Шесть

Когда они ехали на север, Колетт спросила:

— Ты в детстве когда-нибудь казалась себе принцессой?

— Я? О боже, нет.

— А кем ты себе казалась?

— Уродиной.

А теперь? Вопрос повис в воздухе. В этот день хоронили Диану, и дорога была практически пустой. Эл плохо спала. За стеной спальни квартиры в Уэксхэме Колетт слышала, как она бормочет, как утробно стонет матрас, на котором все ворочается и ворочается Эл. Она спустилась в половине восьмого и стояла на кухне: укутанная в халат, волосы выбились из бигуди.

— Пора выезжать, — сказала она. — Обгоним гроб.


К половине одиннадцатого толпы собрались на эстакадах по всей М1 до развязки 15А, чтобы посмотреть, как мертвая женщина проследует на свое фамильное кладбище. Полицейские выстроились вдоль пути кортежа, словно ожидая какого-нибудь ЧП: шеренги мотоциклов и кордоны патрульных машин. Утро было прохладным и ясным — прекрасная сентябрьская погода.

— Забавно, — сказала Колетт. — Всего две недели прошло с тех ее снимков в бикини на яхте Доди. И все мы говорили, ну и шлюха.

Эл открыла бардачок и выудила «КитКат».

— Это на крайний случай, — возмутилась Колетт.

— Он как раз наступил. Я не смогла позавтракать. — Она мрачно грызла шоколад, ломтик за ломтиком. — Если бы Гэвин был принцем Уэльским, — спросила она, — как думаешь, ты бы приложила больше усилий, чтобы сохранить ваш брак?

— Наверняка.

Колетт следила за дорогой; рядом с ней Элисон через плечо любовалась Моррисом на заднем сиденье, он дрыгал короткими ножками и распевал попурри из патриотических песен. Когда они проезжали под мостом, на них сверху уставились полицейские, их лица плыли потными розовыми блинами над тускло фосфоресцирующими жилетами. Коротко стриженные парни — из тех, что обычно не прочь швырнуть кирпич в ветровое стекло, — сейчас потрясали в недвижном воздухе пучками гвоздик. Перед ними мелькнула драная серая простыня. На ней прописными алыми буквами, словно кровью девственницы, было накалякано: «ДИАНА — КОРОЛЕВА СЕРДЕЦ».

— Стоило бы проявить к ней побольше уважения, — поморщилась Элисон. — А не размахивать своим старым постельным бельем.

— Грязным бельем, — уточнила Колетт. — Она любила полоскать свое грязное белье… Все возвращается рано или поздно. — Милю или две они проехали в тишине. — В смысле, не так уж это все неожиданно. Ты ведь не думала, что она долго протянет? Ей не хватало стойкости. Будь она обычной женщиной, закончила бы как одна из тех шлюх, чьи руки и ноги находят в камере хранения, а голову — в мусорном баке в Уолтемстоу.

— Ш-ш-ш! — одернула ее Эл. — Не исключено, что она слушает. Она еще не ушла, знаешь ли. По крайней мере, постольку-поскольку дело касается меня — то есть нас.

— Как по-твоему, ты можешь получить сообщение от Доди? Ах да, я забыла, ты же не работаешь с нацменьшинствами.

У каждой эстакады они смотрели вверх. Толпы сгущались. На границе с Нортгемптонширом они увидели мужчину в кожаной куртке, размахивающего звездно-полосатым флагом. Автостопщики, пристроившиеся на съездах с магистрали, повязали черные ленты на рукава. Элисон подпевала Моррису, который затянул «Землю наших отцов». Она пыталась отыскать в себе лояльность — лояльность, сострадание, что угодно помимо банальной усталости при мысли о хлопотах, которые доставит ей Диана.

— Зато, — сказала Эл, — она боролась с противопехотными минами.

— Тоже мне подвиг, — фыркнула Колетт. — Куда все, туда и она. Я понимаю, если бы она боролась с… дельфинами.

Молчание повисло в машине, и только Моррис на заднем сиденье перешел к «Выкатывай бочку». Вертолет пронесся над головой, следя за практически пустой дорогой.

— Мы слишком рано, — сказана Колетт. — Нас не пустят в номер. Не хочешь остановиться пописать? Или позавтракать как следует? Справишься с жареной пищей?

Эл подумала, когда я проснулась ночью, мне было так холодно. Это от холода чувствуешь себя больной или из-за болезни тебя пробирает озноб? От таких дней хорошего не жди — тошнота, судороги, одышка, лихорадочный пульс, гусиная кожа и свинцовый цвет лица.

— Пять миль осталось, — сказала Колетт. — Ну так что, делаем остановку? Давай решай, да или нет?

Моррис немедленно перестал петь и начал умолять сделать привал. Он проявлял нездоровый интерес к мужским туалетам: когда он залезал обратно в машину после остановки на заправке, от каучуковых подметок его ботинок несло мочой и цветочным дезинфицирующим средством. Он любил слоняться вокруг припаркованных машин, откручивать колпаки с колес и катить их, как обручи, между ног возвращающихся автовладельцев. Он складывался пополам от смеха, когда его жертвы замирали, разинув рот, при виде металлических дисков, самовольно меняющих траекторию и с лязгом падающих в кучу одноразовой посуды у мусорных баков. Иногда он заходил в магазин и бросал на пол газеты или швырял порножурналы в корзинки респектабельных папаш, стоящих с отпрысками в очереди за гигантскими пачками чипсов. Он запускал лапу в развесные сладости и набивал ими пасть. Он хватал с полок с припасами в дорогу клетчатые коробки песочного печенья с шоколадной крошкой или традиционную дорожную помадку; потом жевал, плевался и орал, что это бабская хавка, и шел на парковку для грузовиков, где настоящие мужики хлебали крепкий чай. Он неизменно надеялся встретить кого-нибудь из знакомых, Айткенсайда, или Боба Фокса, или даже гребаного Макартура. «Хотя, если я увижу Макартура, — говорил он, — проклятый жулик пожалеет, что родился на свет, я зайду с той стороны, на которую он крив, и откручу ему башку». Он сновал среди грузовиков, запрыгивал на бамперы, чтобы отломать дворники; через просветы в фестончатых шторах подглядывал в номера, где татуированные водители храпели на подушках в цветочек и руки теребили одинокие мошонки. Ах ты, бедная малютка, глумился Моррис, и иногда мужчина стряхивал дремоту, рывком садился, и на секунду ему казалось, что он видел в окне желтое лицо с растянутыми в ухмылке губами, обнажающими желтые клыки, как у обезьяны за стеклом в зоопарке. Мне снился сон, говорил себе мужчина, мне снился сон, с чего бы это?

Истина заключалась в том, что он отчаянно нуждался в друге; разве это жизнь, отсиживаться в бабском царстве, где только и делают, что кудахчут да сочиняют рекламные листовки. «О, что бы нам такое нарисовать, — передразнил он, — цветочек, может быть, да, цветочек, розочку, еще неплохо бы голубя мира, как насчет голубя мира с розочкой во рту? — Потом вступает высокий невыразительный голос Колетт: — Клюв, Элисон, у птиц не рот, а клюв. — Снова Элисон: — Нет, клюв мне не нравится, лучше носик, должен у голубей быть носик? — И ворчание Колетт: — Может, ты и права». «Должен у голубей быть носик? — верещал он со спинки дивана. — Еще как должен, да мне весь этот сраный мир должен, я все знаю о долгах, Айткенсайд должен мне пони, чертов Билл Древкокач мне должен, я покажу ему Лебедя, блин, из Эйвона, я поставил за него два шиллинга в Донкастере чисто из вежливости, давай, говорит он, давай разделим выигрыш, Моррис, говорит он, если она придет первой, и она пришла, блин, первой, она летела, как будто за ней черти по пятам гнались, она сдохла через два часа в своем фургоне, ну и что, мне-то какое дело, где моя пятерка? А он и объясняет, ох, Моррис, проблема в том, что я мертв, проблема в том, что распорядитель скачек устроил расследование, проблема в том, что мой карман протерся до дыр, проблема в том, что монета, должно быть, выпала из кармана моих панталон и чертов Кид[31] зацапал ее, а я говорю, ну так беги за Кидом и переломай ему ноги, или я сам переломаю, а он говорит, проблема в том, что он тоже мертв и ног у него нет, а я говорю, Уильям, старина, кончай выпендриваться, переломай ему то, что от них осталось».

Когда он думал о долгах, в которые влез сам, о нанесенных увечьях и о том, что по праву принадлежит ему, то, взволнованный, бежал за Элисон — своей хозяйкой, своей госпожой. Эл, как правило, была на кухне, делала бутерброды. Он жаждал переложить на нее груз несправедливости, но она говорила ему, убирайся, Моррис, не трогай своими грязными лапами мой обезжиренный чеддер. Ему нужна была мужская жизнь, мужская компания, и он таскался по грузовым парковкам, размахивая руками, жестикулируя, стараясь отыскать своих приятелей, делая тайные знаки, как мужчина мужчине, мол, пора устроить перекур и почесать языком, я одинок, мне нужна компания, но это не значит, что я из таких. Чертов Древкокач был из таких, если хочешь знать, говорил он Элисон, а она отмахивалась, мол, кто? Ну, этот в панталонах, отвечал он. Да ладно, я не вчера родился, если кто так выставляет ляжки напоказ, он точно голубой. Да кто же, повторяла она, подбирая кусочек сыра пальцем, и он отвечал, да Древкокач же, он чертовски знаменит, ты наверняка о нем слышала, у него до хрена денег, он прогремел на весь свет, а что досталось мне? Он даже не вернул мою ставку. Зажал мои два шиллинга.

Так что он крутился между столиков в закусочной для дальнобойщиков, приговаривая: «Извиняй, парень, извиняй, парень, — он ведь не хотел показаться невежливым, — ты не видел тут Айткенсайда? Он водит грузовик в сорок две тонны, а на спине у него вытатуирована восточная плясунья, обзавелся ей в Египте, служил на заморской базе, наш Айткенсайд. А на бедре у него русалка, но ты не думай, я его бедра не видел, я не из таких, пойми меня правильно». Но как бы он ни пытался привлечь их внимание, сколько бы ни заглядывал им в лица, сколько бы ни встревал между ними и их обильными завтраками, они неизменно игнорировали его, третировали его, пихали его локтями и впадали в глухую несознанку. И безутешный Моррис брел наружу, на свежий воздух, пожирая украденную сосиску, и это они называют сосиской, это не сосиска, а говно американское, где это видано — сосиска без кожуры? И скользил средь цистерн и грузовиков на своих каучуковых подошвах, выкрикивая: «Айткенсайд, Макартур, вы здесь, ребята?»

По правде говоря, он собирался хорошенько избить их, после чего можно было пойти на мировую. Они ведь тоже были мертвы, но, по-видимому, жарились в аду на разных сковородках. А на грузовых парковках мертвых они пока не сталкивались. Он чесал подбородок, обдумывая свои грехи. Потом пробирался между машин, карабкался, отстегивал брезент, сдергивал мятую ткань, чтобы взглянуть на груз. Как-то раз глаза посмотрели на него, и эти глаза были живыми. Другой раз глаза посмотрели на него, и эти глаза были мертвыми, закатившимися и твердыми, как желтые мраморные шарики. Когда он видел глаза, то поспешно цеплял брезент на место. Если только трос не вырывался у него из рук. Такое случалось.

А эти глупые шлюшки, которые сейчас прихорашивались в женском туалете, он думал о них с презрением: ах, Колетт, не хочешь ли огурчик на тост? Ты у меня получишь огурчик, детка, мысленно обещал он. Но если он слишком долго болтался среди мужчин, если ему приходило в голову, что бабы могут уехать без него, сердце его угрожало вырваться из иссохшей груди: подождите меня! И он стремглав мчался обратно, насколько вообще мог мчаться, его ноги были переломаны в нескольких местах и плохо срослись, так вот, он мчался назад, со свистом ввинчивался — чертов центральный замок! — в воздухозаборник и плюхался на заднее сиденье, сопя, задыхаясь, сбрасывал ботинки, а Колетт — эта доска — жаловалась на запах. Он осторожно заползал и в его собственные ноздри: бензин, лук и потные мертвые ноги.

Если же его госпожи не успевали вернуться из туалета, он не сидел в одиночестве и не ждал их. Он проникал в другие машины, отвязывал детские сиденья, откручивал головы плюшевым зверушкам, висевшим на задних окнах, раскручивал плюшевые кости. Но когда новые шалости уже не шли на ум, он просто садился на землю, один, под колеса. Он жевал губу и тихо напевал себе под нос:

У Гитлера яйцо одно,

У Гитлера яйцо одно,

Ему мамаша откусила,

У Кэпстика нет и того.

Хозяйка не любит, когда я пою это, бормотал он. Наверное, она не любит, когда ей напоминают. Думая о старых добрых деньках в Олдершоте, он засопел. Конечно, она не любит, когда ей напоминают, конечно, она не любит. Он поднял взгляд. Женщины приближались, хозяйка катилась к нему, ее подруга подпрыгивала, трещала как сорока и крутила ключи от машины. Аккурат вовремя он скользнул на заднее сиденье.

Он устроился поудобнее. Спина Элисон окаменела, ноздри Колетт раздулись. Моррис беззвучно засмеялся: она думает, что не видит меня, но настанет время, и она увидит, она думает, что не слышит меня, но она услышит, она не знает, от меня ли это воняет, но ей не нравится думать, будто воняет от нее. Моррис приподнялся и испустил залп мощного капустного духа. Колетт повернула под знак съезда. Над придорожным мотелем болтался приспущенный флаг.

На развязке 23 перед ними втиснулся грузовик со снопами соломы. Сухие пучки летели им навстречу, по пустой серой дороге, назад, к югу. Утро затягивало облаками, небо мерцало холодом. Солнце, ухмыляясь, спряталось за тучу. Когда они свернули с М1 на А52, колокола возвестили окончание минуты молчания. В пригородах Ноттингема шторы были задернуты.

— Мило, — сказала Элисон. — Так уважительно. Так старомодно.

— Не будь дурой, — отозвалась Колетт. — Просто солнце мешает смотреть телик.


Они въехали на гостиничную парковку, и Колетт выпрыгнула из машины. На ее место скользнул призрак женщины. Она была маленькой, старой и бедной и, казалось, крайне удивилась, обнаружив себя за рулем автомобиля. Бабулька тыкала в приборную панель и повторяла, ух ты, это что-то новенькое, вы ими торгуете, мисс? Простите, простите, сказала она, вы знаете Морин Харрисон? Я всего лишь ищу Морин Харрисон.

Нет, добродушно отозвалась Эл, но непременно сообщу вам, если наткнусь на нее.

Дело в том, что Морин Харрисон была моей подругой, принялась объяснять маленькая женщина, дружба навек, знаете ли. Жалобная нотка прорезалась в ее голосе, бледная и ностальгическая, точно лунный свет в тумане. Морин Харрисон была моей подругой, понимаете, и я ищу ее уже тридцать лет. Простите, простите, мисс, вы не видели Морин Харрисон?

Эл вылезла на улицу.

— Это машина Мэнди, она тоже рано. — Эл огляделась. — А та — Мерлина. Похоже, Мерлен через «е» тоже здесь, боже мой, я вижу, его старый драндулет попал в очередную переделку. — Она кивнула в сторону блестящего новенького минивэна. — А на этом приехали белые колдуньи из Эгхэма.

Колетт достала вещи из багажника. Элисон нахмурилась.

— Я давно собиралась сказать. Давай-ка пройдемся по магазинам, если ты не против. Мне не кажется, что твоя спортивная сумка производит должное впечатление.

— Это дизайнерская вещь! — заорала Колетт. — Спортивная сумка? Да я с ней всю Европу облетела. Бизнес-классом.

— Дизайнерская? А вид такой, как будто ты ее на рынке покупала.

Пререкаясь, они отметились у портье. Номер оказался обычной коробкой на третьем этаже с видом на зеленые мусорные баки у черного хода. Моррис прошелся по комнате, обживаясь, безнаказанно засовывая пальцы в розетки. Из-за стены доносился ритмичный стук, Элисон сказала:

— Это, наверное, Ворон, практикует свою кельтскую сексуальную магию.

— А что с миссис Этчеллс, ее в итоге кто-нибудь подбросил?

— Сильвана отправилась за ней. Но она попросила, чтобы ее высадили в какой-то семейной гостинице в Бистоне.

— Деньжат не хватает, а? Ну-ну. Старая врунья.

— О, думаю, дела у нее в порядке, она много гадает по почте. Некоторые клиенты ходят к ней годами. Нет, она просто утверждает, что крупные отели слишком безликие, ей нравятся семейные дома. Ты же знаешь ее. Она гадает по чайным листьям и оставляет свою рекламку. Подкатывает к хозяйке. Иногда с нее даже не берут денег за постой.

Колетт вытащила пачку новых листовок Эл из коробки. Они выбрали бледно-лиловый цвет и текст, который гласил, что Элисон — «один из самых прославленных медиумов современной Британии». Эл из скромности возражала, но Колетт парировала, а что, по-твоему, я должна написать? «Элисон Харт, слегка известная в окрестностях А4»?


Расписание было следующим: обычная ярмарка сегодня вечером, в субботу, а завтра — грандиозное представление, избранные получат по сорок минут на сцене, в то время как остальные смогут принимать клиентов в боковых комнатах.

Место действия — старая начальная школа, следы насилия еще виднелись на обшарпанных кирпичных стенах. Шагнув за порог, Эл вздрогнула. Она сказала:

— Как ты знаешь, мои школьные годы счастливыми не назовешь.

Она растянула губы в улыбке и вприпрыжку поскакала между столами, сияя направо и налево при виде коллег на рабочих местах.

— Привет, Энджел. Привет, Кара, как дела? Это Колетт, мой новый помощник и партнер.

Кара, которая раскладывала Палочки скандинавской мудрости, подняла жизнерадостное личико.

— Привет, Элисон. Смотрю, ты ни на фунт не похудела.

Пошатываясь, вошла миссис Этчеллс с коробкой барахла в руках:

— Ох, ну и поездка! Что за день после прошлой ночи!

— У вас молодой любовник, миссис Этчеллс? — Кара подмигнула Эл.

— Я, знаешь ли, всю ночь провела с принцессой. Сильвана, дорогая, помоги мне оформить стол.

Сильвана, выгнув нарисованные карандашом брови и зашипев сквозь зубы, бросила пакеты и встряхнула алое покрывало миссис Этчеллс. В воздухе уже стоял запах масляных ламп.

— Лично я, — сказала она, — и словечка не услышала от Ди. Но миссис Этчеллс утверждает, будто была с ней и говорила о радостях материнства.

— Могу представить, — отозвалась Мэнди.

— Так это твоя помощница, Элисон? — Сильвана осмотрела Колетт, а затем — Элисон, оскорбительно медленно, как будто ей пришлось делать это по частям. Они злятся, подумала Эл, они думают, раз я завела Колетт, значит, я гребу деньги лопатой.

— Вроде да. Наверное, — произнесла она. — Мастерица на все руки, секретарь, бухгалтер, водитель, такие дела. На дороге одиноко.

— О да, одиноко, — согласилась Сильвана. — Кстати, если тебе не хватает компании на шоссе, могла бы заехать в Олдершот и забрать свою бабулю, а не вешать ее на меня. Это твоя новая реклама? — Она взяла листовку и поднесла ее к самому носу: медиумы не носят очков. — Мм,— промычала она. — Это ваша работа, Колетт? Очень неплохо.

— Я собираюсь сделать сайт Элисон в Интернете, — сообщила Колетт.

Сильвана бросила листовку на столик миссис Этчеллс и принялась водить руками вокруг Колетт, чтобы прощупать ее ауру.

— О боже, — сказала она и ушла.


Семь часов. По расписанию закрытие в восемь, но нынче повезет, если удастся смыться в половине девятого; уборщица уже ошивается поблизости, таскает пылесос взад-вперед по коридору. Но что же делать с клиентами — выставить, заморенных и зареванных, на улицу? Почти все они сегодня говорили о Ди; многие не выдерживали и рыдали, положив локти на стол, распихав талисманы пикси и крошечные медные кимвалы, чтобы выплакаться с комфортом. Она была совсем как я, она была мне как подруга. Да, да, да, соглашалась Эл, как и она, вы обречены на страдание, о да, да, да, я обречена. Вы любите развлечения, о да, я всегда любила танцевать. Я думаю о двух ее сыновьях, у меня тоже было бы два сына, если бы второй не уродился девочкой. Диана, как и я, была Рак по гороскопу, я родилась под знаком Рака, это значит, что мы в панцире, но внутри — мягкие, наверное, потому ее так и прозвали, а?[32] Я никогда об этом не думала, призналась Эл, но вы, вполне возможно, правы. Я думаю, ее сделали козлом отпущения. Она явилась мне прошлой ночью во сне в виде птички.

В их горе было что-то прожорливое, что-то злорадное. Эл не мешала им рыдать, соглашалась с ними, скармливала им их собственные слова и иногда повторяла «ну-ну»; ее взгляд блуждал по залу в поисках заговорщиков. Колетт бродила среди столиков и прислушивалась. Я должна попросить ее не делать этого, подумала Эл, по крайней мере, не так явно. Враждебность так и тянется за ней хвостом; лишь бы они не возненавидели меня, молилась Эл.

Дело в том, что среди экстрасенсов принято отсылать клиентов друг к другу, работать группками, делиться обязанностями, сильными и слабыми сторонами: увы, дорогая, сама я не медиум, но видите Еву вон там, в углу, помашите ей ручкой и скажите, что вы от меня. Они передают друг другу записки, от столика к столику — отборные лакомства, интимные подробности, чтобы производить впечатление на клиентов. И если по какой-то причине ты выпал из этого круга, тебя могут перестать рекомендовать, тебя могут выжить. Когда коллеги отворачиваются от тебя, дело дрянь.

— Да, да, да, — вздохнула она, поглаживая пятнистые ладони, которые только что читала. — Что ни делается, все к лучшему. И я уверена, что юный Гарри с возрастом станет больше походить на отца. — Женщина выписала ей чек за три услуги: хиромантию, хрустальный шар и общее ясновидение. Когда она отрывала его, последняя жирная слеза выкатилась из ее глаза и плюхнулась прямо на идентификационный код банка.

Женщина отошла, и другая клиентка на секунду задержалась у ее стола:

— Вы знакомы с ведической хиромантией или только с обычной?

— Боюсь, только с обычной, — призналась Элисон. Женщина фыркнула и пошла прочь. — Можете поговорить с Сильваной… — начала было Элисон, но осеклась.

В конце концов, Сильвана — обманщица; ее мать держала газетный ларек в Фарнборо, что довольно странно для человека, утверждающего, что его цыганские корни теряются во мгле оккультных традиций. Иногда клиенты спрашивали: «В чем разница между яснослышанием и чтением ауры, между тем-то и тем-то?» И Элисон отвечала: «В общем-то, никакой, дорогая, неважно, какой инструмент вы изберете, дело не в методе и не в технике, дело в том, насколько вы чувствительны к высшим сферам». Но чего ей на самом деле хотелось, так это перегнуться через стол и заявить, а вы знаете, в чем разница между ними и мной? Большинство из них ничего не умеют, а я — умею. И разница проявляется, говорит она себе, не только в результатах, но и в отношении, в поведении, в какой-то изначальной серьезности. Карты Таро, еще никому не послужившие сегодня, лежали у ее правой руки, горели сквозь алый шелк: Жрица, Влюбленные, Шут. Она никогда не касалась их грязными руками, никогда не открывала, не открыв прежде сердце; в то время как Сильвана устраивала перекуры между клиентами, а Мерлин и Мерлен посылали за чизбургерами, едва случалось затишье. Не стоит курить и жрать перед клиентами, дышать на них дымом поверх хрустальных шаров. Вот чему она должна научить Колетт — небрежный подход не годится, нельзя запихивать все в нейлоновую сумку, нельзя заворачивать розовый кварц в трусы. Нельзя носить инструменты в коробке из-под дюжины бутылок чистящего средства для туалета, нельзя убираться после ярмарки, запихивая все в пакет из супермаркета. И надо следить за лицом, за его выражением, каждый миг бодрствования. Она иногда замечала неосторожную гримасу на лице коллеги, после того как уходящий клиент уже повернулся прочь, — смесь глубокой усталости и скуки, маска профессиональной живости блекла, и из-под нее выплывали привычные алчные черты. Она давным-давно сказала себе, что клиентам не понравилась бы такая гримаса, и посему изобрела улыбку, сочувственную и задумчивую, которую намертво прибивала к лицу между чтениями; она и сейчас была на месте, эта улыбка.


Меж тем Колетт презрительно следовала по своему маршруту, любезно вытряхивая пепельницы или поправляя опрокинутых хоббитов, — что угодно, лишь бы наклониться поближе и прислушаться. Она подслушала слова Кары, Кары с остриженной головой, заостренными ушами, бабочкой-татуировкой: ваша аура — все равно что штрих-код, рассматривайте ее так. Итак, первая жена вашего мужа, не она ли та блондинка, которую я вижу? Я чувствую, что вы человек огромной внутренней силы и воли.

— Как насчет стаканчика кофе из автомата, миссис Этчеллс? — предложила Колетт, но бабушка Эл лишь отмахнулась от нее.

— Вам знакомы радости материнства, дорогая? Просто я вижу маленького мальчика в линиях вашей ладони.

— Вообще-то девочку, — возразила клиентка.

— А может, и девочку. А теперь, дорогая, только не поймите меня превратно и не тревожьтесь, но не стряслось ли с ней чего-то неприятного, так, ерунды какой, больничной койки я не вижу; больше похоже на то, что она, ну, например, упала и расшибла коленку.

— Ей двадцать три года, — холодно сообщила женщина.

— О, понимаю, — хихикнула миссис Этчеллс. — Должно быть, вы были очень юны, дорогая, когда познали радости материнства. И всего одно дитя, верно? Ни маленьких братиков, ни сестричек? Вы не хотели или не могли? Кажется, я вижу пустяковую операцию?

— Что ж, если ее можно назвать пустяковой.

— О, я всегда называю операции пустяковыми. Я никогда не говорю «серьезная операция». Нехорошо расстраивать людей.

Старая слабоумная попрошайка, мысленно произнесла Колетт. Что еще за «радости», что это за слово и что оно значит? Медиумы говорят, не ищите радость вовне, ищите ее внутри, дорогая. Даже Элисон соглашается с этим, когда выступает на публике; в интимной же обстановке, в Уэксхэме, по ее виду частенько можно сказать, что это безнадежное занятие. Отыщите радость в сердце своем — да с тем же успехом можно порыться в мусорных баках. Где же Бог, спросила она у Эл, где же Бог во всем этом? И Эл ответила, Моррис говорит, он никогда не видел Бога. Тот особо не появляется на людях. Но он говорит, что видел дьявола, он говорит, что на короткой ноге с ним и даже как-то раз обыграл его в дротики.

И ты веришь ему, спросила Колетт, и Эл ответила, нет, Моррис, он слишком много пьет, все плывет у него перед глазами и рука дрожит, сомневаюсь, что он вообще может попасть в мишень.


Субботним вечером отель устроил поздний фуршет для спиритической компании: сморщенные темно-коричневые куриные ноги, огромная запеканка на толстой картонной подставке, холодный салат с макаронами и лохань непонятной зелени, которую Колетт без энтузиазма поворошила ложкой. Ворон сидел, положив армейские ботинки на журнальный столик, и сворачивал одну из своих особых сигарет.

— Суть в том, есть ли у тебя «Гримуар Ансиары Сен-Реми»? Только в нем собрано сорок заклинаний, с подробными диаграммами и схемами вызова духов.

— Приторговываешь? — спросила Сильвана.

— Нет, но…

— Но имеешь процент с продаж, верно?

Ох, какие же они циники, подумала Колетт. Она воображала, что экстрасенсы, когда собираются вместе, говорят о — ну, о душах; что они делятся хоть частью своих потрясений и неизбывного страха, страха, который — если судить по Элисон — и есть цена успеха. Но теперь, взглянув на это сборище изнутри, она поняла, что все их разговоры о деньгах. Они впаривали друг другу инвентарь, сравнивали расценки, старались выведать новые уловки — «поверьте, это новая ароматерапия», говорила Джемма — и пополнить арсенал трюков и фокусов. Они встречались, чтобы обменяться жаргонными словечками, подхватить свежие термины: и почему они так нелепо выглядят? Зачем совать хрустальные висюльки в морщинистые уши, зачем выставлять на свет божий высохшие бюсты, к чему вся эта бахрома, бусы, платки на головах, накидки, лоскутное шитье и шали? Когда они на секунду забежали в номер перед ужином, чтобы освежиться, она попеняла Элисон:

— Тебе не нравится моя сумка — но ты видела своих друзей, видела, во что они одеты?

Шелка Элисон, отрез абрикосового полиэстера, сложенный на постели, ждал завтрашнего дня; в обычной жизни ее передергивало от прикосновения к нему — о да, она это признавала, — но что поделаешь, говорила она, ведь это часть сценического образа. С шелком, обернутым вокруг студийного портрета, ей перестает казаться, что она съеживается внутри собственной кожи. Он снижает чувствительность, чему она только рада; он — новая, искусственная шкура, которую она вырастила взамен родной, что каждый вечер сдирает с нее работа.

Но сейчас Колетт металась по номеру, ворча:

— Зачем вся эта безвкусица? Эти балаганные тряпки? Они что, надеются кого-то впечатлить? В смысле, когда видишь Сильвану, ты же не говоришь, о, смотри, цыганская принцесса, ты говоришь, смотри, вот идет высохшая старая шлюха с потеками автозагара на шее.

— Это — ну, не знаю, — сказала Эл. — Просто так принято, это игра.

Колетт уставилась на нее:

— Но это их работа. А работа — не игра.

— Конечно, ты совершенно права, в наши дни нет никакой необходимости одеваться как в цирке. Но все же, думаю, кроссовки медиумам подходят не больше.

— А кто носит кроссовки?

— Кара. Под платьем, — Эл с озадаченным видом встала, чтобы стянуть слой-другой одежды. — Я сама не знаю, что носить в наши дни.

Ее кредо — одевайся соответственно публике, так, как принято в этом конкретном городе. Немного «Егеря»[33] — их одежда ей мала, но аксессуары-то впору — идеальный вариант для Гилдфорда, в то время как вниз по шоссе, в Уокинге, тебе не станут доверять, если ты не оденешься безвкусно и крикливо. У каждого города на ее пути свои требования, и, углубляясь в страну, не стоит ожидать утонченности; чем дальше на север, тем больше одежды медиумов склонны намекать на примесь горячей средиземноморской или загадочной восточной крови, и сегодня, может быть, именно она не права, поскольку на ярмарке Эл ощущала себя отверженной, в некотором роде уцененной… та женщина, которая интересовалась ведической хиромантией…

Колетт сказала, что лучше всего надеть небольшой кашемировый кардиган, желательно черный. Но конечно, ни один небольшой кардиган Эл не подойдет, только что-то размером с бедуинский шатер, что-то огромное и жаркое, и когда она совлекла с себя этот покров, запах ее разнесся по комнате; душок монархического разложения больше не ощущался, но она попросила Колетт, предупреди меня, я не обижусь, если услышишь что-нибудь замогильное.

— В чем бы мне спуститься? — спросила она.

Колетт протянула ей шелковый топ, который для поездки был тщательно отглажен и завернут в бумагу. Ее взгляд упал на нейлоновую сумку, где по-прежнему томился ее гардероб. Может, Эл права, подумала она. Может, я слишком стара, чтобы одеваться в стиле сафари, — она поймала свой взгляд в зеркале, стоя за спиной у Элисон, чтобы расстегнуть ей жемчуг. Возможно, как помощница Эл, она может получить налоговый вычет на одежду? Этот вопрос она пока не прояснила в инспекции. Я над этим работаю, сказала она себе.

— Слушай, как насчет этой нашей книги? — Эл боролась с грудями; они пытались выскользнуть из лифчика, и она заталкивала их обратно пинками и щипками. — Может, стоит упомянуть о ней с помоста? Устроить рекламу?

— Еще рано, — возразила Колетт.

— Как по-твоему, долго еще?

— Бабушка надвое сказала.

Это зависит, пояснила Колетт, от того, как много бессмыслицы будет и дальше появляться на кассетах. Элисон настаивала на том, чтобы прослушивать все от начала до конца, на максимальной громкости; сквозь шипение, сквозь иноязычную тарабарщину на передний план иногда пробивались испуганные крики и свист. Эл сказала, что это старые души; я обязана выслушать их, объяснила она, раз уж они так стараются. Иногда они обнаруживали, что запись идет, хотя никто не включал магнитофон. Колетт была склонна винить в этом Морриса. А кстати, где…

— В пабе.

— Разве они открыты сегодня?

— Моррис найдет тот, что открыт.

— Не сомневаюсь. В любом случае, мужчины не потерпели бы, верно? Закрытия пабов из-за Ди.

— Ему достаточно проследить за Мерлином и Мерленом. Они легко найдут выпивку даже в… — Эл взмахнула рукавами. Она пыталась вспомнить название какой-нибудь мусульманской страны, но ничего не шло на ум. — Ты в курсе, что Мерлин написал книгу «Знаток Тота»? А Мерлен через «е» — «Дневник детектива-медиума»!

— Это мысль. Ты никогда не думала поработать на полицию?

Элисон не ответила; она смотрела сквозь зеркало, водя пальцем по выпуклостям лифчика под тонким шелком. Через какое-то время она покачала головой.

— Но это принесло бы тебе в некотором роде, как же вы это называете, официальное признание?

— Зачем оно мне?

— Ради известности.

— Да. Думаю, да. Но нет.

— В смысле, нет, ты не станешь этого делать? — Тишина. — Ты никогда не хотела послужить обществу?

— Пойдем уже, пока все не съели.


В половине десятого Сильвану, хнычущую и кидающую ядовитые взгляды на Эл, оторвали от бокала красного и уговорили отвезти миссис Этчеллс в ее гостиницу. Как только ее уломали, она вскочила и принялась звенеть ключами от машины.

— Вперед, — сказала она, — я хочу вернуться к десяти и посмотреть сводку с похорон.

— Ее повторят, — сообщила Джемма, и Колетт пробормотала, не удивлюсь, если ее будут повторять аж до самого Рождества.

Но Сильвана возразила:

— Нет, это совсем не то. Я хочу посмотреть вживую.

Ворон хмыкнул. Миссис Этчеллс приняла вертикальное положение и смахнула капустный салат с юбки.

— Спасибо, добрая душа, — сказала она, — если бы не ты, не пришлось бы мне спать сегодня в постели: хозяева закрывают дверь на ночь. Я была бы обречена бродить по улицам Бистона. Одна-одинешенька.

— Не понимаю, почему ты не остановилась здесь, как все, — сказала Кара. — Вряд ли в твоей гостинице намного дешевле.

Колетт улыбнулась; она договорилась о корпоративном тарифе для Эл, как если бы они представляли компанию.

— Спасибо, но я этого не приемлю, — отрезала миссис Этчеллс. — Я ценю индивидуальный подход.

— Это когда гостей оставляют на улице? — съязвила Колетт. — И что бы вы ни думали, — обратилась она к Сильване, — Олдершот вовсе не рядом со Слау. А вот вам как раз было по пути.

— Когда я вступила на сие поприще, — заявила Сильвана, — считалось немыслимым отказать в помощи человеку, который помог тебе встать на ноги. Бросить на произвол судьбы свою собственную бабушку.

Она умчалась прочь; когда миссис Этчеллс пошаркала за ней, из складок ее одежды на ковер выпала куриная кость. Колетт повернулась к Элисон и прошептала:

— Что она имела в виду, «помог встать на ноги»?

Кара услышала.

— Вижу, Колетт не из наших.

— Обучение, — пояснила Мэнди Кафлэн, — всего лишь обучение. Сидишь и смотришь. В кругу.

— Это и я могу. Зачем учиться-то?

— Да нет — Элисон, объясни ей. В спиритическом кругу. Чтобы узнать, есть у тебя способности или нет. Придет ли к тебе дух. Другие помогают тебе. Это непростое время.

— Конечно, все это относится только к медиумам, — добавила Джемма. — Например, если ты занимаешься обычной психометрией, хиромантией, лечением кристаллами, общим ясновидением, очищением ауры, фэн-шуй, Таро, гаданием по Книге перемен, то сидеть не надо. По крайней мере, в кругу.

— И как узнать, что у тебя есть способности?

— Ну, дорогая, ты должна это почувствовать, — начала было Джемма, но Мэнди сверкнула голубыми глазами и отрезала:

— По довольным клиентам.

— В смысле, если они не придут требовать назад свои деньги?

— Ко мне еще никто не приходил, — похвасталась Мэнди. — Даже ты, Колетт. Хотя, похоже, любишь повыступать. Надеюсь, ты не в обиде на мои слова.

— Послушай, Колетт — новенькая, — вмешалась Эл, — она просто спрашивает, она не хочет никого расстроить. Думаю, дело в том, Колетт, что ты, наверное, не понимаешь, что мы все — мы все смертельно устали, мы все не спали из-за Ди, не только я. Все мы на грани нервного срыва.

— Судьбоносный момент, — сказал Ворон. — В смысле, если кто-то из нас сможет отворить ей врата, ну, понимаешь, встать рядом с ней, помочь ей выразить то, что творится у нее в душе, рассказать о последних мгновениях… — Его голос стих, и он уставился в стену.

— Думаю, ее убили, — сказала Колетт. — Королевская семья. Иначе она окончательно испортила бы их репутацию.

— Но наступил ее час, — протянула Джемма, — наступил ее час, и ее призвали.

— Она была немного туповата, верно? — спросила Кара. — Завалила в школе все экзамены.

— О, надо отдать ей должное, — возразила Элисон. — Я читала, ей вручили награду за доброе обращение с морской свинкой.

— Однако это ведь не экзамен! Вот ты, например…

— Что, — поразилась Эл, — я похожа на человека, у которого жила морская свинка? Боже, нет, моя ма пустила бы ее на барбекю. У нас не было домашних животных. Только собаки. Но никаких домашних животных.

— Нет, — перебила ее Кара, выгнув бровь, — я имела в виду, вот ты, сдавала какие-нибудь экзамены, Эл?

— Я пыталась. Меня вносили в список. Я приходила. У меня был карандаш и все, что положено. Но в зале каждый раз начинался бардак.

— Меня не допустили к экзамену по биологии, — призналась Джемма, — за то, что я описала рисунок непристойными словами. Но я не виновата. Думаю, я и половины этих слов тогда не знала.

По комнате пробежал сочувственный шепот.

— У Колетт не было подобных проблем, — сказала Элисон, — она сдала экзамены, а мне так нужен рядом кто-то умнее меня. Колетт, мой партнер по работе… мой партнер, а не помощник… — понеслась она, но вдруг оборвала себя на полуслове и неуверенно засмеялась.

— Вы в курсе, что на одного человека в этом мире приходится тридцать три в ином? — поинтересовался Ворон.

— Правда? — переспросила Джемма. — Тридцать три там на каждого здесь?

В таком случае я на стороне мертвых, подумала Колетт.


Мерлин и Мерлен вернулись из паба: занудный мужской треп. Я использую «Зодиакальный предсказатель», неоценимая штука, да, он отлично идет на моем старом «Амстраде», на кой набивать карманы Биллу Гейтсу? Колетт наклонилась, чтобы наставить его на путь истинный, но Мерлен поймал ее под руку и спросил:

— Вы читали «Правду об Исходе»? Суть, в общем, в том, что на стене пирамиды обнаружили текст этой книги Библии. Оказывается, вопреки распространенному мнению, египтяне на самом деле заплатили израильтянам, чтобы те ушли. На эти деньги они соорудили Ковчег Завета. Нашли свитки, в которых написано, что Иисус был египтянином и происходил из рода фараонов. Поэтому в Мекке и ходят кругами. Как ходили когда-то вокруг Великой пирамиды.

— Неужели? Потрясающе, — отозвалась Колетт. — Вы мне глаза раскрыли, Мерлен, я всегда интересовалась этим вопросом.

— «Гора К-два. В поисках богов» тоже ничего. И «Утраченные рукописи Энки», обязательно купите. Энки — это бог с планеты Нибиру. Понимаете, они прилетели из космоса, им нужно было золото Земли, чтобы обогатить загибающуюся атмосферу их собственной планеты, ну вот они и увидели, что оно есть на Земле, золото, в смысле, поэтому им нужен был кто-то, чтобы его добывать, ну, значит, они и создали человека…

Эл словно всматривалась в даль; она вернулась в школьные годы, в экзаменационный зал. Хейзел Ли сидит напротив, теребит свой рыжий хвост, скручивает его в спираль, как ячменный леденец… и мятные конфетки, можно было сосать мятные конфетки, но не более того, курить нельзя: когда Брайан закурил, мисс Эдсхед метнулась к нему быстрее лазерного луча.

Все время письменного экзамена по математике мужчина шептал ей в ухо. Не Моррис, она поняла это по акценту, по общему тону и манерам, по тому, о чем он говорил и как рыдал: Моррис ведь плакать не умел. Мужчина, дух, он говорил почти неслышно, тужась и всхлипывая. Вопросы были по алгебре, она бездумно вставила несколько букв: a, b, х, z. Когда она добралась до пятого вопроса, появился этот тип. Он просил, найди моего кузена, Джона Джозефа, скажи нашему Джо, что у меня руки связаны проволокой. В мире ином, даже сейчас, он ощущал дикую боль там, где прежде были его ступни, и он надеялся, что она расскажет его кузену об этой боли: передай нашему Джо, передай ему, что во всем виноват тот ублюдок на «эскорте» со ржавым крылом, тот вечно простуженный мудозвон, он… и когда наконец передернули затворы ружей и ботинки мужчины словно потащили ее собственные ноги сквозь потертый линолеум экзаменационного зала, она отпустила карандаш на волю, так что когда мисс Эдсхед выхватила у нее листок и положила в общую стопку, на нем не было ничего, кроме тонких каракулей, похожих на извивы и петли проволоки, которой были связаны руки этого совершенно незнакомого человека.

— Элисон? — Она подпрыгнула — Мэнди схватила ее за руку и трясла, возвращая к реальности. — С тобой все в порядке, Эл? — Она бросила через плечо: — Кара, принеси ей чего-нибудь покрепче и куриную ножку. Эл? Ты вернулась к нам, дорогая? Это она тебя мучает? Принцесса?

— Нет, — ответила Эл. — Не она, а военные.

— Ах эти, — откликнулась Джемма. — Иногда от них просто житья нет.

— Со мной говорят казаки, — сообщила Мэнди. — Просят прощения. Ну, за свои деяния. За то, что рубили. Резали. Секли крестьян до смерти. Ужасно.

— Кто такие казаки? — спросила Кара, и Мэнди ответила:

— Крайне мерзкий вид конной полиции.

— Никогда не имел с ними дела, — заявил Ворон. — Я прожил несколько мирных жизней. Вот почему у меня такая хорошая карма.

Эл выпрямилась. Потерла раны на запястьях. Живи настоящим, сказала она себе. Ноттингем. Сентябрь. Вечер похорон. Без десяти десять.

— Пора спать, Кол, — сказала она.

— А посмотреть сводку?

— Посмотрим наверху. — Эл поднялась с дивана.

Она едва держалась на ногах. Усилием воли она заставила себя проковылять по комнате, но, пошатнувшись, смахнула юбкой бокал с низкого столика, и вино разлетелось алыми кляксами. Казалось, бокал кто-то швырнул со всей силы — и это не ускользнуло от женщин; хотя ускользнуло от Ворона, который грузно осел в кресле и едва ли вздрогнул от звона бьющегося стекла.

Повисла тишина. И Кара произнесла:

— Оп-ля.

Элисон озадаченно посмотрела через плечо: это я сделала? Она так и стояла вполоборота, у нее не было сил, чтобы вернуться и уделить внимание происшествию.

— Я приберу.

Мэнди вскочила, наклонилась и принялась ловко собирать осколки.

Джемма обратила свои большие коровьи глаза на Эл и сказала:

— Совсем вымоталась, бедняжка.

А Сильвана, которая как раз вернулась, неодобрительно фыркнула:

— Что такое, Элисон? Решила разнести гостиницу?


— Это так, — сказала Эл. Она каталась взад-вперед по кровати — пыталась почесать пятки, но все время натыкалась на прочие части тела. — Меня используют. Меня все время используют. Я вылезаю на сцену, чтобы они на меня пялились. Я должна испытывать вместо них то, что они не осмеливаются испытывать. — С легким стоном она ухватилась за лодыжку и перекатилась назад. — Я как, я что-то вроде… желтой газетенки. Нет, не то. В смысле, я там, в карманах их грязных душонок. Я по локти, я как…

— Ассенизатор? — предположила Колетт.

— Да! Потому что клиенты не хотят сами делать свою грязную работу. Они ищут того, кто сделает все за них. Они выписывают мне чек на тридцать фунтов и ждут, что я прочищу им канализацию. Ты говоришь, помоги полиции. Я скажу тебе, почему я не помогаю полиции. Во-первых, потому, что я ненавижу полицию. А во-вторых, знаешь, куда меня это заведет?

— Эл, я была не права. Ты не обязана помогать полиции.

— Дело не в этом. Я должна рассказать тебе почему. Ты должна знать.

— Вовсе нет.

— Должна. Или ты будешь снова и снова говорить об этом. Приноси пользу, Элисон. Приноси пользу обществу.

— Я не буду. Никогда больше не ткну тебя в это носом.

— Ткнешь. Ты из тех людей, Колетт, что не могут сдержаться. Я тебя не виню. Не критикую. Но ты все время тыкаешь, Колетт, да, не спорь, ты одна из самых великих тыкалок в мире. — Эл, хныча, расплелась и упала обратно на постель. — Где мой бренди?

— Ты уже достаточно выпила.

Элисон застонала.

— Ты не виновата, — великодушно добавила Колетт. — Надо было остановиться и пообедать. Или я могла принести тебе сэндвич. Кстати, я предлагала.

— Я не могу есть за работой. Карты откажутся говорить, если их испачкать.

— Ты это уже говорила.

— Никаких чизбургеров. Ни за что.

— Согласна. Гадость страшная.

— На шарах остаются отпечатки пальцев.

— А что поделаешь?

— Ты когда-нибудь напивалась, Кол?

— Нет, я вообще почти не пью.

— Что, никогда-никогда? Ты когда-нибудь, хоть раз ошибалась?

— Да. Но не в этом отношении.

Гнев Эл начал сдуваться. Ее тело тоже опало на гостиничную постель, словно теплый воздух утекал из воздушного шарика.

— Я хочу бренди, — тихо и кротко сказала она.

Эл вытянула ноги. Вдалеке, за подернутыми рябью контурами тела она увидела ступни. У нее на глазах они вывернулись наружу: суставы мертвеца.

— Иисусе, — сказала она и поморщилась.

Кузен Джона Джозефа вернулся и принялся шептать ей в уши: я не хотел, чтобы в больнице мне отрезали ноги, я б лучше умер прямо в поле, и пусть бы меня похоронили, лишь бы не жить без ног.

Она лежала и хныкала, глядя в темный потолок, пока Колетт не встала со вздохом.

— Ладно. Я принесу тебе выпить. Но лучше бы ты приняла аспирин и намазала ноги мятным лосьоном. — Она прогарцевала в ванную и взяла с полки над раковиной пластиковый стакан в полиэтиленовой упаковке. Проколола упаковку ногтями; как живая мембрана, она сопротивлялась, ее надо было содрать, и когда она потерла кончики пальцев друг о друга, чтобы сбросить пленку, и подняла стакан, в ноздри ей ударил спертый воздух, что-то уже бывшее в употреблении и не совсем чистое дохнуло на нее из стакана.

Она открыла бутылку бренди и налила на два пальца. Эл укуталась в одеяло. Из-под него торчали пухлые розовые ступни, отекшие и на вид горячие. Колетт шаловливо схватила Эл за большой палец и покачала его:

— Первый поросенок пошел на базар…

— Бога ради, мать твою! — заорала Элисон не своим голосом.

— И-и-и-звини! — пропела Колетт.

Рука Элисон прорвалась через кокон и вцепилась в стакан так, что у того стенки прогнулись. Элисон извернулась, прислонилась к спинке кровати и выдула полпорции одним глотком.

— Послушай, Колетт. Рассказать тебе о полиции? Рассказать тебе почему? Почему я не хочу иметь с ними дело?

— Полагаю, мне не отвертеться, — сказала Колетт. — Слушай, погоди секундочку. Сейчас…

— Ты знаешь Мерлена? — начала Эл.

— Погоди, — сказала Колетт. — Надо записать это.

— Ладно. Но поспеши.

Элисон допила бренди. Лицо ее немедленно вспыхнуло. Она откинула голову, и блестящие темные волосы рассыпались по подушкам.

— Ну что, ты готова?

— Почти, еще секунду — давай.


Щелк.

КОЛЕТТ: Итак, сегодня 6 сентября 1997 года, 10 часов 33 минуты вечера. Элисон рассказывает мне…

ЭЛИСОН: Ты знаешь Мерлена, Мерлена через «е»? Он говорит, что он детектив-медиум. Он говорит, что помогал полиции по всему юго-востоку. Говорит, они постоянно обращались к нему за помощью. И знаешь, где живет Мерлен? Он живет в доме на колесах.

КОЛЕТТ: И что?

ЭЛИСОН: Да то, что вот до чего доводит помощь полиции. У него даже нормального туалета нет.

КОЛЕТТ: Как трагично.

ЭЛИСОН: Ты смеешься, мисс Язва, но тебе бы это тоже пришлось не по вкусу. Он живет в пригороде Эйлсбери. И знаешь, каково это, помогать полиции?


Глаза Эл были закрыты. Она переживала — снова и снова — последние секунды жизни задушенного ребенка. Она вспомнила, как тонула вместе с машиной в водах канала, вспомнила, как очнулась в неглубокой могиле. Она на секунду задремала и проснулась, завернутая в одеяло, как сосиска в булочку; она пихала одеяло во все стороны, воевала за место и воздух, и она вспомнила, почему не могла дышать — потому что была мертва, потому что ее похоронили. Она подумала, я не могу больше об этом вспоминать, я на грани, на грани своего — и она шумно вздохнула и услышала щелк.

Колетт сидела рядом с ней и взволнованно приговаривала, о боже, Эл, склоняясь над ней. Дыхание Колетт касалось ее лица, пластиковое дыхание, не противное, но и не вполне естественное.

— Эл, у тебя что-то с сердцем?

Она почувствовала, как тоненькая, костлявая ладошка Колетт скользит под голову, приподнимает ее. Опершись на руку Колетт, она ощутила неожиданное облегчение. Она хватала воздух ртом, вздыхала, как новорожденный. Она распахнула глаза:

— Включай кассету.


Время завтракать. Колетт спустилась рано. Слушая голос Элисон на кассете — Эл плакала, как ребенок, говорила детским голоском, отвечая на призрачные вопросы, коих Колетт не слышала, — она обнаружила, как ее ладонь крадется к бутылке бренди. Глоток спиртного укрепил ее, но эффект был недолгим. Сейчас она чувствовала себя холодной и бледной, еще более холодной и бледной, чем обычно, и ее едва не вырвало, когда, войдя в столовую, она увидела, как Мерлин и Мерлен ковыряют черпаком в чане с тушеной фасолью.

— Ты как будто всю ночь не спала, — сообщила Джемма, пощипывая круассан.

— Я прекрасно себя чувствую, — огрызнулась Колетт.

Она огляделась по сторонам: свободного столика не было, а сидеть с парнями она не хотела. Колетт повелительно указала на кофейник, и официантка, подхватив его, заспешила к ним.

— Черный, пожалуйста.

— Ты не переносишь лактозу? — спросила Джемма. — Знаешь, соевое молоко очень даже ничего.

— Мне нравится черный кофе.

— А где Элисон?

— Причесывается.

— Я думала, это твоя работа.

— Я деловой партнер, а не горничная.

Уголки рта Джеммы опустились. Она заговорщически пихнула Кару локтем, но та разворачивала газеты в поисках фотографий с похорон. Вошла Мэнди Кафлэн. Глаза у нее были красные, губы поджаты.

— Еще одна не выспалась, — отметила Джемма. — Принцесса?

— Моррис, — сообщила Мэнди. Она раздраженно изучила ассортимент и кинула на стол банан. — Я всю ночь вела незримый бой.

— Чай или кофе? — поинтересовалась официантка.

— А крысиного яда у вас нет? — спросила Мэнди. — Ночью он бы мне пригодился для этого маленького ублюдка Морриса. Знаете, мне жаль Элисон, правда жаль, ни за какие шиши я не согласилась бы поменяться с ней местами. Но почему она не приглядывает за ним? Только я забралась в постель, как он уже тут как тут и пытается стащить с меня одеяло.

— Ты ему всегда нравилась, — заметила Кара, листая газету. — О-о-о, вы только посмотрите на бедного крошку, принца Гарри. Взгляните на его личико, дай ему бог здоровья.

— Дергал одеяло часов до трех утра. Думала, он ушел, вылезла из постели сходить пописать, а он как выпрыгнет из-за занавески и хвать грязной лапой меня за ночнушку.

— Да, он это любит, — поддержала Колетт. — Прятаться за занавесками. Элисон говорит, ее это очень раздражает.

Через секунду вошла зеленая Элисон, морщась.

— Бедненькая моя, — выдохнула Мэнди. — Вы только посмотрите на нее.

— Похоже, ты так и не сумела уложить волосы, — сочувственно произнесла Кара.

— По крайней мере, она не похожа на чертова эльфа, — отрезала Колетт.

— Чай, кофе? — спросила официантка.

Эл выдвинула стул и тяжело села.

— Потом переоденусь, — объяснила она свой вид. — Ночью мне было плохо.

— Слишком много красного, — сказала Джемма. — Ты ушла вдрызг пьяная.

— Слишком много всего, — возразила Эл.

Ее унылый взгляд опустился и застыл на тарелке кукурузных хлопьев, которую поставила перед ней Колетт. Она механически взяла ложку.

— Как мило, — отметила Джемма. — Она приносит тебе завтрак. Хотя утверждает, что не горничная.

— Не пора ли тебе заткнуться? — не выдержала Колетт. — Дай ей минутку посидеть спокойно и съесть что-нибудь.

— Мэнди… — начала Элисон.

Мэнди махнула рукой.

— Збуть, — сказала она со ртом, полным мюсли. — Еунда. Ты не иноата.

— Но я виновата, — настаивала Эл.

Мэнди проглотила. Она помахала рукой, словно сушила лак.

— Поговорим об этом позже. В конце концов, мы можем жить в разных отелях.

— Надеюсь, до этого не дойдет.

— Ты выглядишь совсем измотанной, — заметила Мэнди. — Я сочувствую тебе, Эл, правда.

— Мы не спали, говорили допоздна с Колетт. И другие люди встревали в наш разговор, те, кого я знала ребенком. И помнишь, я сказала, что военные мучают меня? Дело в том, что они прорвались и раздробили мне ступни. Пришлось выпить две таблетки анальгетика. Вырубилась только на рассвете. И тут пришел Моррис. Выдернул подушку у меня из-под головы и начал хвастаться прямо в ухо.

— Хвастаться? — не поняла Джемма.

— Насчет того, что он делал с Мэнди. Извини, Мэнди. Я не… в смысле, я ему не верю, ты не думай.

— Если бы он был мой, — заявила Джемма, — я бы изгнала его как беса.

Кара покачала головой.

— Знаешь, ты смогла бы контролировать Морриса, если бы окружила его безоговорочной любовью.

— Томатного сока, Элисон? — спросила Колетт.

Элисон покачала головой и опустила ложку.

— Думаю, сегодня опять будет сплошная принцесса.

— Рутина, — согласился Мерлин.

— Сплошные сопли и вопли, — поморщилась Эл. — Они вообще думают, каково нам? Вперед и фьють. Вниз головой в их дерьмо. Как туалетный ершик.

— Что ж, такова жизнь, Эл, — сказала Мэнди Кафлэн, а изумленная Кара уронила нож на цветную статью в «Дейли мейл» и испачкала маслом принца Уэльского.


Прошлым вечером, в субботу, первой картой Эл выложила валета кубков — символ ее бледной компаньонки, символ женщины, которая появилась в раскладе в виндзорском отеле «Олень и подвязка» в то утро, когда Элисон впервые увидела Колетт. Светлые волосы, бесцветные глаза с красными ободками, как у какого-нибудь маленького и суетливого домашнего зверька, к которому надо относиться с добротой.

Она посмотрела на клиентку, которая сидела перед ней и хлюпала носом. То, что Эл увидела в картах, относилось к ней самой, но никак не к этой женщине. Нельзя навязывать свою волю картам — они говорят лишь то, что сами хотят сказать. А вот и король мечей, перевернутый: возможно, как же там его зовут… Гэвин. Колетт жаждет, чтобы в ее жизнь вошел мужчина. Ночами Эл чувствует это, в квартире в Уэксхэме, тонкий шлейф желания за оштукатуренной стеной. Маленькие усердные пальчики Колетт в поисках одинокого наслаждения… Какой поворот судьбы привел Колетт ко мне? Я съехалась с ней для собственной выгоды, выгоды, пока неведомой даже мне самой, ради цели, которая со временем прояснится? Она прогнала эту мысль, вместе с сопутствующим ей чувством вины. Я не могу поступать иначе. Мне надо жить. Надо защищать себя. И если даже за ее счет… что с того? Что мне до Колетт? Если Мэнди Кафлэн предложит ей условия получше, она тут же рванет, задрав хвост, запихает пожитки в эту свою сумищу и умчится ближайшим поездом до Брайтона и Хоува. По крайней мере, надеюсь, что поездом. Надеюсь, она не сопрет мою машину.

Диана — королева кубков. Всякий раз, когда эта карта будет всплывать в раскладе, на этой неделе и на следующей, она будет обозначать принцессу, и горе клиентов будет вытаскивать ее из глубин колоды раз за разом. Уже появились первые сообщения о том, что ее видели, — принцесса выглядывала из-за плеча своего предка Карла I на портрете в Сент-Джеймсском дворце. Некоторые утверждают, что на призраке платье цвета крови. И все соглашаются, что на голове у нее диадема. Если хорошенько присмотреться, то можно увидеть ее лицо в фонтанах, каплях дождя, лужах на бензозаправках. Диана родилась под знаком воды, а значит, обладает сверхчувствительностью. Она из тех, кто медлит и капает, кто прибывает и убывает, кто вдыхает и выдыхает свои приливы, кто слезинка за слезинкой обрушивает потолки и промывает путь в камне.

Увидев гороскоп Колетт (любезно составленный Мерленом), Элисон вздрогнула.

— Неужели? — переспросила она. — Не говори мне, Мерлен. Я не хочу знать.

Чертовы воздушные знаки, сказал тогда Мерлен, ничего не поделаешь. Он нащупал руку Элисон своей влажной Рыбьей ладонью.


Воскресное утро: она гадает в боковой комнате, напряженная, и ждет своего выхода на помост в два часа. От клиентов все утро слышно примерно одно и то же. Диана, у нее были проблемы, у меня тоже проблемы. Думаю, она сама выбирала мужчин, но у нее это плохо получалось. Через час подобной болтовни Эл взбунтовалась. В голове всплыла фраза: «Бунт на „Баунти“».[34] Она поставила локти на стол, наклонилась к клиентке и сказала:

— По-вашему, принц Чарльз — неудачный выбор? Так вы бы на ее месте поступили иначе, а? Вы бы его отшили, верно?

Клиентка вжалась в кресло. Секунда — и на ее колени села старая знакомая, маленькая бедная женщина:

— Простите, мисс, вы не видели Морин Харрисон? Я ищу Морин вот уже тридцать лет.


В районе обеда она выскользнула перекусить. Разделила с Джеммой сэндвич с тунцом и огурцами.

— Если бы у меня были твои проблемы с ирландцами, — сказала Джемма, — я бы первым делом позвонила Иану Пейсли.[35] Каждый несет свой крест, мой, например, достался мне из девятой жизни, когда я отправилась в Крестовый поход. Так что любые беспорядки восточнее Кипра — и, честно, Эл, я в полном раздрае. — Ломтик огурца выпал из ее сэндвича, скользящая зеленая тень на белой бумажной тарелке. Она ловко проткнула его и закинула в рот.

— Дело не только в ирландцах, — сказала Эл. — Дело во всех.

— Я знала Сильвану, в той жизни. Конечно, она была на другой стороне. Сарацинским воином. Сажала пленников на кол.

— Я думала, это румыны сажали, — произнесла Эл. — Вообще, это многое объясняет.

— Ты ведь никогда не была вампиром? Нет, ты слишком добрая.

— Я видела сегодня парочку.

— Да, Ди вытащила их на свет. Вот уж по кому не скучали, верно?

Но Джемма не поведала, по каким признакам узнает вампиров. Она скомкала бумажную салфетку и бросила ее на тарелку.


Два двадцать. Она на помосте. Время вопросов.

— Я могу связаться с Дианой с помощью доски Уиджа?

— Я бы вам не советовала, дорогая.

— А моя бабушка часто ее использовала.

И где теперь твоя бабушка?

Она не сказала этого, не вслух. Она подумала: вот уж от чего боже упаси, вечер самодеятельности, Диану таскают туда и сюда и озадачивают тысячей крутящихся бокалов для вина. Молоденькие девчонки в зале вертелись и подпрыгивали на своих местах, не зная, что такое планшетка, — современное поколение, они не ждали ответа, они визжали, свистели и кричали.

— Это всего лишь старая настольная игра, — объяснила она. — Профессионалы планшеткой не пользуются. Ты раскладываешь буквы, стакан крутится и по буквам собирает слова. Ну, имена, знаете, или фразы, которые, как вам кажется, что-то значат.

— Я слышала, это может быть довольно опасно, — сказала женщина. — Баловаться с этой штукой.

— О да, баловаться, — согласилась Эл. Ее веселило, что клиенты используют это слово в качестве технического термина. — Да, вы же не хотите баловаться. Потому что стоит задуматься, кто может захотеть пообщаться с вами. Некоторые духи, я не хочу показаться невежливой, но они находятся на крайне низком уровне. Они шляются по миру, потому что им больше нечего делать. Они как трущобные дети, которые околачиваются у припаркованных машин, — никогда не знаешь, то ли они хотят взломать и угнать тачку, то ли спустить шины и поцарапать краску. Но зачем выяснять? Просто не следует ездить в трущобы! Вы же не стали бы приглашать этих детишек к себе домой? А ведь именно это вы делаете, когда балуетесь с планшеткой.

Она посмотрела на свои руки. Везучие опалы были непрозрачными, запотевшими, словно сочились влагой. Есть вещи, которые надо знать о мертвых, хотела она сказать. Вещи, которые вы просто обязаны знать. Например, не стоит включать их в списки борцов за любое правое дело, пришедшее вам на ум, — мир во всем мире или вроде того. Потому что они устроят бардак, да и только. Они ненадежны. Они подставят вас. Они не становятся порядочными только из-за того, что умерли. Люди правильно делают, что боятся привидений. Если человек был плохим при жизни, жестоким и злым, нет никаких оснований полагать, что после смерти он стал лучше.

Но она никогда этого не скажет. Никогда. Никогда не говори «смерть», если можешь этого избежать. И несмотря на то, что зрителей нужно напугать, несмотря на то, что они это заслужили, она никогда, общаясь с клиентами, ни словом, ни взглядом не намекнет на истинную природу мира за черной пеленой.


Около пяти, когда мероприятие подошло к концу и они, взяв сумки, спускались на лифте, Колетт воскликнула:

— Ну и ну!

— Что — ну и ну?

— Да твоя выходка за завтраком. Но об этом лучше не говорить.

Эл покосилась на нее. Теперь, когда они остались одни, а впереди — дорога домой, Колетт определенно выскажет все, что думает.

Когда они сдавали ключ портье, за спиной возникла Мэнди.

— Эл, все нормально? Тебе лучше?

— Будет лучше, Мэнди. Да, послушай, мне правда стыдно за поведение Морриса прошлой ночью…

— Забудь. Со всеми случается.

— Помнишь, что Кара сказала насчет безоговорочной любви? Думаю, она права. Но любить Морриса непросто.

— Не думаю, что, попытавшись полюбить его, ты чего-то добьешься. Просто надо умнее вести себя с ним. Полагаю, на горизонте никого нового?

— Я, по крайней мере, не вижу.

— Как раз в нашем возрасте иногда получаешь второй шанс — ну, сама знаешь, как это бывает с мужчинами, они бросают тебя ради молоденькой модельки. Так вот, я знавала пару медиумов, которые искренне сокрушались, расставаясь со своими проводниками, но для других, поверь мне, это божий дар — ты начнешь новую жизнь, с новым проводником, и не успеешь оглянуться, как дела пойдут в гору, а ты почувствуешь себя на двадцать лет моложе. — Она взяла Эл за руку. Погладила опалы своими матовыми розовыми ногтями. — Элисон, могу я быть с тобой честной? Как одна из самых старых твоих подруг? Пора тебе выбраться из колеса страха. Перескочить в колесо свободы.

Эл отбросила волосы с лица и мужественно улыбнулась.

— Звучит что-то слишком спортивно для меня.

— Просветления достигаешь шаг за шагом. Сама знаешь. Мне лично кажется, корень всех твоих бед — в раздумьях. Ты слишком много думаешь. Расслабься, Эл. Открой свое сердце.

— Спасибо. Я знаю, ты желаешь мне добра, Мэнди.

Колетт отвернулась от стойки, в руке — выписка с кредитки, пальцы теребят ремень сумки. Мэнди ткнула ногтем ей под ребра. Вздрогнув, Колетт подняла на нее глаза. Губы Мэнди сжались в тонкую розовую линию. Немолодая тетя, подумала Колетт, шея выдает.

— Присматривай за Эл, — сказала Мэнди. — У Эл настоящий дар, она особенная, и я с тебя шкуру спущу, если ты позволишь ее таланту довести ее до беды.


На парковке Колетт резво шагала вперед с нейлоновой сумкой наперевес. Элисон тащила свой чемодан — колесико отвалилось, — все еще прихрамывая из-за боли в раздробленной ступне. Она знала, что должна позвать Колетт на помощь. Но страдание казалось более уместным; я должна страдать, подумала она. Хотя понятия не имею почему.

— Сколько ты с собой набрала! — возмутилась Колетт. — Всего на одни сутки.

— Дело не в том, что я беру много вещей, — кротко возразила Эл, — просто моя одежда больше.

Она не хотела скандалить, не сейчас. У нее в животе что-то трепыхалось, и она знала, что это призрак пытается прорваться из мира иного. Сердце билось все быстрее и быстрее. Ее снова затошнило, едва не вырвало. Прости, Диана, сказала она, что рыгнула в твоем присутствии, а Колетт сказала — ну, она вообще-то ничего не сказала, но Эл видела, как она бесится из-за того, что Мэнди отчитала ее.

— Она просто советовала, — сказала Эл. — Она не хотела тебя обидеть. Мы с Мэнд столько пережили вместе.

— Пристегни ремень, — велела Колетт. — Надеюсь, доберемся засветло. Придется, наверное, где-нибудь остановиться, чтобы ты поела.

— Еще бы, блин, — согласился Моррис, плюхаясь на заднее сиденье. — Слушай, не трогай пока, мы еще не устроились.

— Мы? — переспросила Эл и обернулась.

Не сгущается ли воздух, не рябит ли, не волнуется, не происходит ли некое возмущение за пределами остроты ее зрения? Не пахнет ли гнилью и трухой? Моррис был в прекрасном расположении духа, фыркал от смеха и подпрыгивал.

— Здесь Дональд Айткенсайд, подбросим Донни, Донни, которого я давненько искал. Ты же знаешь Донни? Конечно знаешь! Мы с Донни не один пуд соли съели. Донни знал Макартура. Помнишь Макартура, а, давненько это было? И еще юный Дин. Дина ты, конечно, не знаешь? Дин у нас новенький, он никого не знает, впрочем, он знает Донни, но он не знает никого ни из армейской компании, ни из старого доброго бойцового клуба. Дин, познакомься с хозяйкой. Эта кто? Да, подружка хозяйки. Тощая как щепка, да? Ты бы стал? Нет, я бы нет, без шансов, я люблю, когда на костях есть немного мяса. — Он сипло заржал. — Я те вот что скажу, девочка, вот что тебе скажу, заскочи-ка на юг от Лестера, может, встретим Цыгана Пита. Цыган Пит, — объяснил он Дину, — он такой парень, когда ему не прет, хабарики на улицах подбирает, но только дай ему выиграть на собаках, и он при встрече сунет сигару тебе в нагрудный карман, такой он щедрый.

— У нас не получится заскочить на юг Лестера? — спросила Эл.

— Да раз плюнуть, — рявкнула Колетт.

— Слушай, не стоит ссориться с ним.

— С Моррисом?

— Конечно с Моррисом. Колетт, помнишь запись, помнишь какие-то мужчины прорвались?

— Военные?

— Нет. Забудь о них. Я о других, бесах, бесах, которых я когда-то знала.

— Давай не будем говорить об этом? Только не за рулем.


На заправке было тихо, все отдыхали после вчерашней суеты; уик-энд, конечно, выдался необычный — из-за Ди. Бесы повыскакивали из машины, галдя и вереща. Эл с тревожной миной бродила по ресторанному дворику. Она приподняла крышку нарочито грубой супницы и уставилась на суп, взяла несколько рулетиков с начинкой, развернула пленку и заглянула внутрь, чтобы проверить, что в них с другого конца.

— Как по-твоему, что в этом? — спросила она. Пленка была запотевшей, как будто латук надышал.

— Сядь, бога ради, — сказала Колетт. — Принесу тебе кусок пиццы.

Когда она вернулась, протискиваясь между столиками с подносом, то увидела, что Эл вытащила колоду Таро.

— Не здесь! — поразилась она.

— Я должна…

Алый шелк заскользил по столу и упал на колени только что севшей Колетт. Элисон достала первую карту. Задержала в руке на секунду, потом открыла. Молча она положила ее наверх колоды.

— Что это?

Это Башня. Сверкают молнии. Каменная кладка летит во все стороны. Языки пламени рвутся из бойниц. Обломки падают в пропасть. Обитатели Башни несутся к земле, вытянув руки и перебирая ногами. Земля обрушивается на них.

— Ешь пиццу, — посоветовала Колетт, — пока она не размякла.

— Не хочу. — Башню, подумала она, я ненавижу больше всего. Карту Смерти я еще выдержу. Но я не люблю Башню. Башня означает…

Колетт с тревогой увидела, как взгляд Эл затуманивается. Словно Эл — младенец, коего она отчаялась унять, чей рот она отчаялась наполнить; она взяла пластиковую вилку и ткнула в пиццу.

— Послушай, Эл. Попробуй кусочек.

Вилка погнулась о корку. Эл пришла в себя, улыбнулась, забрала у Колетт вилку.

— Может, оно и ничего, — сказала она тихо и натянуто. — Послушай меня, Кол. Когда выпадает Башня, это значит, что твой мир взлетает на воздух. Обычно. Но у нее может быть и, ну знаешь, более узкое значение. Ох, черт бы побрал эту штуку.

— Ешь руками, — посоветовала Колетт.

— Тогда заверни мои карты.

Колетт отпрянула. Она боялась прикасаться к ним.

— Все в порядке. Они тебя не укусят. Они тебя знают. Они знают, что ты — мой партнер.

Поспешно Колетт замотала Таро в алую ткань.

— Молодец. Просто кинь их в мою сумку.

— Что на тебя нашло?

— Не знаю. Вдруг поняла, что должна посмотреть. Бывает иногда. — Эл вгрызлась в кусок сырого на вид зеленого перца и какое-то время его жевала. — Колетт, есть кое-что, что ты должна узнать. О прошлой ночи.

— Твой детский голос, — произнесла Колетт. — Ты говорила с пустотой. Мне стало смешно. Но в какой-то миг мне показалось, что у тебя сердечный приступ.

— Не думаю, что у меня нелады с сердцем.

Колетт выразительно посмотрела на пиццу у нее в руках.

— Ну да, — сказала Элисон. — Но она меня не прикончит. Еще никто не умирал из-за куска пиццы. Подумай, ведь миллионы итальянцев живут себе припеваючи.

— Ужасные выходные.

— А ты чего ожидала?

— Не знаю, — сказала Колетт. — Ничего, наверное. Та карта — что ты имела в виду под узким значением?

— Возможно, это предупреждение, что среда, в которой ты находишься, больше не приемлет тебя. Неважно, что это: работа, любовные отношения — что угодно. Ты переросла их. Оставаться на месте небезопасно. А еще Башня — это дом. Так что, может, всего лишь пора переехать.

— Как, уехать из Уэксхэма?

— Почему нет? Это миленькая квартирка, но меня ничего с ней не связывает.

— И куда бы ты хотела перебраться?

— В какое-нибудь чистое место. Новое место. Дом, в котором до меня никто не жил. У нас получится?

— Новостройка — хорошее вложение денег. — Колетт отставила чашку кофе. — Я разузнаю.

— Я думала — ладно, слушай, Колетт, уверена, ты не меньше моего устала от Морриса. Не знаю, согласится ли он когда-нибудь, ну знаешь, выйти на пенсию — по-моему, Мэнди просто хотела меня утешить. Но нам было бы проще жить, если бы его друзья не приперлись.

— Его друзья? — тупо переспросила Колетт.

О боже, сказала себе Эл, как все это непросто.

— Он начал встречаться со своими друзьями, — объяснила она. — Не знаю, зачем ему это, но он явно скучал по ним. Он нашел парня по имени Дон Айткенсайд. Я его помню. У него русалка была на бедре. И еще Дин, этого впервые вижу, но мне не нравится, как он говорит. Он сейчас сидел на заднем сиденье. Прыщавый юнец. У полиции было досье на него.

— Правда? — У Колетт по коже побежали мурашки. — На заднем сиденье?

— С Моррисом и Доном, — Эл отодвинула тарелку. — А сейчас Моррис свалил искать того чертова цыгана.

— Цыгана? Но им не хватит места!

Элисон только печально посмотрела на нее.

— Они не занимают места, в привычном значении этого слова, — пояснила она.

— Да. Конечно. Просто ты так говоришь о них.

— Я не знаю, как еще о них говорить. Других слов у меня нет.

— Конечно, это ясно, но из-за этого мне кажется — в смысле, мне кажется, что они обычные парни, не считая того, что я их не вижу.

— Надеюсь, нет. Не обычные. В смысле, надеюсь, что стандартный мужчина несколько лучше.

— Ты не знаешь Гэвина.

— От него воняло?

Колетт помедлила. Она хотела быть справедливой.

— Не так сильно, как могло бы.

— Он ведь мылся?

— О да, в душе.

— И не… ну, не расстегивал одежду и не доставал свои причиндалы на людях?

— Нет!

— А если видел маленькую девочку на улице, то не поворачивался и не отпускал комментарии? Вроде «погляди, как она вертит своим маленьким задиком»?

— Ты пугаешь меня, Эл, — холодно сказала Колетт.

Я знаю, подумала Эл. К чему тыкать меня в это носом?

— У тебя очень странные фантазии. Как тебе только пришло в голову, что я могла выйти замуж за подобного человека?

— Ты могла и не знать. До замужества. А потом тебя ждал бы неприятный сюрприз.

— Я не стала бы женой такого человека. Ни на миг.

— Но у него ведь были журналы?

— Я никогда не заглядывала в них.

— В наши дни все есть в интернете.

Надо было порыться в компьютере, думала Колетт. Но тогда все только начиналось, технология делала первые шаги. Жизнь была как-то попроще.

— Он звонил в секс по телефону, — призналась она, — А однажды я сама позвонила, чисто из любопытства…

— Правда? И как это было?

— Говорят, подождите, мол, и пропадают на три часа. Тянут время, а денежки-то капают. Я бросила трубку. Я подумала, ну на что это может быть похоже? Просто какая-нибудь женщина будет притворяться, что кончает. Стонать, наверное.

— Ты и сама так можешь, — заметила Эл.

— Именно.

— Если мы переедем, то, может, удастся избавиться от них. Моррис останется, но я бы хотела стряхнуть с хвоста его друзей.

— Разве они не помчатся за нами?

— Переедем в места, которых они не знают.

— А карт у них нет?

— Да вряд ли. Думаю, они скорее похожи… похожи на псов. Идут по следу.


Моя руки в дамской комнате, она разглядывала свое лицо в зеркале. Надо уговорить Колетт переехать, убедить ее, что это разумно. И при этом не слишком перепугать. Прошлой ночью кассета ужаснула ее, но это было неизбежно. Для меня это тоже был шок, сказала она себе. Если Моррис нашел Айткенсайда, может, Кэпстик тоже неподалеку? Может, он притащит домой Макартура, поселит его в хлебнице или в ящике туалетного столика? Может, одним прекрасным утром она сядет завтракать и увидит, как Цыган Пит прячется под крышкой масленки? Вздрогнет ли она, когда Боб Фокс постучит в окно?

Переезжай, подумала она, авось, немного запутаешь их. Даже временная неразбериха может сбить их со следа. Они могут разбрестись, потерять друг друга на бескрайних пространствах мира мертвых.

— Эге-ге-гей! — заорал Моррис ей прямо в ухо. — Боб — твой дядя!

— Правда? — удивленно переспросила она. — Боб Фокс? Я всегда хотела иметь родственника.

— Черт побери, Эмми, — сказал Моррис, — она совсем тупая или как?


В вечер, когда они вернулись, Моррис прокрался в дом вместе с ними; остальные, его дружки, похоже, испарились где-то в Бедфордшире, между развязками 9 и 10. Чтобы удостовериться, она приподняла коврик на дне багажника и уставилась в холодное металлическое нутро: ни единой души. И чемодан вроде не потяжелел. Пока неплохо. Но выгнать их навсегда — это уже другой вопрос. Дома она принялась хлопотать над Колетт, советуя ей принять горячую ванну и посмотреть краткое изложение «Улицы Коронации» за неделю.

— Вряд ли покажут, — сказала Колетт. По всем каналам только освещение похорон. — Господи. Сколько можно. Ее ведь уже похоронили. Она не встанет из гроба. — Колетт плюхнулась на диван с миской хлопьев в руках, — Давай купим спутниковую тарелку.

— Давай, когда переедем.

— Или кабельное телевидение проведем. Что угодно.

Не унывает, думала Эл, карабкаясь по лестнице, или она просто забывчива? На заправке там, в Лестершире, лицо Колетт приобрело оттенок овсянки, когда до нее дошло, какой зверинец путешествует на заднем сиденье их машины. Но сейчас она пришла в себя и снова начала брюзжать по мелочам. Не то чтобы вернулся цвет лица, у нее никогда и не было этого цвета; но Эл заметила, что когда Колетт бывала напугана, она втягивала губы так, что те практически исчезали; в то же время глаза ее как бы западали, и розовые ободки вокруг них становились еще заметнее.

Эл осела на кровать. Она жила в хозяйской спальне. Колетт, переехав, втиснулась в комнатку, которую агент по недвижимости, продавая квартиру Эл, тактично описал как маленькую спальню на двоих. Хорошо, что у нее было мало одежды и ноль пожиток — или, если выражаться словами Колетт, сокращенный гардероб и минималистская философия.

Эл вздохнула, вытянула сведенные судорогой ноги, изучила свое тело на предмет спиритических болей и страданий. Некое существо щипало ее за левое колено, какая-то одинокая душа пыталась взять за руку. Не сейчас, ребята, попросила она, дайте мне отдохнуть. Надо, подумала она, привязать к себе Колетт. Вписать ее в документы на дом. Дать больше оснований остаться, чтобы она не смоталась в приступе хандры, или повинуясь порыву, или под давлением странных событий. У всех есть предел терпения; пусть она и отважна — непоколебимой отвагой человека, лишенного воображения. Я могла бы, подумала она, спуститься и сказать ей в лицо, как безгранично я ценю ее, приколоть к ее груди медаль, «Орден Дианы» (покойной). Эл выпрямилась. Но ее решимость угасла. Нет, подумала она, как только я увижу ее, она начнет меня бесить — сидит там боком, закинув ноги на подлокотник кресла, и болтает пятками в этих своих бежевых носочках. Почему она не носит тапочки? В наши дни делают вполне симпатичные тапочки. Что-то вроде мокасин, к примеру. На полу у ее кресла стоит миска, наполовину полная молока, в котором плавают солодовые хлопья. Какого черта она бросает ложку в молоко, когда решает, что наелась, так что брызги разлетаются по ковру? И почему все эти мелочи складываются в одно огромное раздражение? До того как я впустила в дом Колетт, подумала она, я верила, что со мной легко ужиться, что для счастья достаточно, чтобы люди не блевали на ковер или не водили к себе друзей, которые блюют. Я даже думала, что иметь ковер — уже здорово. Я казалась себе вполне мирным человеком. Возможно, я ошибалась.

Она достала из чехла магнитофон и поставила его на столик у кровати. Убавила громкость и перемотала кассету назад, чтобы найти прошлую ночь.


МОРРИС: Сбегай за пятком «Вудбайн»,[36] а? Спасибо, Боб, ты человек ученый, да еще и джентльмен. (Рыгает.) Черт. Не стоило мне жрать тот луковый пирог с сыром.

АЙТКЕНСАЙД: Луковый пирог с сыром? Иисусе, я как-то раз слопал такой, на скачках, помнишь, как мы отправились в Честер?

МОРРИС: О-о-о, да, еще бы! И у Цыгана был с собою винчестер, да? Честер-винчестер, вот мы уржались!

АЙТКЕНСАЙД: Я чуть не помер из-за этого пирога. Рыгал, мать его, три недели.

МОРРИС: Слышь, Дин, сейчас таких пирогов не стряпают. Помнится, Цыган Пит вечно говорил, жив буду, Донни, жив буду — не забуду. С ним со смеху можно было помереть. Слышь, Боб, ну ты как, собираешься за куревом?

АЙТКЕНСАЙД: «Вудбайн» больше не выпускают.

МОРРИС: Что, «Вуди» больше не выпускают? А почему? Почему нет?

АЙТКЕНСАЙД: И пяток купить больше нельзя. Теперь надо брать десяток.

МОРРИС: Что, покупать десяток, да еще и не «Вуди»?

МОЛОДОЙ ГОЛОС: Где ты был, дядя Моррис?

МОРРИС: В преисподней. Вот, блин, где.

МОЛОДОЙ ГОЛОС: Смерть — это навсегда, дядя Моррис?

МОРРИС: Ну, Дин, приятель, тебе решать, если придумаешь, как, блин, воскреснуть, то вперед и с песнями, мне по фиг, я и бровью не поведу. Если у тебя есть связи, используй их, мать твою. Я заплатил сотню фунтов, целую сотню бумажками одному знакомому парню, который пообещал мне новую жизнь. Я сказал ему, мол, только чтоб никаких там африк, слышь, че я говорю, я не хочу родиться черножопым, и он поклялся, что рожусь я в Брайтоне или в Хоуве, который рукой подать, рожусь в Брайтоне, свободный, белый, совершеннолетний. Ну, не совершеннолетний, но ты меня понял. И я подумал, неплохо, Брайтон на берегу, и когда я буду мелким, то буду дышать морским воздухом и все такое, вырасту сильным и здоровым, к тому же у меня всегда были приятели в Брайтоне, покажи мне парня, у которого нет приятелей в Брайтоне, и это окажется распоследний дрочила. В общем, этот гад забрал у меня наличные и смылся. Бросил меня на произвол судьбы, мертвого.


Элисон выключила магнитофон. Как же это унизительно, подумала она, как омерзительно и позорно жить с Моррисом, жить с ним все эти годы. Она обхватила себя руками и побаюкала. Брайтон, что ж, естественно. Брайтон и Хоув. Морской воздух, скачки. Если бы только она догадалась об этом раньше… вот почему он пытался забраться в Мэнди, тогда, в отеле. Вот почему не давал ей спать всю ночь, лапая и стаскивая одеяло, — не потому, что хотел секса, но потому, что планировал родиться заново, провести девять месяцев в ничего не подозревающем теле… гнусный, грязный проныра. Она легко представляла его в номере Мэнди, представляла, как он скулит, распускает слюни, унижается, ползая по ковру, тащится к ней на брюхе, выпятив вверх жалкий зад: роди меня, роди меня! Господь всемогущий, думать об этом невыносимо.

И очевидно — по крайней мере, теперь очевидно, — что Моррис не впервые пытался провернуть этот номер. Она прекрасно помнила тест Мэнди на беременность, в прошлом году, что ли? В ту ночь Мэнди позвонила ей: мне было не по себе, Эл, сильно тошнило, ну, не знаю с чего, но я пошла в аптеку, сунула тест в мочу и полоска посинела, Эл, я сама во всем виновата, я была ужасно неосторожна.

Недолго думая, Мэнди избавилась от него. Так Моррису и его сотне фунтов пришел конец. После этого не один месяц при встрече она говорила, слушай, я никак не могу понять, кто и где — может, когда мы отправились в тот кафе-бар в Нортгемптоне, кто-то подлил мне водки в коктейль? Они валили все на Ворона — за глаза, правда; Мэнди сказала, не стоит особо выяснять, ведь если Ворон упрется, скорее всего, окажется, что это был Мерлин или Мерлен.

Думать об этом было тяжело и противно. Эл восхищалась видом, с которым Мэнди встречала их, возможных отцов, на каждой спиритической ярмарке: подбородок выпячен вперед, взгляд холодный и проницательный. Но ее бы вырвало, если бы она знала, о чем сейчас думает Эл. Я не скажу ей, решила она. Она долгие годы была мне хорошей подругой и не заслуживает этого. Придется как-то держать Морриса под контролем, когда Мэнди будет поблизости; правда, один бог знает как. И за миллион фунтов никто бы не взялся выносить Морриса или любого из его дружков. Вы только представьте свои походы в женскую консультацию. Представьте, что скажут в детском саду.

Она снова включила кассету. Надо себя заставить, думала она, надо прослушать запись до конца: может, меня озарит, может, я догадаюсь, какие еще козни строит Моррис.


МОРРИС: Ну и какое же курево я могу получить?

ДИН: Самокрутку, дядя Моррис.

НЕЗНАКОМЫЙ ГОЛОС: Нельзя ли потише, пожалуйста? Мы на похоронах.

ДИН (робко): Можно, я буду называть тебя дядей Моррисом?..

НЕЗНАКОМЫЙ ГОЛОС № 2:…царственный сей остров… дивный сей алмаз в серебряной оправе океана…[37]

АЙТКЕНСАЙД: Эге-ге-гей! Да это же Древкокач!

МОРРИС: Зашил наконец долбаную дыру в своих долбаных штанах, а, Древкокач?

ДРЕВКОКАЧ: Вот розмарин — это для памятливости.[38]

Щелк.


Она узнала голоса из детства, она услышала звон пивных бутылок и болтовню военных, и кости, щелкая, вставали в суставы. Старая братва собирала себя по частям: корни и ветки, руки и ноги. Один Древкокач, казалось, не понимал, что происходит; и еще тот человек, который просил помолчать.

Она вспомнила ночь, давнюю ночь в Олдершоте, когда свет уличного фонаря лился на ее постель. Она вспомнила день, когда вошла в дом и вместо своего лица увидела в зеркале лицо незнакомого мужчины.

Она подумала, надо позвонить ма. Надо предупредить ее, что они так активизировались. В ее возрасте шок может убить.

Ей пришлось перерыть старую записную книжку, чтобы найти номер Эмми в Брэкнелле. Ответил мужчина.

— Кто это? — спросила она.

— А ты кто? — парировал он.

— Не шути со мной, парень, — сказала она голосом Айткенсайда.

Мужчина отложил трубку.

Она ждала. В ухе трещали помехи. Через минуту раздался голос матери:

— Кто это?

— Это я. Элисон. — И добавила ни с того ни с сего: — Я, твоя дочурка.

— Чего тебе надо? — спросила мать. — Чего ты меня достаешь, столько времени уже прошло.

— Кого это ты привела к себе домой?

— Никого, — ответила мать.

— Кажется, я узнала его голос. Это Кит Кэпстик? Или Боб Фокс?

— Не понимаю, о чем ты? Понятия не имею, что тебе напели. У людей язык что помело, ты это лучше меня знаешь. За собой бы лучше последили.

— Я только хочу узнать, кто снял трубку.

— Я сняла. О господи, Элисон, у тебя всегда были проблемы с головой.

— Трубку снял мужчина.

— Какой мужчина?

— Ма, не поощряй их. Если они заявятся, не пускай их в дом.

— Кого?

— Макартура. Айткенсайда. Ту старую банду.

— Да они все умерли, по-моему, — возразила ее мать. — Я сто лет о них не слыхала. Чертов Билл Древкокач, разве он не был их другом? Морриса и всех остальных. И еще тот цыган, который с лошадьми возился, как же его звали? Да, думаю, все они уже умерли. А было б здорово, если бы они заглянули. Веселые парни.

— Ма, не пускай их в дом. Если они будут стучать, не отвечай.

— Айткенсайд был больнодуйщиком.

— Дальнобойщиком.

— Одно и то же. У него всегда водились деньжата. Вечно всем делал одолжения. Подбрасывал кого надо, куда попросят, мол, одним трупаком больше, одним меньше, машина сдюжит. Тот цыган, Пит его звали, теперь у него есть дом на колесах.

— Ма, если они появятся, хоть кто-то из них, скажи мне. У тебя есть мой номер.

— Наверное, записала где-нибудь.

— Запиши еще раз.

Эмми подождала, пока она продиктует номер, и сказала:

— У меня нет карандаша.

Эл вздохнула.

— Ну так пойди и возьми.

Она услышала стук трубки, брошенной на стол. Жужжание, словно мухи кружат над мусорным ведром. Эмми вернулась и сообщила:

— Взяла карандаш для бровей. Правда, здорово придумала?

Она повторила номер.

— У Древкокача всегда была ручка, — сказала Эмми. — В этом на него можно было положиться.

— Ну что, теперь записала?

— Нет.

— Почему нет, ма?

— У меня нет листочка.

— Тебе что, не на чем писать? Ну блокнот-то у тебя должен быть.

— Пффф.

— Пойди и оторви кусок туалетной бумаги.

— Ладно. Только не злись.

Она слышала, как Эмми уходит, напевая: «Хотел бы я быть в Дикси, ура, ура…» Потом снова сплошное жужжание. Она подумала, мужчины пришли в спальню и уставились на меня, лежащую в кроватке. Ночью они забрали меня в густые заросли берез и сухого папоротника, что за полем, где паслись пони. Там, на земле, они произвели операцию, вырезав мою волю и вложив на ее место свою.

— Алло? — вклинилась Эмми. — Ты там, Эл? Я взяла в туалете бумагу, можешь повторить. Ой, погоди, карандаш укатился. — Пыхтя, Эмми наклонилась за карандашом.

Элисон почти не сомневалась, что слышит, как на заднем плане жалуется мужчина.

— Ну все, взяла. Давай.

Эл снова продиктовала свой телефон. Она чувствовала себя выжатой как лимон.

— А теперь объясни еще раз, — сказала мать. — Зачем я должна позвонить тебе, когда и если что?

— Если кто-то из них заглянет. Кто-то из старой шайки.

— Ах да. Айткенсайд. Что ж, думаю, я услышала бы его грузовик.

— Верно. Но что, если он больше не водит грузовик?

— А что с ним случилось?

— Не знаю. Я просто предположила, может, и водит. Он может просто так прийти. Если кто-то начнет стучать тебе в окна…

— Боб Фокс, тот всегда стучал в окна. Зайдет со двора да как стукнет в окно — я аж подпрыгивала. — Эмми засмеялась. — «Я тебя подловил», — говорил он.

— Да, в общем… звони мне.

— Кит Кэпстик, — не унималась мать. — Он был другим. Киф, так ты называла его, потому что не выговаривала «т», маленькая тупица. Киф Кэтсик. Конечно, ты не специально. Но его все равно бесило. Киф Кэтсик. Он тебя не раз шлепал.

— Правда?

— Он говорил, я с нее шкуру спущу, я ей покажу, где раки зимуют. Конечно, если б не Кит, тот пес перегрыз бы тебе горло. Зачем ты вообще пустила его в дом?

— Не знаю. Уже не помню. Наверное, хотела завести зверушку.

— Зверушку? Это были не зверушки. Это были бойцовые псы. О чем тебя предупреждали. О чем тебя сто раз предупреждали и что Кит пытался тумаками вколотить в твою тупую башку. Но у него ни черта не вышло, так? На кой ты открыла заднюю дверь? После этого ты таскалась за Китом как привязанная, после того как он оттащил от тебя пса. Наглядеться на него не могла. Называла его папочкой.

— Да, я помню.

— Он сказал, еще хуже, чем Кэтсик, то, что она зовет меня папочкой, я не хочу быть ее папочкой, я придушу мелкую кретинку, если она не отвалит. — Эмми хихикнула. — И придушил бы. Он, Кит, в свое время придушил кое-кого.

Пауза.

Эл прижала руку к горлу.

— Понятно. И ты бы хотела снова встретиться с Китом, так? С ним было весело, да? И всегда деньжата водились?

— Не у него, а у Айткенсайда, — уточнила мать. — Боже правый, девочка, у тебя вечно в голове все путается. Не знаю, узнала бы я Кита или нет, если б он заглянул сегодня. Вряд ли, после той драки-то, его так покалечили, что не знаю, признана ли бы я его. Я помню ту драку, как сейчас вижу — у старого Мака повязка на глазу, а я совершенно сбита с толку и не знаю, на кого смотреть. Мы не знали, за кого болеть, понимаешь? Понятия не имели. Моррис сказал, что ставит пятерку на Кита, он сказал, я лучше поставлю на кастрата, чем на одноглазого. Он поставил пятерку на Кита, ох, он не на шутку разозлился, когда тот проиграл. Я помню, как потом они говорили, что у Макартура, наверное, было лезвие в кулаке. Однако ты бы знала, гак? Ты все знала о лезвиях, маленькая сучка. Иисусе, как же я выпорола тебя, когда нашла те штуки у тебя в кармане.

— Нажми на стоп, ма.

— Что?

— Нажми на стоп и перемотай назад.

Она подумала, они вынули мою волю и заплатили матери за разрешение. Она взяла деньги и положила в ту старую треснутую вазу, которая стояла на верхней полке буфета, слева от печки.

— Эл, ты еще здесь? — спросила ма. — Я тут думаю, откуда нам знать, может, Киту подлатали лицо. В наши дни чудеса творят, верно? Он мог изменить внешность. Было бы забавно. Может, он живет за углом. А мы никогда и не узнаем.

Еще одна пауза.

— Элисон?

— Да… ты еще принимаешь таблетки, ма?

— Время от времени.

— Ты ходишь к врачу?

— Каждую неделю.

— А в больнице ты лежала?

— Ее закрыли.

— Деньги есть?

— На жизнь хватает.

Что еще сказать? Вообще-то нечего.

— Я скучаю по Олдершоту, — призналась Эмми. — Жаль, что я вообще переехала сюда. Здесь даже поговорить не с кем. Убогие людишки. Ни разу не веселилась с тех пор, как перебралась сюда.

— Может, тебе стоит чаще выходить из дома.

— Может быть. Да только не с кем, вот в чем беда. К тому же, говорят, в одну реку не войдешь дважды.

После долгой паузы, когда Эл уже собиралась попрощаться, мать спросила:

— Ну и как твои дела? Пашешь как пчелка?

— Да. Насыщенная неделя.

— Понятное дело. Из-за принцессы. Какая жалость, правда? Я всегда думала, что у нас много общего, у меня с ней. Много разных парней и печальный конец. Как по-твоему, у нее все было бы хорошо с Доди?

— Не знаю. Без понятия.

— Мальчики тебе никогда не нравились, а? По-моему, тебя от них тошнит.

— С чего ты взяла?

— Да ладно, сама знаешь.

— Нет, не знаю.

Она хотела сказать: «Я не знаю, но очень хочу узнать, хочу пролить свет, ты сказала мне немало такого, что я…», но Эмми перебила ее:

— Мне пора. Газ вытекает. — И положила трубку.

Эл уронила трубку на одеяло. Опустила голову на колени. Пульс колотится — на шее, в висках, на кончиках пальцев. Ладони покалывает. Давление подскочило, решила она. Меньше надо жрать пиццу. Она ощутила слабую, сочащуюся ярость, как будто что-то внутри ее треснуло и черная кровь потихоньку идет горлом.

Мне нужна Колетт, подумала она. Колетт защитит меня. Мне нужно сесть рядом с ней и уставиться в телевизор, неважно, что она смотрит, что бы она ни смотрела, все сгодится. Я хочу быть нормальной. Я хочу полчасика побыть нормальной, как все, насладиться сводкой с похорон, прежде чем Моррис опять заведет волынку.

Она открыла дверь спальни и вышла в небольшой квадратный холл. Дверь гостиной была закрыта, но хриплый смех сотрясал комнату, где Колетт, как она знала, шевелила пятками в носочках. Чтобы не слышать кассету, Колетт включила телевизор погромче. Естественно, совершенно естественно. Она хотела было постучаться. Но нет, нет, не стоит портить ей удовольствие. Эл повернула прочь. И тут объявилась Диана: вспышка в зеркале холла, проблеск. Через мгновение она превратилась в заметное розовое сияние.

Диана облачилась в подвенечное платье, теперь оно на ней висело — принцесса исхудала, а платье было мятым и каким-то драным, словно его протащили по галереям загробного мира, где хозяйство, понятное дело, ведется не лучшим образом. Она приколола к юбкам вырезки из газет, и они колыхались на потустороннем ветру. Диана сверялась с ними, задирая юбки и вчитываясь; но, по мнению Элисон, изрядно косила.

— Передай моим мальчикам, что я люблю их, — сказала Диана. — Моим мальчикам, уверена, ты знаешь, о ком я.

Эл не подсказывала ей: никогда нельзя уступать мертвым. Они будут приставать и надоедать, будут намекать и льстить, но нельзя поддаваться на их уловки. Хотят говорить — пусть говорят сами с собой.

Диана топнула ногой.

— Ты знаешь их имена, — обвинила она. — Ты, мерзкая маленькая вонючка, гадина. Вот засранство! Как же их зовут?

Так иногда случается с умершими: память покидает их почти сразу. Вообще-то это благословение Божье. Не стоит звать их, когда они решили уйти. Они не такие, как Моррис и компания, — они не пытаются вернуться, не хитрят и не строят планы возрождения, не висят на дверном звонке, не стучат в окно, не скребутся в твоих легких, не вылетают с дыханием.

Диана опустила глаза. Они закатились под голубыми веками. Ее накрашенные губы пытались нащупать имена.

— На кончике языка вертятся, — пожаловалась она. — Да ладно, какая разница. Скажи им, ведь ты же знаешь. Передай, что я люблю его… Корольку. И второму ребенку. Корольку и Кактамльку.

За ее спиной вспыхнуло ядовитое зарево, как будто пожар на химической фабрике. Она уходит, подумала Эл, она тает, превращаясь в ничто, в отравленный пепел на ветру.

— Итак, — сказала принцесса, — я люблю их, я люблю тебя, моя добрая женщина. И еще я люблю его… да кого же… погоди минутку. — Она задрала юбки и задумалась над веером газетных вырезок, перебирая их в поисках нужного имени, — Так много слов, — простонала она, затем хихикнула. Подол выскользнул из ее пальцев, — Что толку, все равно забыла. Я всех вас люблю! А теперь отвали и дай мне побыть одной.

Принцесса истаяла. Эл молча умоляла ее. Ди, останься. В комнате холодно. С щелчком включилась кассета.


ДРЕВКОКАЧ: Царственный сей остров…

МОРРИС: Царственный мой…


— Эл, ты опять включила кассету? — заорала Колетт.

— Я не специально, она сама…

— …потому что я не в силах это выносить.

— Она не нужна тебе для книги?

— Боже, нет. Мы не можем вставить это в книгу!

— И что мне с ней делать?


ДРЕВКОКАЧ: Сей второй Эдем…

МОРРИС: Царственный мой зад.


— Сотри ее, — крикнула Колетт.

Загрузка...