пришлось признать, что индейцы — прирожденные акробаты. Как гимнасты, клоуны, эквилибристы, жонглеры, они имели бы огромный успех в любой стране. Конечно, их искусство достигалось в большой степени благодаря упорным тренировкам; но и природа не поскупилась, создавая их сильными, гибкими и ловкими. Было бы несправедливо отрицать, что они показали себя по меньшей мере равными Каскабелям. К счастью, последнее слово осталось за семейством французов благодаря находчивости «королевы электрических женщин»!

Нужно сказать, что служащие форта, большей частью простые, необразованные люди, удивлялись не меньше аборигенов тому, что произошло у них на глазах. Как бы то ни было, им тоже не раскрыли секрет феномена, дабы сохранить за Корнелией ее ореол. Когда наутро индейцы, как всегда, пришли навестить «Прекрасную Колесницу», то старались держаться подальше от Низвергающей Молнии, приветствовавшей их самой обворожительной улыбкой. Не без видимых сомнений они решились пожать ей руку. Вождь племени и шаман дорого бы дали за тайну, из которой они извлекли бы большую выгоду и приумножили свой престиж среди индейских племен.

Приготовления к отъезду закончились; утром шестого августа семейство Каскабель распрощалось с обитателями форта и хорошо отдохнувшая упряжка взяла курс на запад.

Господин Серж и Жан тщательно изучили карту и учли ценные указания юной индианки. Кайетта знала большинство деревень, через которые им предстояло пройти; по ее словам, ни один водный поток не представляет собой серьезного препятствия на пути «Прекрасной Колесницы».

Впрочем, вопрос о прощании с долиной Юкона еще не стоял. Сначала по правому берегу реки, минуя пост Нелу и деревню Нюклакайетт, предстояло добираться еще двадцать пять лье до форта Нулато. И лишь тогда экипаж покинет берега Юкона, срезав путь прямо на запад.

Погода стояла благоприятная: днем жарко, ночью температура ощутимо падала. Господин Каскабель хранил уверенность, что без непредвиденных задержек они достигнут Порт-Кларенса прежде, чем зима воздвигнет непреодолимые препятствия на дороге.

Может быть, кто-то удивится, что подобное путешествие протекало в относительно легких условиях. Но разве это не естественно для равнинной страны, когда дни теплы и длинны, а мягкий климат благоприятствует путешественникам? Совсем иное ожидало их по другую сторону Берингова пролива, где сибирская тундра простирается от горизонта до горизонта, где снега покрывают землю насколько хватает глаз, а по поверхности бушуют метели. Однажды вечером во время разговора о будущих опасностях легковерный господин Каскабель воскликнул:

— Ну, мы, кажется, выпутались!

— Будем надеяться, — вздохнул господин Серж. — Но я бы попросил вас на побережье Сибири немедленно взять курс на юго-запад, чтобы достичь более умеренных широт, где морозы не так суровы.

— Именно так мы и собираемся поступить, господин Серж, — ответил Жан.

— И будете более чем правы, поскольку сибиряков вам нечего бояться, кроме как… как сказал бы Клу… некоторых племен северного побережья. На самом деле вашим злейшим врагом будет стужа.

— Спасибо за предостережение, — поблагодарил господин Каскабель. — В дороге мы будем сожалеть только об одном, господин Серж, о том, что вы не продолжаете путешествие вместе с нами!

— Да, — добавил Жан, — глубоко сожалеть!

Господин Серж испытывал самые теплые чувства к семье и знал, как Каскабели привязались к нему. По мере того как дни таяли, их отношения становились все более душевными. Расставание будет болезненным, и кто знает, сведет ли их когда-нибудь судьба? К тому же господин Серж заберет с собой Кайетту, а он уже заметил расположение Жана к юной индианке. Почувствовал ли господин Каскабель, что творится в сердце сына? Сергей Васильевич не мог сказать ничего определенного на сей счет. Что касается Корнелии, то, даже понимая, в чем дело, добрейшая женщина предпочла бы помалкивать. К чему слова? Совсем иное будущее ожидало приемную дочь господина Сержа, и бедный Жан предавался несбыточным надеждам.

На пути не встречалось серьезных препятствий и больших трудностей. В Порт-Кларенс они прибудут раньше, чем застынет Берингов пролив, и там им придется провести какое-то время. А потому ни к чему гнать людей и лошадей.

К тому же они все время находились во власти случая. Раненая или заболевшая лошадь, разбитое колесо — и «Прекрасная Колесница» окажется в крайне неприятном положении. Учитывая это, следовало соблюдать строжайшие меры предосторожности.

В течение первых трех дней маршрут пролегал на запад вдоль русла реки; но когда Юкон стал отклоняться к югу, то лучшим вариантом казалось держаться шестьдесят пятой параллели[115].

В этом месте река становилась очень извилистой, а долина резко сужалась сопками средней высоты, обозначенными на карте как «земляные валы» из-за их схожести с бастионами.

Лабиринт оказался очень сложным; путники предприняли все возможное, чтобы избежать аварии. На чересчур крутых склонах «Прекрасную Колесницу» частично разгружали, и люди толкали упряжку, чтобы помочь лошадям; это было тем более разумно, что, как заметил господин Каскабель, «почему-то в этих краях каретные мастера встречаются очень редко!».

Пришлось также переправиться через несколько рек, в частности через Ноколокаргут, Шетехо и Клакенкот. По счастью, в это время года они неглубоки, и путники относительно легко находили удобный брод.

Из индейцев в этой части провинции обретались только «срединные люди» — племя, почти исчезнувшее в наши дни. Иногда путешественники сталкивались с их немногочисленными семьями, направлявшимися на юго-западное побережье, чтобы заняться осенней рыбной ловлей.

Изредка встречались также промышленники, идущие в противоположном направлении, от устья Юкона к различным постам Российско-Американской компании. С огромным удивлением они рассматривали яркий фургон и его необыкновенных хозяев. Затем, пожелав наилучшего, они продолжали свой путь на восток.

Тринадцатого августа «Прекрасная Колесница» остановилась рядом с деревушкой Нюклакайетт, в ста двадцати лье от Форт-Юкона. Здесь занимались торговлей мехами русские купцы. Они приходили в эту факторию из разных точек азиатской части России и побережья Аляски, чтобы составить конкуренцию закупщикам Компании Гудзонова залива.

Таким образом Нюклакайетт превратился в довольно людное место, куда индейцы свозили пушнину, накопленную за зиму.

Удалившись от реки, стремясь избежать ее бесчисленных изгибов, господин Каскабель вернулся к ней в очень живописном месте, где среди невысоких холмов, оживленных зеленью деревьев, расположилась фактория. Несколько шалашей соседствовали с забором вокруг форта. По богатой травами равнине журчали ручейки. Две или три лодки лежали на берегу Юкона. Мирный пейзаж радовал глаз и как бы приглашал к отдыху. Индейцы, населявшие округу, относились к племени танана, как уже говорилось, самому красивому типу индейской расы в северной Аляске.

Каким бы привлекательным ни казалось это место, «Прекрасная Колесница» задержалась здесь всего на сутки. Хотя с лошадьми и обращались очень бережно, их хозяева решили, что такого отдыха им вполне достаточно. Господин Каскабель намеревался сделать продолжительную остановку в Нулато, довольно значительном и куда лучше снабжаемом форте, где он рассчитывал запастись всем необходимым для путешествия через Сибирь.

Можно, конечно, и не упоминать, что господин Серж и Жан, иногда бравшие за компанию Сандра, не отлынивали от охоты. Как и прежде, им попадались крупные дикие животные — лоси и олени, выбегавшие на равнину и возвращавшиеся под сень лесов, а вернее, в купы деревьев, довольно немногочисленных в этих краях. В болотистых местах гуси, шилохвостки, кулики, дикие утки так и напрашивались на хороший выстрел, и охотники сразили даже несколько пар цапель, которые, как правило, не ценятся с точки зрения пригодности в пищу.

Однако, по словам Кайетты, индейцы очень любят блюда из цапли, особенно если нельзя поживиться чем-нибудь другим. За завтраком тринадцатого августа поставили эксперимент. Несмотря на все старания Корнелии — а она славилась своими кулинарными талантами, — мясо цапли оказалось жестким и грубым. Зато его безоговорочно одобрили Ваграм и Маренго, не оставившие от него ни косточки.

Действительно, в голодные времена туземцы едят сов, соколов и даже куниц; но, надо признать, только ввиду крайней необходимости.

Четырнадцатого августа «Прекрасная Колесница» преодолевала извилистое узкое ущелье между крутыми сопками, нависавшими над рекой. На этот раз проход оказался чересчур трудным и ухабистым и походил на размытое ложе водного потока, так что, несмотря на все предосторожности, случилась авария. К счастью, колеса экипажа остались в целости и сохранности, пострадала только одна из оглоблей. Поэтому ремонт не занял много времени, и нескольких метров веревки хватило, чтобы исправить поломку.

Позади остались деревушки Суконгилла и Ньюикаргут, и странствие продолжалось без происшествий. Возвышенности кончились. Обширная равнина простиралась насколько хватало глаз. От трех или четырех ручьев остались только русла, почти полностью обмелевшие этим засушливым летом. Наверное, в период бурь и метелей невозможно придерживаться этого маршрута.

Перейдя через один из этих ручьев — Милокаргут, едва ли в один фут глубиной, господин Каскабель заметил перегородившую его дамбу.

— Э! — возмутился он. — Раз уж наша трасса проходит через сей поток, не разумнее ли построить мост?! Я бы даже сказал, гораздо разумнее, если учесть весенние паводки…

— Несомненно, папа, — ответил Жан, — но инженеры, спроектировавшие эту дамбу, навряд ли способны построить мост!

— Почему?

— Потому что они с четырьмя лапами, иначе говоря — бобры.

Жан не заблуждался; работа изобретательных животных, возводящих свои плотины с учетом мощности течения и наименьшего уровня воды, вызывала неподдельное восхищение. В их плотине все, вплоть до углов наклона стенок, как бы рассчитывалось на надежное сопротивление напору воды.


— А между прочим, — воскликнул Сандр, — бобров никто не заставлял ходить в школу учиться…

— Просто нет необходимости, — пояснил господин Серж. — К чему им наука, которая частенько заблуждается, когда у них всегда верный инстинкт! Эта плотина, мой мальчик, построена бобрами так же, как муравьи строят муравейники, пауки ткут паутину, пчелы располагают соты в улье, а деревья и кустарники производи плоды и цветы. Никаких опытов, изысканий с их стороны, но и никакого прогресса. Впрочем, их работа и не нуждается в улучшении. Современные бобры создают свои плотины так же, как самый первый бобр на свете. Животные не способны к совершенствованию своих творений, только человек умеет шаг за шагом продвигаться в искусстве, промышленности и науке. Да, нас безоговорочно восхищает удивительный инстинкт животных, позволяющий им творить чудеса. Но чудеса эти — творения природы!

— Да, господин Серж, — согласился Жан, — понимаю, вы имеете в виду различие между инстинктом и разумом. В общем и целом разум превосходит инстинкт, хотя он и подвержен заблуждениям…

— Бесспорно, друг мой, — подтвердил Сергей Васильевич, — но ошибки, вовремя распознанные и успешно исправленные, есть только этапы на пути прогресса.

— В любом случае, — заключил Сандр, — я прав! Животным нет нужды ходить в школу…

— Да, но люди не отличались бы от животных, если бы перестали учиться! — заметил господин Серж.

— Что ж, все это хорошо, — подвела итог Корнелия, очень практичная во всем, что касалось хозяйственных дел. — А эти бобры — они съедобны?

— Разумеется, — ответила Кайетта.

— Я даже где-то читал, — вспомнил Жан, — что их хвосты просто великолепны!

Данное утверждение не удалось проверить, так как в ручье не плескался ни один бобр, все они куда-то попрятались.

После ручья Милокаргут «Прекрасная Колесница» прошла через деревню Сашертелутен, в самом сердце страны ко-юконов. По совету Кайетты экипаж принял некоторые предосторожности, поскольку за ко-юконами закрепилась дурная слава нечистых на руку. Когда они приближались к фургону, приходилось следить, чтобы они не проникли внутрь. Впрочем, симпатичные стеклянные бусы, щедро поднесенные вождям племени, произвели благотворное впечатление, и обошлось без неприятностей.

Тем временем путь по узкому основанию сопок значительно усложнился, но избежать его возможно, только углубившись в еще более горный район.

Путники уже сильно утомились, но все-таки не стоило слишком задерживаться на стоянке. Становилось холоднее, особенно по ночам, что вполне нормально для этого времени года, если вспомнить, что маршрут пролегал всего несколькими градусами южнее Полярного круга.

Семейство Каскабель дошло до резкого поворота реки на север. Предстояло спуститься по ней дальше до слияния с двумя извилистыми рукавами Коюкука. Почти целый день ушел на поиски брода, Кайетта нашла его не без труда, так как уровень воды уже повысился.

Переправившись через этот приток, «Прекрасная Колесница» снова взяла курс на юг по довольно пересеченной местности до форта Нулато.

Нулато имел огромное торговое значение и принадлежал Российско-Американской компании. Это самая северная фактория, основанная на западе Америки, так как, по данным Фредерика Вимпера, она расположена на широте в 64 градуса и 42 минуты и на долготе — 155 градусов 36 минут.

Трудно поверить, что эта часть Аляски находится в столь высоких широтах. Почва здесь, бесспорно, гораздо плодороднее, чем в окрестностях Форт-Юкона. Повсюду стройные деревья, луга, покрытые ковром зеленеющей травы, не говоря об обширных равнинах, которые весьма благоприятны для возделывания, поскольку их глинистая почва удобрена толстым слоем перегноя. К тому же река Нулато, устремляясь на юго-запад, широко разливается густой сетью ручьев и речек на северо-восток. Однако местная растительность ограничена дикими ягодами, созревающими на кустах, предоставленных воле природы.

Здания Форт-Нулато окружены деревянными стенами, усиленными двумя башнями, ночью индейцам запрещалось проходить в форт, а днем позволялось входить только небольшими группами. За оградой располагались деревянные избы, склады и магазины с окнами, в которых вместо стекол вставлялись тюленьи мочевые пузыри. Трудно представить себе что-либо более примитивное, чем эти населенные пункты на дальнем севере Америки.

Семейство Каскабель здесь приняли весьма предупредительно. В отдаленных от регулярных путей сообщения местечках Нового Света прибытие гостей с новостями из самых разных краев всегда желанно — это настоящее развлечение, настоящий источник радости.


В Форт-Нулато жили два десятка служащих, русских и американцев, любезно предоставивших в распоряжение труппы все необходимое. Компания регулярно снабжала форт, к тому же служащие пополняли свои запасы в течение лета, охотясь на лосей и оленей и ловя рыбу в водах Юкона. Особенно много попадалось налима, в основном пригодного для собак, но зато печень налима любят все, кто хоть раз её пробовал.

Понятно, что жители Нулато несколько удивились, завидев «Прекрасную Колесницу», но изумление стало еще больше, когда господин Каскабель поведал им свой план возвращения в Европу через Сибирь. Надо же, ничто не страшит этих французов! Что касается завершения первой половины пути в Порт-Кларенсе, то хозяева форта подтвердили, что она должна пройти благополучно и завершиться прежде, чем равнины Аляски скует стужа.

По совету господина Сержа решили приобрести кое-что необходимое для перехода через тундру и тайгу. Прежде всего запаслись несколькими парами очков, незаменимых на зимней дороге по слепящим снежным пространствам. В обмен на несколько стеклянных безделушек индейцы согласились дать дюжину этих приспособлений. Из дерева, без стекол очки, точнее наглазники, прикрывали глаза и оставляли только узкую щелочку, вполне достаточную, чтобы ориентироваться без особого труда в окружающем пространстве и избежать воспаления глаз, неизбежного при отражении света от снега. Весь экипаж примерил наглазники и согласился, что к ним легко привыкнуть.

Следовало подумать не только о глазах, но и о ногах, так как в ботиночках или легких туфлях не очень-то погуляешь по тундре в сибирскую непогоду.

В магазине Нулато им предложили унты из тюленьих шкур, прекрасно приспособленные к долгим путешествиям по льдам и снегам, поскольку они не промокают благодаря толстому слою жира.

По этому поводу господин Каскабель поучительно заметил:

— В одежде всегда надо брать пример с животных той страны, которую проходишь! А поскольку Сибирь — страна тюленей… мы оденемся как тюлени…

— Как очкастые тюлени! — подхватил Сандр под родительское одобрение.

Семейство оставалось в Форт-Нулато еще два дня для отдыха доблестной упряжки, которой уже не терпелось добраться до Порт-Кларенса. «Прекрасная Колесница» тронулась в путь двадцать первого августа на рассвете и теперь окончательно покинула правый берег великой реки.

Юкон, резко отклоняясь на юго-запад, вливался в залив Нортон. Следовать дальше вдоль реки бесполезно, так как устье располагалось южнее Берингова пролива, и оттуда пришлось бы идти к Порт-Кларенсу вдоль побережья, изрезанного фьордами, бухтами и притоками, где Вермуту и Гладиатору пришлось бы впустую тратить свои силы.

Холод уже заявлял о себе. Косые лучи солнца давали еще достаточно света, но мало согревали. Плотные тучи, нависавшие сероватой массой, угрожали разродиться снегом. Мелкая дичь встречалась все реже, перелетные птицы подумывали о спасении в теплых краях.

До сего дня — и с этим можно было себя поздравить — господин Каскабель и его спутники не устали от путешествия. Их словно одарили железным здоровьем; но на самом деле они обязаны этим своей скитальческой жизни, умению быстро приспосабливаться к любому климату, крепкому благодаря постоянным тренировкам сложению. И потому они с полным правом надеялись, что прибудут в Порт-Кларенс живыми и здоровыми.

Пятого сентября семья Каскабель достигла своей цели, пройдя пятьсот лье от Ситки и около тысячи ста лье от Сакраменто, то есть тысячу шестьсот лье по всему западу Америки за семь месяцев.


Глава XV ПОРТ-КЛАРЕНС


Порт-Кларенс — самый удаленный на северо-запад порт в Северной Америке. Он расположен на южной оконечности мыса Принца Уэльского и является как бы ноздрей носа того лица, профиль которого напоминает берег Аляски. Порт предоставлял великолепную якорную стоянку, очень удобную для мореплавателей и особенно для китобоев в арктических морях.

«Прекрасная Колесница» бросила якорь у берега внутренней гавани, около устья небольшой речки, под отвесными скалами увенчанными зарослями хилых берез. Здесь маленькой труппе предстоял самый долгий привал за все путешествие. Вынужденный отдых — ибо поверхности пролива в это время года еще далеко до твердого состояния.

К сожалению, фургону не переправиться через пролив на суденышках, обслуживавших Порт-Кларенс и представлявших собой всего-навсего рыбачьи лодки небольшого водоизмещения. Поэтому план достигнуть азиатского берега, когда море превратится в одну огромную льдину, оставался в силе.

Длительная остановка не вызывала возражений, так как впереди — вторая часть путешествия, где путников ожидали настоящие трудности, борьба с холодом и метелями, по крайней мере, пока они не достигнут более приветливых южных территорий Сибири. Но несколько недель, возможно, несколько месяцев ожидались очень суровых, и оставалось только радоваться, что есть время на приготовления к столь тяжелому переходу. Хотя кое-что закупили у индейцев вблизи Форт-Нулато, некоторых предметов еще не хватало, и господин Каскабель рассчитывал приобрести их либо у торговцев, либо у аборигенов в Порт-Кларенсе.

Вот почему весь экипаж обезумел от счастья, когда господин Каскабель отдал самую приятную команду:

— По местам! Вольно!

За этим приказом, столь любимом на маршах или на военных маневрах, тут же последовал другой, который громко выкрикнул юный Сандр:

— Разомкнуть ряды! Разойтись!

И можно не сомневаться, что все команды выполнялись с энтузиазмом.

Прибытие «Прекрасной Колесницы» в Порт-Кларенс не прошло незамеченным. Никогда раньше подобное передвижное сооружение не появлялось в этом Богом забытом уголке. В первый раз французские бродячие артисты предстали перед завороженными глазами туземцев.

Тогда в Порт-Кларенсе кроме обычного населения, состоявшего из эскимосов и торговцев, еще жили несколько русских чиновников. После присоединения Аляски к Соединенным Штатам они получили приказ вернуться через пролив либо на Чукотский полуостров, либо в Петропавловск — столицу Камчатки. Эти служащие так же, как и остальные обитатели Порт-Кларенса, с большим вниманием приняли семейство Каскабель; но особенно сердечным оказалось гостеприимство эскимосов.

Двенадцать лет спустя с теми же самыми эскимосами в этих краях встретился знаменитый мореплаватель Норденшельд во время своего отважного путешествия, в ходе которого он открыл Северо-Восточный проход. К тому моменту некоторые эскимосы уже вооружились револьверами и скорострельными ружьями — первыми дарами американской цивилизации.

Так как лето только-только закончилось, туземцы еще не сооружали своих зимних жилищ. Они обитали в изящных легких шатрах из крепкого, ярко разрисованного полотна, упроченного сетью из трав. Применяли посуду, изготовленную из скорлупы кокосовых орехов.

Клу-де-Жирофль, узревший в первый раз такую утварь, не удержался и воскликнул:

— Ага! В лесах Эскимосии растет, видимо, много кокосовых пальм…

— Если только, — возразил господин Серж, — эти орехи не привезены сюда китобоями с островов Тихого океана!

Господин Серж был прав. К тому же отношения американцев с туземцами уже весьма продвинулись. Между ними происходило постепенное сближение, что способствовало развитию эскимосов.

Как вы увидите позднее, нет никакого сходства ни в обычаях, ни во внешности американских эскимосов и туземных народов Сибири[116]. Племена Аляски даже не понимают языка самоедов по ту сторону Берингова пролива. Их говор так сильно перемешан с английскими и русскими выражениями, что беседовать с ними довольно просто.

Поэтому с первых дней семейство Каскабель охотно завязало отношения с туземцами Порт-Кларенса. Гостеприимно принятые в шатрах этих славных людей, артисты не колеблясь распахнули перед ними двери «Прекрасной Колесницы», в чем не пришлось потом раскаиваться.


Эскимосы оказались гораздо цивилизованнее, чем принято думать. Их представляют себе, как правило, чем-то вроде породы говорящих тюленей или моржей с человеческим лицом, судя при этом по характерным для них одеяниям, особенно зимой. Ничего подобного, в Порт-Кларенсе представители народа эскимосов отнюдь не отталкивающи на вид и приятны в общении. Некоторые даже начали одеваться почти по-европейски, но большая часть повинуется собственной кокетливой моде, состоящей в гармоничном сочетании нарядов из оленьих и тюленьих шкур, «паски» из меха сурка и татуировки на лице в виде нескольких легких рисунков, нанесенных на подбородок. У мужчин обязательна короткая редкая бородка; кроме того, в уголках губ они искусно проделывали три отверстия, позволявшие вдевать маленькие кольца, вырезанные из кости; ноздри украшались на тот же манер. Девушки носили в ушах жемчуг, а на руки надевали железные или медные браслеты довольно тонкой работы.

В общем и целом эскимосы, приходившие в гости к семейству Каскабель, были лишены той суровости, что присуща самоедам или другим народам азиатского побережья. Необходимо также отметить, что эскимосы оказались людьми очень честными и исключительно порядочными в сделках, несмотря на то что упорно торговались и чрезмерно клянчили. Не стоит слишком строго судить за этот недостаток обитателей арктических пустынь.

У эскимосов процветало полное равенство, племена не имели даже вождей. Религия оставалась языческой. Все поклонялись, как богам, столбам, выкрашенным в красный цвет и украшенным резными фигурами птиц с распростертыми веером крыльями. У эскимосов царили благородные обычаи, развитое чувство семьи, уважение к старшим, любовь к детям, почитание умерших. Тела усопших выставлялись на всеобщее обозрение в праздничных одеждах, рядом с ними клали их оружие и каяк[117].

Каскабели любили ежедневные прогулки по окрестностям Порт-Кларенса. Частенько они заходили на старый маслозавод, основанный американцами, но еще работавший в то время.

На местности встречались деревья, а на почве — растительность, основные отличия от пейзажа Чукотского полуострова по другую сторону пролива. Причиной тому служит теплое течение вдоль берегов Нового Света из жарких районов Тихого океана, в то время как вдоль сибирского побережья спускается холодное, берущее начало в северных морях[118].

Само собой разумеется, господин Каскабель не собирался устраивать представление туземцам в Порт-Кларенсе. Он побаивался, и небезосновательно. Судите сами, вдруг среди них обнаружились бы акробаты, жонглеры и клоуны, такие же замечательные, как и в форте Юкон! Не стоило второй раз рисковать репутацией труппы.

Дни проходили в ожидании, и, по правде говоря, гораздо более продолжительном, чем требовалось для отдыха маленькой труппе. Уже спустя неделю после остановки в Порт-Кларенсе экипажу не терпелось бросить вызов трудностям путешествия по сибирской земле.

Но пока пролив оставался все еще недоступным «Прекрасной Колеснице». Хотя в конце сентября температура и опускалась ниже нуля по Цельсию, рукав моря, отделяющий Азию от Америки, еще не замерз. Многочисленные куски льда на границах Берингова моря проплывали вдоль берега Аляски под действием тихоокеанского течения. Но следовало ждать, пока они окрепнут, затем увеличатся в размерах до такой степени, что превратятся в один огромный неподвижный ледник — «проезжую дорогу» между двумя континентами.

Очевидно, на этом ледяном панцире, достаточно крепком, чтобы по нему промаршировал артиллерийский полк, «Прекрасная Колесница» и ее экипаж не подвергнутся никакому риску.

Впрочем, речь шла всего-навсего о переходе в двадцать лье через самую узкую часть пролива между мысом Принца Уэльского чуть южнее Порт-Кларенса, и маленьким портом Нунямо на сибирской стороне.

— Какого черта! — сердился господин Каскабель. — Эти противные американцы давно бы уже выстроили мост…

— Мост в двадцать лье?! — удивился Сандр.

— Почему бы и нет? — заметил Жан. — Можно было бы опереться посреди пролива на островок Диомида…[119]

— Верно, — рассудил господин Серж. — Думаю, что когда-нибудь так и сделают. Нет ничего невозможного для человеческого разума.

— Если уж предполагают перебросить мост над Ла-Маншем… — вспомнил Жан.

— Ты прав, друг мой, — поддержал его господин Серж. — Однако, согласитесь, мост через Берингов пролив не так необходим, как мост между Кале и Дувром. Определенно он не окупил бы расходов на постройку!

— Не слишком полезный для путешественников вообще, — сказала Корнелия, — он здорово бы пригодился нам…

— О да! Еще как! — воскликнул господин Каскабель. — Но он и так существует восемь месяцев в году, наш мост, ледяной мост, такой же надежный, как любой другой мост из камня или железа! К тому же госпожа Природа, которая разрушает и реконструирует его каждый год, не требует мостовой пошлины!

Справедливое замечание хозяина труппы, привычно смотревшего на вещи только с хорошей стороны. Действительно, зачем строить мост, который обойдется в миллионы, если достаточно подождать благоприятного момента, когда и пешеходы и экипажи смогут успешно перебраться на другой берег?

И этого момента оставалось ждать совсем недолго. Требовалось лишь немного потерпеть.

К седьмому октября стало ясно, что в высоких широтах окончательно установилась зима. Часто шел снег. От зелени не осталось никаких следов. Редкие деревца на побережье, лишившись последних листьев, стонали под инеем. Исчезли все чахлые растения арктических стран, родственные таким же растениям Скандинавии, все до единой льнянки, которые составляют значительную часть трав заполярной флоры.

Сильное течение приносило все новые льдины; они постоянно прибавляли в толщине и ширине. Как достаточно одного огненного всплеска, чтобы спаять металл, точно так же сейчас было бы достаточно одного сильного удара холода, чтобы спаять кусочки льда в единое целое. Долгожданное событие могло произойти буквально со дня на день.

Меж тем, хотя Каскабели дрожали от нетерпения, когда же пролив станет проходимым и позволит им покинуть Порт-Кларенс и испытать огромное счастье ступить наконец на древний континент, к их ощущениям подмешивалась доля горечи. Ведь тогда наступит час расставания. Конечно, они покинут Аляску, но господин Серж останется, так как не шло и речи о его путешествии на запад. С наступлением весны он собирался закончить исследование Америки за горами к северу от Юкона.

Жестокая разлука, поскольку всех привязывало друг к другу не простое чувство симпатии, а нечто более крепкое!

Не секрет, что сильнее всех грустил Жан. Мог ли он забыть, что Кайетта последует за господином Сержем? И что в интересах юной индианки разделить судьбу своего нового отца? Кому она могла бы довериться больше, чем господину Сержу? Он удочерил ее, а теперь увезет в Европу, даст образование, обеспечит положение в обществе, которого ей никогда не достигнуть в семье бедных бродячих артистов. Учитывая все это, имел ли он право колебаться? Конечно нет! И Жан первым признавал это. Но, несмотря ни на что, горе, выдававшее его всевозраставшей грустью, не убывало. Хватит ли у него сил смириться с обстоятельствами и взять себя в руки? Расстаться с Кайеттой, не видеть ее, скорее всего никогда больше не встретиться, ибо она станет далека от него во всех отношениях, когда заживет в семье Сергея Васильевича, потерять их милую привычку щебетать друг с другом, работать вместе, быть всегда рядом — все это приводило юношу в отчаяние.

С другой стороны, если Жан был очень несчастлив, то его отец, мать, брат и сестра, крепко привязавшиеся к Кайетте, также не могли смириться с мыслью о разлуке с полюбившейся им девушкой и тем более с господином Сержем. Они много бы дали, как говорил господин Каскабель, за то, чтобы господин Серж согласился сопровождать их до конца путешествия. Это означало бы, что еще несколько месяцев они проведут вместе, а там… там будет видно…

Как уже отмечалось, жители Порт-Кларенса приняли труппу с большим уважением. Они сочувственно ожидали начала трудного путешествия труппы, в котором она столкнется с настоящими опасностями. Большинство испытывало симпатию к французам, пришедшим столь издалека и уходившим в такую даль. К сожалению, этого нельзя было сказать о некоторых русских, недавно прибывших к проливу, которые также обратили внимание на экипаж «Прекрасной Колесницы» и в особенности — на господина Сержа.

Если вы не забыли, в Порт-Кларенсе находилось тогда несколько чиновников, вынужденных из-за продажи Аляски возвращаться в Сибирь. Среди них находились два агента российского правительства, выполнявших на американских землях особую миссию. Они выслеживали беглых политических заключенных, которые нашли убежище в Новой Британии и могли пытаться пересечь границу Аляски. Так вот русский компаньон и гость семьи бродячих артистов, этот господин Серж, остановившийся как раз на границе Российской империи, показался им несколько подозрительным. Потому они старались не терять его из виду, делая это весьма аккуратно, чтобы не обнаружить слежку.

Господин Серж и не догадывался даже, что стал объектом каких-то подозрений. Он с опаской и грустью думал о предстоящей разлуке. Разрывался ли он между идеей продолжить исследования Западной Америки или думал отказаться от них, чтобы сопровождать новых друзей в Европу? Трудно было понять. И господин Каскабель, видя его озабоченность, решил вызвать Сергея Васильевича на разговор.

— Кстати, господин Серж, вы знаете, что мы скоро отбываем в вашу страну?

— Конечно, друзья мои… Мы об этом уже говорили…

— Да! Мы идем в Россию… И как раз пройдем через Пермь… где живет ваш отец, если я не ошибаюсь…

— Я буду провожать вас не без боли и зависти!

— Господин Серж, — спросила Корнелия, — а как долго вы еще рассчитываете оставаться в Америке?

— Как долго? Не знаю…

— А если вы будете возвращаться в Европу, то какой дорогой?

— Через Дальний Запад… Мои исследования неминуемо приведут меня в Нью-Йорк, где я сяду на судно… вместе с Кайеттой…

— С Кайеттой! — прошептал Жан, посмотрев на индианку, опустившую голову.

Несколько минут прошло в молчании. Затем господин Каскабель нерешительно произнес:

— Что ж, господин Серж… я осмелюсь сделать вам предложение… Знаю, очень тяжело пройти сквозь бескрайнюю и бесчеловечную Сибирь! Но, в конце концов, достаточно немного смелости и мужества…

— Друг мой, — ответил господин Серж, — поверьте, что меня не испугать никакой опасностью, никакими трудностями, я охотно разделил бы их с вами, если бы…

— Так почему же нам не идти дальше вместе? — подхватила Корнелия.

— Вот было бы здорово! — обрадовался Сандр.

— Я вас поцелую изо всех сил, если вы скажете «да»! — добавила Наполеона.

Жан и Кайетта не произнесли ни слова, но их сердца неистово забились.

— Уважаемый господин Каскабель, — спустя несколько секунд сказал Сергей Васильевич, — я хотел бы поговорить с вами и вашей женой.

— Как вам будет угодно… хоть сейчас…

— Нет, завтра.

На том все и разошлись по своим спальным местам, обеспокоенные и в то же время заинтригованные.

О чем намеревался поговорить господин Серж? Решился ли он изменить свои планы или просто хотел предложить деньги, чтобы труппа продолжала путешествие в лучших условиях?

Как бы то ни было, Жан и Кайетта не сомкнули глаз.

На следующее утро состоялась беседа. Вовсе не из недоверия к детям, а из опасения, что его услышат посторонние, то и дело шнырявшие вокруг фургона, господин Серж попросил чету Каскабель отойти с ним на некоторое расстояние от лагеря. Несомненно, он собирался сказать что-то очень важное и хотел, чтобы все осталось в тайне.

Все трое поднялись по песчаному берегу к маслобойне, и вот как началась их беседа.

— Друзья мои, — приступил господин Серж, — выслушайте меня и как следует поразмыслите, прежде чем ответить на предложение, которое я вам сейчас сделаю. Не сомневаюсь в вашей доброте, вы уже доказали свою безграничную преданность. Но, прежде чем принять окончательное решение, я хочу, чтобы вы знали, кто я…

— Вы? Вы самый славный человек, черт бы вас побрал! — воскликнул господин Каскабель.

— Предположим… — ответил господин Серж. — Но этот славный человек не хочет своим присутствием увеличить опасности вашего путешествия через Сибирь.

— Своим присутствием… опасности… Что такое, господин Серж? — поразилась Корнелия.

— Да, поскольку я — граф Серж Наркин… политический ссыльный!

И господин Серж поведал вкратце историю своей жизни.


Граф Серж Наркин принадлежал к богатому роду из Пермской губернии. Как он и говорил раньше, увлеченный естественными науками и географическими открытиями, он посвятил свои юные годы путешествиям по всем частям света.

К несчастью, он не остановился на этих смелых походах, которые могли бы принести ему настоящую известность. Политика вмешалась в его жизнь, и в 1857 году он, вовлеченный друзьями, вступил в тайное общество. Члены этого общества энергично преследовались царской охранкой и в конце концов были арестованы и большей частью сосланы навечно в Сибирь.

Среди них оказался и граф Сергей Наркин. Ему пришлось уехать по месту ссылки — в Якутск, покинув единственного оставшегося в живых родственника — отца, восьмидесятилетнего князя Василия Наркина, жившего в Вальском — имении под Пермью.

После пяти лет, проведенных в Якутске, графу удалось бежать и добраться до Охотска. Здесь он нашел отплывающее судно и достиг одного из портов Калифорнии. Таким образом, уже в течение семи лет граф Сергей Наркин жил то в Соединенных Штатах, то в Новой Британии, стараясь все время быть поближе к Аляске, куда рассчитывал попасть, как только она станет американской территорией. Да! Его тайная мечта — вернуться в Европу через Сибирь — как раз то, что планировал и уже осуществлял господин Каскабель. Судите сами, что испытал господин Серж, узнав, что семья, которой он обязан своим спасением, намеревалась переправиться через Берингов пролив в Азию.

Понятно, что он горячо желал сопровождать их. Но таким образом он может подвергнуть труппу репрессиям, если откроется, что семейство содействовало возвращению политического преступника в царскую империю. А между тем его отец вошел в весьма преклонный возраст и ему хотелось повидать его…

— Пойдемте, господин Серж, пойдемте с нами! — воскликнула Корнелия.

— Речь идет о вашей свободе, может быть, и о вашей жизни, друзья мои. Если узнают…

— Не имеет значения, господин Серж! — возразил Цезарь Каскабель. — Каждый из нас имеет открытый счет на Небесах, ведь так? Что ж, попробуем положить на него как можно больше добрых дел! Только так они перевесят плохие!

— Уважаемый господин Каскабель, подумайте хорошенько…

— К тому же кто вас узнает, господин Серж? Мы — семья хитрых пройдох, и пусть меня сожрут волки, если мы не проведем русских фараонов!

— И все-таки… — колебался господин Серж.

— Вот что… Если понадобится, вы наденете одежду бродячего артиста… Если только вы не стыдитесь ее…

— Ну что вы, друг мой!

— И кому вздумается заподозрить, что граф Наркин стал паяцем в труппе Каскабелей!

— Хорошо! Я согласен, друзья! Да! Согласен! И я не знаю, как благодарить вас…

— Ну вот! — фыркнул господин Каскабель. — Уж не думаете ли вы случайно, что мы идем на это, потому что ожидаем вознаграждения! Итак, ваше сиятельство…

— Никакого сиятельства! И не называйте меня графом Наркиным! Для всех я должен быть просто господином Сержем! Даже для ваших детей…

— Вы правы! Они не должны знать! По рукам, господин Серж, мы вас подвезем! И я, Цезарь Каскабель, ручаюсь проводить вас в Пермь, или я потеряю свое доброе имя, что, согласитесь, является невосполнимой потерей для артиста!

Как восторженно приняли господина Сержа при возвращении к «Прекрасной Колеснице», когда Жан, Кайетта, Сандр, Наполеона и Клу узнали, что он поедет с ними в Европу, можно себе вообразить, даже не присутствуя при этом.


Глава XVI ПРОЩАЙ, НОВЫЙ СВЕТ!


Теперь оставалось только выполнить принятый план возвращения в Европу.

Если внимательно все взвесить, то план этот имел шансы на успех. Поскольку перипетии бродячей жизни вынудили семейство Каскабель идти через Россию, и как раз через Пермскую губернию, графу Сержу Наркину не оставалось ничего лучшего, чем присоединиться к нему на остаток пути. Каким образом кто-то может заподозрить, что политический ссыльный затесался в компанию клоунов? Если кто-нибудь не проболтается, то успех обеспечен, и в Перми, после свидания со своим отцом, князем Василием Наркиным, господин Серж поступит согласно своим интересам. Поскольку он пройдет через всю Азию, не оставив полиции сколько-нибудь заметного следа, он решит по обстоятельствам, как быть дальше.

Правда, если случится невероятное и его опознают в Сибири, то последствия как для него, так и для труппы будут самыми ужасными. Тем не менее ни господин Каскабель, ни его жена не желали считаться с этой опасностью. Если бы они посоветовались на сей счет с детьми, то те безусловно одобрили бы поступок родителей. Но тайна графа Наркина должна строго соблюдаться: их компаньоном в путешествии являлся только господин Серж, и никто более.

Позднее граф Наркин, конечно, отблагодарит честных французов за дружбу, хотя господин Каскабель и слышать не хотел о чем-либо другом, кроме удовольствия помочь ему, одурачив при этом русских жандармов.

К несчастью, ни тот, ни другой не представляли, что их план может расстроиться уже с самого начала. На сибирском берегу их подстерегала серьезная опасность со стороны русской полиции.

Уже на следующее утро после того решающего разговора двое, беседуя, прогуливались на окраине порта, там, где никто не мог их подслушать.


Те самые сыщики, о которых уже шла речь и которых удивило и заинтересовало присутствие господина Сержа в экипаже «Прекрасной Колесницы».

Несколько лет в Ситке они наблюдали за провинцией с политической точки зрения, а также следили за перемещениями беглых ссыльных по ту сторону колумбийской границы. Они докладывали обо всем губернатору Аляски и иногда арестовывали намеревавшихся проникнуть на ее территорию. Самым неприятным являлось то обстоятельство, что, хотя они и не знали графа Наркина в лицо, но располагали описанием его примет, поступившим еще со времени его бегства из-под надзора в Якутске. Едва семейство Каскабель прибыло в Порт-Кларенс, как сыщиков озадачила внешность русского, так не похожего на ярмарочного артиста. Почему он находился в труппе циркачей, которая к тому же следовала столь странным маршрутом из Сакраменто в Европу?

Раз уж у сыскных агентов пробудились подозрения, то они не могли не начать расследование и, не привлекая внимания, умело организовали слежку. После сравнения внешности господина Сержа со словесным портретом графа Наркина они уже больше не сомневались.

— Да, это он, граф Наркин! — сделал вывод один из сыщиков. — Видимо, он слонялся вдоль границ Аляски, ожидая ее отхода к Америке, встретился с семьей этих фигляров, оказавших ему помощь, а теперь не иначе как собрался с ними в Сибирь!

Точнее не скажешь, и, хотя господин Серж и не предполагал поначалу выезжать за пределы Порт-Кларенса, оба агента нисколько не удивились, когда узнали, что он вознамерился последовать за «Прекрасной Колесницей».

— Неплохой шанс для нас! — обрадовался второй агент. — Граф вполне мог бы остаться здесь, на американской территории, где мы не имеем права арестовать его…

— Зато как только он ступит на землю Чукотки, — подхватил первый, — то окажется на российской территории и тогда уж никуда не денется! Мы встретим его как подобает!

— За его арест нас ждет честь и награда! — размечтался второй шпик. — Успешно проведенное дело, и как раз перед нашим возращением! Но как нам его взять?

— Нет ничего проще! Каскабели скоро отправятся, и так как пойдут самым коротким путем, то, несомненно, окажутся поблизости от порта Нунямо. Что ж, мы прибудем туда тогда же, а то и раньше, останется только положить руку на плечо графу!

— Хорошо. Но мне кажется, лучше опередить их и предупредить полицию на побережье, чтобы в случае чего она обеспечила нам поддержку!

— Так и сделаем, если не помешает что-нибудь непредвиденное, — сказал старший агент. — Циркачам придется ждать, пока лед не окрепнет настолько, чтобы выдержать вес их фургона; мы опередим их. Останемся пока в Порт-Кларенсе, будем посматривать за графом, но как бы он чего не заподозрил. Граф, видимо, побаивается русских чиновников, покидающих Аляску, но не предполагает, что кто-то узнал его. Он отправится в путь, мы скрутим его в Нунямо и отконвоируем под хорошей охраной в Петропавловск или Якутск…

— А если фигляры вздумают вступиться за него… — заметил второй шпик.

— То им дорого обойдется сотрудничество с беглым политическим преступником!

Этот простой план вполне мог завершиться успехом, так как граф Наркин не подозревал, что уже раскрыт, а Каскабели и не догадывались, что попали под особое наблюдение. Таким образом, путешествие, так удачно начатое, грозило плохо кончиться для господина Сержа и его спутников.

И пока затевались эти козни, они радовались, что не расстанутся и вместе доберутся до России. Особенно были счастливы Жан и Кайетта.

Само собой, шпики не собирались ни с кем делиться своим секретом, надеясь извлечь выгоду. Потому никто больше в Порт-Кларенсе и не предполагал, что среди экипажа «Прекрасной Колесницы» следует такая важная персона, как граф Наркин.

Назначить день отправления оказалось по-прежнему затруднительно. С крайним нетерпением семейство Каскабель следило за изменениями температуры, видимо не совсем обычной для этой поры, и, как объявил господин Каскабель, никогда они еще так не хотели, чтобы установились «камнедробительные морозы».

Все мечтали оказаться на другом берегу до того, как зима окончательно вступит в свои права. Так как суровые морозы обычно начинаются не раньше первых недель ноября, то «Прекрасная Колесница» благополучно доберется до южных районов Сибири. Там, в каком-нибудь городке, труппа переждет до весны, чтобы отправиться к Уральским горам.

При этом условии Вермут и Гладиатор, не перетруждаясь, пересекут сибирские просторы, а Каскабели успеют в июне следующего года принять участие в пермской ярмарке.

Но пока вместо единого неподвижного и крепкого ледяного поля — только льдины, плывущие на север под действием теплого тихоокеанского течения! Только флотилии айсбергов, дрейфующие между берегами пролива!

Наконец тринадцатого октября это движение несколько замедлилось. Вероятно, на севере образовался ледяной затор. И в самом деле, вдали, на горизонте, появилась непрерывная линия белых вершин, обозначавшая границу сплошного льда в арктическом море. Торосы тускло отражались в небе, и, судя по всему, до ледостава уже недалеко.

Меж тем господин Серж и Жан советовались с рыбаками в Порт-Кларенсе. Несколько раз они уже решали, что пора попробовать пройти, но моряки, «хорошо знакомые с повадками пролива», отговаривали их:

— Не спешите! Пусть ударит мороз! Он еще не так силен, чтобы образовался надежный лед! Кроме того, даже если море замерзло у нашего берега, еще неизвестно, что делается на другой стороне, и даже у островка Диомида!

Мудрое замечание, нечего сказать.

— Зима в этом году не торопится! — заметил как-то господин Серж в разговоре со старым рыбаком.

— Да, припозднилась. Разумнее всего вам не рисковать и отправляться в путь только в полной уверенности, что проезд безопасен. К тому же ваш фургон куда тяжелее, чем пешеход, а потому следует лишний раз убедиться в прочности льда. Дождитесь, пока добрый слой снега устелет все льдины, и тогда рулите себе, как по торной дороге! Лучше наверстать потерянное время, чем утонуть посреди пролива!

Стоило довериться доводам опытных людей. И господин Серж старался успокоить своего друга Цезаря, самого непоседливого во всей труппе. Главное, из-за спешки не дать провалиться всему путешествию вместе с путешественниками.

— Терпение, мой друг, терпение! — повторял господин Серж. — Ведь «Прекрасная Колесница» не корабль. Если под ней проломится лед, она благополучно пойдет на дно. У семейства Каскабель нет нужды увеличивать свою известность, позволив водам Берингова пролива поглотить себя!

— Зато мы станем знамениты на весь мир! — ответил, гордо улыбаясь, Цезарь.

Здесь вмешалась Корнелия, сказав, что больше и слышать не хочет подобных разговоров.

— Эх! Мы же из-за вас торопимся, господин Серж! — вздохнул господин Каскабель.

— Пусть так, но я не хочу потонуть из-за вас! — возразил граф Наркин.

Несмотря на общее настроение, Жан и Кайетта вовсе не считали, что дни тянутся слишком долго. Жан продолжал обучение индианки. Она уже с легкостью говорила по-французски, друг друга же они давно понимали с полуслова. Кайетта чувствовала себя такой счастливой в новой семье, рядом с Жаном, таким предупредительным! Решительно, его родители оказались бы абсолютно слепы, если б не распознали, какие чувства Кайетта испытывала к их сыну. Конечно, господин и госпожа Каскабель беспокоились. Они знали, кто такой господин Серж и кем станет однажды Кайетта. Она уже не бедная индейская девушка, которая собиралась вымаливать в Ситке место служанки, а приемная дочь графа Наркина. И Жана ожидали в будущем большие огорчения!

— В конце концов, — заключил господин Каскабель, — у господина Сержа тоже есть глаза, и он видит, чем оборачивается дело! Что ж, если он ничего не говорит, то и нам сказать пока нечего!

Как-то вечером Жан спросил девушку:

— Кайетта, малышка, ты рада, что попадешь в Европу?

— В Европу? Да! — ответила она. — Но я бы предпочла попасть во Францию!

— Ты права! Наша страна прекрасна; это хорошая страна! Если б она когда-нибудь стала твоей, то полюбилась бы тебе!

— Мне нравится там, где твоя семья, и мое самое большое желание — никогда не расставаться с вами!

— Милая малютка Кайетта!

— Это очень далеко — Франция?

— Все далеко, Кайетта, особенно если спешишь! Но мы будем там… может быть, даже слишком рано…

— Почему, Жан?

— Потому что ты останешься с господином Сержем в России! Мы не расстанемся здесь, но придется разлучиться там! Господин Серж позаботится о тебе, милая Кайетта! Ты станешь красавицей барышней… и мы не увидимся больше!

— Почему ты так говоришь, Жан? Господин Серж очень добрый и благородный человек! Не я спасла его, а вы, конечно, вы! Если б вас там не оказалось, что я могла бы сделать для него? Своей жизнью он обязан твоей матери, всем вам! Ты думаешь, господин Серж забудет это? И почему ты хочешь расстаться навечно?

— Кайетта, милая! Я вовсе не хочу этого! — Жан не мог сдержать свои чувства. — Но… я боюсь! Не видеть тебя больше, Кайетта! Если бы ты знала, как я несчастлив! К тому же я хотел бы не только видеть тебя! Ах! Если бы ты стала членом нашей семьи, ведь у тебя нет других родственников! Мои отец и мать так любят тебя!

— Не больше, чем я люблю их, Жан!

— И мои брат и сестра! Хотел бы я надеяться, что они станут твоими братом и сестрой!

— Так оно и есть! А ты, Жан?

— Я? Я тоже… Милая Кайетта… Да! Я тоже хотел бы быть тебе братом… но еще более преданным… более любящим…

Жан умолк. Он взял руку Кайетты, сжал ее… И остановился на этом, не в силах произнести что-либо еще. Кайетта трепетала, сердце ее бешено колотилось, а на щеке появилась слеза.


Пятнадцатого октября рыбаки Порт-Кларенса сообщили господину Сержу, что можно готовиться к отъезду. Мороз усиливался. Среднее значение температуры не превышало уже десяти градусов ниже нуля по Цельсию. Ледяное поле казалось абсолютно неподвижным[120]. Не слышался и характерный для неустановившегося льда треск.

Обычно зимой на этом берегу вскоре после ледостава появлялись азиатские туземцы, приходившие по торговым делам из Нунямо в Порт-Кларенс. Порой ледовая дорога становилась весьма оживленной. Нередко на ней появлялись сани, запряженные собаками или оленями, которые за два-три дня преодолевали расстояние в восемьдесят лье между двумя континентами. Здесь существует природный мост, открывающийся с началом и закрывающийся с концом зимы, то есть действующий в течение шести месяцев в году. Только не стоит пользоваться этим мостом слишком рано или слишком поздно во избежание жуткой катастрофы, вызываемой подвижкой льда.

В преддверии путешествия через сибирские пространства до того дня, когда «Прекрасная Колесница» остановится на зимовку, господин Серж приобрел в Порт-Кларенсе различные предметы необходимые во время сильной стужи, и среди прочего — несколько пар «ледоступов», используемых индейцами вместо коньков и позволяющих быстро пробегать большие расстояния по льду. Сыновья циркового артиста быстро научились ими пользоваться. За несколько дней Жан и Сандр стали искусными «ледоступщиками», упражняясь в покрытых крепким льдом бухточках рядом с песчаным берегом.

Господин Серж пополнил также запас мехов, закупленных в Форт-Юконе. Речь шла не только о том, чтобы одеть людей, тем самым защитив их от мороза, но и о том, чтобы утеплить отсеки «Прекрасной Колесницы», застлать ими кровати, покрыть коврами стены и пол, дабы удерживать тепло от кухонной печки. Впрочем, нет надобности еще раз повторять, что господин Каскабель рассчитывал переждать самые лютые морозы в одном из довольно многочисленных городков южной Сибири.

Наконец на двадцать первое октября назначили отъезд. В течение двух предшествовавших дней грозовое небо обрушило на землю тонны снега. Белое покрывало превратило бескрайнее ледяное поле в гладкую равнину. Рыбаки порешили, что лед стал прочным от берега до берега.

К тому же вскоре все убедились в этом. Несколько путников прибыли из порта Нунямо беспрепятственно и без больших опасностей.

Девятнадцатого числа господин Серж узнал, что два русских чиновника из Порт-Кларенса не захотели больше ждать и направились к побережью Сибири. Они вышли утром, с намерением встать на ночевку на острове Диомида, а на следующий день быть на том берегу.

Их поступок навел господина Каскабеля на размышления.

— Ничего себе живчики! Торопятся больше нас! Они вполне могли бы нас подождать, черт бы их побрал, мы охотно совершили бы этот переход сообща!

Затем он решил, что агенты скорее всего боялись, что вместе с «Прекрасной Колесницей», которая не могла развить большой скорости по глубокому снегу, будут продвигаться слишком медленно и долго.

В самом деле, хотя Вермута и Гладиатора и подковали в шип, тяжеленному фургону придется несколько дней добираться до противоположного берега.

На самом же деле агенты охранки хотели опередить графа Наркина, чтобы успеть принять все необходимые меры для его ареста.

Труппа рассчитывала отправиться в путь с восходом. Следовало использовать те несколько светлых часов, что пока дарило солнце. Три недели до и три недели после зимнего солнцестояния двадцать первого декабря продолжается непрерывная ночь в тех краях, где проходит Полярный круг.

Накануне отъезда Каскабелей пригласили на «чай» в закрытый со всех сторон шатер, специально приспособленный для этого праздничного события; собрались почетные граждане Порт-Кларенса — чиновники и рыбаки, а также несколько старейшин эскимосов, подружившихся с семейством. Собрание получилось веселым. Клу-де-Жирофль развлекал присутствующих самыми забавными пантомимами своего репертуара. Корнелия приготовила сногсшибательный пунш, экономя сахар, но не жалея «огненной воды». Напиток настолько «распробовали», что, возвращаясь к себе, приглашенные не ощутили жуткого холода — одного из тех зимних ночных морозов, которые, кажется, идут из самого отдаленного космоса.

Американцы пили за Францию, французы — за Америку. Затем после долгих рукопожатий все распрощались.

В восемь часов утра лошади уже стояли запряженными. Джон Булль занял место в брезентовом кожухе, наполненном мехами, откуда торчала только его мордашка, в то время как Ваграм и Маренго кувыркались и дурачились вокруг «Прекрасной Колесницы». Корнелия, Наполеона и Кайетта плотно закрылись внутри фургона, чтобы заниматься своими обычными делами по хозяйству: поддерживать огонь в печи, готовить обед. Господин Серж, господин Каскабель, Жан, Сандр и Клу шли рядом с упряжкой или впереди, с разведкой, чтобы обезопасить фургон, вовремя обнаруживая ненадежные места.

Наконец прозвучал сигнал к отправлению, и тут раздалось многоголосое «ура» жителей Порт-Кларенса.

Уже минуту спустя на льду пролива под колесами «Прекрасен Колесницы» заскрипел наст.

Господин Серж и семейство Каскабель навсегда покинули землю Америки.



Загрузка...