14

— Боже! Женщина! Дай мне объясниться, прежде чем клеймить! — практически прокричал в трубку Руслан, истратив все разумные доводы, что в порядке логичности заранее выстроились у него в голове от лучшего к худшему. — Один час! Я же не прошу невыполнимого?! Только один час и все!

— Зачем тебе это? — наконец спросила Тамара, поморщившись из-за того, что мужчина повысил тон.

Ее рассудок отказывался понимать мужскую настойчивость, а с другой стороны — она ей неимоверно льстила. Кому не понравится, если малознакомый парень после двух "случайных" встреч будет проявлять чудеса изобретательности и красноречия, лишь бы загладить проступок, который и в вину-то ему поставить нельзя, во всяком случае сама девушка не имела на это никакого права.

В ресторане с кем-то поругался — подумаешь, какая невидаль. Возможно, повел себя не красиво, так не с ней же, а с другой и в принципе, неизвестно по какой причине все так сложилось. Кто там прав или виноват Мара представления не имела, а всего увиденого по любому маловато для вынесения адекватного вердикта.

— Ты мне нравишься, Мара, и я не хочу, чтобы ты считала меня каким-то… — мужчина запнулся и несколько секунд молчал, — … м-м-м… гадом, — подобрав слово, устало выдохнул Надаров и мысленно поставил крест на успешности разговора.

Он уже и сам не понимал, на что надеялся, когда набирал номер. Что его не встретят с распростертыми объятьями, и так было ясно, особо ума не требуется, чтобы догадаться. Ее нежелание с ним видеться и разговаривать вполне ожидаемо и объяснимо. Странно бы было, сложись все иначе, а так — самое оно. Разумно!

"Ты мне нравишься", — эхом прошелестела девушка, немного растерявшись от прямолинейности Руслана.

Захотелось спросить — насколько сильно и надолго ли? Перед мысленным взором моментально возник образ другого мужчины, говорившего ей нечто подобное, вот только слишком мимолетным оказалось его "нравишься", и излишне надуманными чувства.

Чтобы избавиться от глупостей, лезущих в голову, Тамара прикусила губу — не помогло. Все в ней кричало, предостерегая, твердило, что такого не бывает, больно уж скоро он определился, не в меру резв и назойлив, но…

Мара тряхнула головой, отгоняя страхи, напоминая себе, что это давно прошло, с ним покончено, все в прошлом. Хватит жить этим — вспомнила она свой постулат, провозглашенный недавно, возведенный в ранг первого в списке обязательств подлежащих выполнению. Хватит, и это правильно!

— Хорошо, — после минутного молчания услышал Надаров и, не веря ушам своим, от неожиданности чуть было не выронил телефон.

— Что?

— Я сказала, хорошо, — твердо повторила Тамара, усмехнувшись.

"Кажется, его подкосило", — подумала девушка и продолжила.

— Жилая, шестнадцать, приезжай через полчаса. Поговорим. Но если после этого я не захочу с тобой видеться, ты оставишь меня в покое. Навсегда, — сразу предупредила она, чтобы потом не возникло недопонимания и лишних проблем. — Ясно?

— Ясно, — мгновенно согласился Руслан. — Уже еду.

— Приедешь, позвони. Я спущусь.

— Хорошо.

— Жду, — напоследок бросила Мара и отсоединилась.

* * *

— Объясни мне все! Я вижу, что ты понимаешь! — потребовала Вадома у матери. — Что происходит?

Попивающая чай Надья только губы поджала, не обращая внимания на требование дочери.

— Мама, я должна понять!

Устроившись за столом напротив женщины, девушка старалась поймать ее взгляд, но старая цыганка упорно избегала встречаться с вопрошающий взором своего ребенка, демонстративно изучая рисунок на клеенке.

— Дае, ты должна мне помочь, — Вадома попробовала зайти с другой стороны. — Я спрашивала совета у карт, но они отказываются отвечать. Мама, я запуталась.

Надья на секунду оторвалась от созерцания желтой чайной розы в обрамлении зеленых листочков, чтобы послать дочери предостерегающий взгляд, и вновь вернулась к своему занятию.

Вадома раздраженно вздохнула. Пока девушка раздумывала над тем, как вытянуть из матери что-либо определенное, ее пальцы сами собой нашли кромку широкого рукава и принялись теребить ткань, рассказывая всем желающим, что настроение у хозяйки не ахти какое.

— Тебе налить? — спросила Надья, направляясь к плите.

— Да, спасибо, — автоматически отозвалась дочь, даже не заметившая, как мать поднялась, настолько глубоко погрузилась в собственные думы.

— Забудь об этом, — посоветовала старушка, ставя чашку с дымящимся напитком перед девушкой. — Это не твоего ума дело.

— Почему? — тут же ухватилась за высказывание Вадома.

— Не твоего, и все, — отрезала Надья, не поддавшись на провокацию.

Вадома откусила кусочек печенья и запила его чаем, недоумевая по поводу материнского настроения. Надья редко бывала категоричной, скорее она во всем потакала и помогала единственной дочери, поэтому ее нынешний настрой сбивал девушку с толку.

— Я ничего не вижу, — принялась вслух размышлять юная цыганка, — Карты всегда мне отвечали, а сейчас молчат. С чего бы это?

— Они и не скажут тебе про нее. Можешь не пытаться, — "успокоила" дочь Надья. Вадома чуть не захлебнулась от такого "обнадеживающего" совета.

— Так я на нее и не пыталась, я на себя смотрела, — ответила девушка, окончательно дезориентированная.

— Как на себя? — переспросила женщина внезапно охрипшим голосом, устремив на дочь умоляющий взгляд, словно выпрашивая опровержения. Руки старой цыганки неожиданно затряслись так, что несколько капель коричневой жидкости выплеснулось на блюдце и пролилось на скатерть.

— Вот так, — раздраженно буркнула Вадома, не понимая, чего мать так перепугалась. — Мои вопросы остаются открытыми, типа разбирайся сама дорогая, — охарактеризовала свое видение ситуации девушка, недовольно хмуря брови.

— Дай я посмотрю.

Надья с максимальной аккуратностью поставила чашку с блюдцем на стол, стараясь сдержать нервную дрожь и скрыть ее от дочери. В глубине души женщина возносила молитвы, прося, чтобы ее предположение оказалась ошибочным, чтобы глаза ее увидели опровержение.

— Что? — Вадома непонимающе воззрилась на мать.

— Дай мне руку, — приказным тоном повторила женщина, пряча за ним клокочущий в глубине души страх.

— Ай, что ты там хочешь увидеть? Что-то новенькое? — излишне весело осведомилась девушка, припомнив, сколько раз они изучали ее ладонь. Вдоль и поперек исходили, ни одного живого места не осталось.

— Я кому сказала! — рявкнула мать, так что Вадома невольно подскочила на стуле.

Опешившая девушка, послушалась, и Надья, обхватив руку дочери изъеденными артритом пальцами, впилась в ладонь изучающим взглядом.

— И как? — с некоторой долей сарказма, поинтересовалась Вадома, наблюдая за сосредоточенным лицом родительницы и отчего-то чувствуя себя обиженной. — Много интересного?

Ответа не последовало, и только губы матери шевелились, что-то беззвучно повторяя.

— Дае? — девушка вновь начала нервничать. — Ма, ты чего?

Вадома попробовала вырваться из плена материнских рук, но так крепко держала.

— Да что такое? — не выдержав, воскликнула девушка.

— Ты оказалась втянута, — сказала женщина, оторвавшись наконец от изучения линий и посмотрев на дочь.

Если бы Вадома точно не знала, что это сказала ее мать, то ни за что не поверила бы. Голос Надьи потух, словно из него вытянули всю силу, он дрожал от несдерживаемых слез, скатывающихся по морщинистым щекам.

— Мама?!

Девушка вскочила со стула и, опустившись на колени возле материнских ног, сжала ее дрожащие руки в своих.

— Что такое? Не плачь, ма, пожалуйста.

— Я никогда не рассказывала тебе, почему покинула табор, — Надья горестно вздохнула. — Говорила, что ты чистокровная рома, но это не так.

— Что? — недоверчиво выдохнула Вадома, но старая цыганка не слышала вопрос. Ее взгляд блуждал где-то в прошлом, заново перебирая много лет сознательно подавляемые воспоминания, а с губ срывалась откровения, призванные объяснить дочери то, чего Надья всегда надеялась миновать.

— Мне было три, когда родители сосватали нас с Лачо. Мы тогда только осели и еще не приспособились к новой жизни. Лачо был младшим сыном баро (главный, старший — подразумевается цыганский барон) и моя семья очень гордилась этим. С десяти лет я росла в семье баро, помогая по хозяйству и занимаясь всем тем, чем положено заниматься молоденькой девушке, а еще обучалась у самой старой и почитаемой шовихани (гадалка, колдунья). Я подавала надежды, — голос женщины дрогнул, а глаза на мгновенье закрылись, словно это воспоминание причиняло ей боль. — За несколько месяцев до свадьбы я возвращалась от Бахт и встретила двух молоденьких гаджи (нецыганка), чуть старше меня. Они хотели погадать и искали того, кто может это сделать. И я — глупая — решила, что отлично справлюсь сама.

Надья замолчала, задумавшись, а Вадома, проглотив любопытство, наблюдала за матерью, не решаясь потревожить.

Так, в абсолютной тишине они просидели несколько минут, затем с тяжелым вздохом женщина продолжила.

— Я получила от них кольцо в оплату, и нагадала любви, жениха и счастья — все как положено, а на самом деле ничего не смогла прочитать по ее руке. Она была такая же, как у этой девушки — запутанная, бессмысленная, — старуха усмехнулась над собственными словами, — Я никому ничего не сказала, а через три дня пришел он. Ругался, обвинял в воровстве, говорил, что в пойдет в милицию, что нам запретят тут селиться, и совсем не слушал оправданий баро.

Надья вновь замолчала, и на это раз Вадома не выдержав, тихонько спросила:

— И что?

— Я пошла за ним, когда он уходил. Долго кралась следом, боялась, что заметят, но нет. А потом попросила не доносить на нас, и протянула злополучное кольцо. Он взял, а через несколько дней вернулся, и потребовал у баро меня.

Вадома ахнула, не смогла сдержаться, настолько невероятной ей казалась вся эта история, настолько неправдоподобной.

— Да, — отозвалась мать на изумленный выдох дочери. — Он был партийным работником, и мог доставить табору множество неприятностей, поэтому на сэндо (одно из названий цыганского суда) было решено отдать меня. Он поселил меня в этой квартире, и все пять лет, что я жила с ним на моей руке были такие линии, как у тебя сейчас.

Надья высвободила свои руки из рук дочери и провела кривым пальцем по нежной ладошке, очерчивая линию жизни.

— Ты стала зависимой, Вадома, — с горечью выговорила мать. — Так же, как я когда-то. Сейчас ты ничего не решаешь.

* * *

Руслан уже много лет не позволял себе экстремальной езды. С тех пор, как Надаровы старшие — родители Руслана и Альфии — погибли в дорожно-транспортном происшествии, зафиксированном в сводках ГИБДД и проафишированном по всем центральным каналах, нынешний оперуполномоченный долго не садился за руль автомобиля.

Когда они с сестрой по воле случая вмиг осиротели, оперативник навсегда распрощался с желанием полихачить и повыпендриваться на дороге. Даже на работе в случае необходимости "бесшабашной" езды — будь то погоня или банальный срочный вызов — Надаров категорически отказывался садиться за руль. При таком раскладе его место — место пассажира, и точка.

Все в Управлении знали об этом. Сперва смеялись, прикалывались, шушукались за спиной, потом смирились или же поняли, Руслан не вдавался в подробности. Мотивы сотрудников его интересовали в последнюю очередь, главным было то, как чувствовал он сам.

Сейчас же, дважды пролетев на красный, подрезав ни в чем не повинного водителя "шахи" на повороте (наверняка его обматерившего), он сам с себя диву давался, что все еще в состоянии выкинуть нечто эдакое, казалось уже забытое, но, на проверке, все также живущее в крови.

Два квартала Надаров миновал закрепившись за "мигалками", а когда Скорая свернула во дворы, стал изображать "зайца", бросаясь из стороны в сторону, местами выскакивая на встречку, лишь бы не стоять на месте и не терять драгоценное время.

Полчаса на то, чтобы добраться с одного конца города на другой — задача практически невыполнимая, но мужчина решил во чтобы то не стало занести ее в число личных рекордов, лишь бы не опоздать на встречу.

Руслан понимал, что второго шанса — дубль два в квадрате — ему по любому не дождаться, так что приходилось рисковать, чем он и занимался. Втиснувшись "третьим лишним" на светофоре, Надаров показал всем известную комбинацию пальцев владельцу Хаммера, раскорячившемуся на две полосы, и даже получил некоторое удовольствие от собственной наглости: не все же им пальцы "веером" растопыривать.

Газанув на желтом, он сорвался с места, чтобы успеть проскочить следующий "красный", после которого ему налево и самую малость поплутать среди дворов до места назначения. GPS на экране мобильника мигающей точкой отслеживал путь передвижения до зеленого "итого", осталось каких-то несколько метров, так же как и несколько делений на секундомере, безучастно отсчитывающим "раз, два, три", намекая, что до десяти остался мизер, означающий, что он опоздал.

Когда Руслан въехал во двор по адресу улица Жилая дом шестнадцать, с губ мужчины сорвался самый настоящий стон облегчения: "Успел"! Сорвав сотовый с приборной панели, Надаров вышел в режим набора звонков и, не глядя, набрал номер той, к которой спешил.

"Видела бы меня Альф, порадовалась", — прорвалась шальная мысль на поверхность воспаленного гонкой сознания, и оперативник не смог сдержать улыбки, догадываясь, что сестра, узнав об этом, пустилась бы в пляс, изображая Кармен. Он так и слышал оголтелый визг, летящий по комнатам: "зацепило".

— Я на месте, — все, что смог выдать Надаров, когда Тамара взяла трубку.

На большее оперуполномоченного не хватило. Нервы сказывались, расшатались хуже некуда.

Чтобы там не думала лелеемая половина человечества, как ты не стебалась над "сильным" полом, Руслан готов был признать — и где-то в глубине души уже признавал — свою слабость пред единственной девушкой; слабость неподдающуюся контролю, как бы глупо это не звучало.

— Отлично. Уже иду. — Слова, пролившиеся бальзамом на свихнувшееся сердце оперативника, играющее с ребрами в бадминтон и подспудно ожидающее отказа.

— Хорошо, — Руслан заставил себя отключиться, усилием воли вдавил палец в нужную кнопку.

Зажав телефон в руке, он уговаривал себя не расплющивать хрупкий пластик, оставить его "жизнь" в покое, понимая, чем ближе желаемое, тем горше на душе.

Надаров бредил и признавал это, но несмотря ни на что, шел дальше.

Загрузка...