Хьелль Ола Даль ЧЕТВЕРТЫЙ ПОД ПОДОЗРЕНИЕМ

Есть время и убить, и вновь создать,

Есть время для трудов и дней тех рук,

Что пред тобой вопрос на стол роняют,

Час — для вас, и час — для нас,

И час для тысячи шатаний…

Пока не взял я в руки чашку и печенье.

По комнатам женщины — туда и назад —

О Микеланджело говорят.

Т. С. Элиот. Песнь любви

Дж. Альфреда Пруфрока[1]

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ПА-ДЕ-ДЕ

Глава 1

Двое мужчин остановились в дверях. Скорее бы уходили! Франк Фрёлик прыжком преодолел две последние ступеньки, прошел мимо них через подворотню и вышел на улицу. Они не обратили на него внимания. Он подумал: «Они должны были среагировать. Почему они этого не сделали?» Сунув руки в карманы куртки и опустив глаза, он зашагал дальше. За витриной рыбного магазина человек наполнял льдом пластиковый контейнер. Франк быстро оглянулся через плечо. Ни один из двоих не смотрел ему вслед. Они по-прежнему перебирали четки. Один что-то сказал, и оба дружно расхохотались.

Заскрипела ржавая ячейка велостоянки. Какая-то женщина заталкивала туда свой велосипед. Пройдя мимо коробок с нарисованными овощами, она открыла дверь магазина Бадира. Звякнул колокольчик, и дверь за ней закрылась.

Франку Фрёлику показалось, будто в животе шевельнулся дикий зверь. Неужели покупательница? Только ее сейчас не хватало! Никаких покупателей здесь сейчас быть не должно.

Он выскочил на проезжую часть. Машина резко затормозила. Водитель следующей машины, который чуть не врезался в первую, нажал на клаксон. Франк Фрёлик побежал. Миновав велосипед, ящики с грибами, виноградом, салатом и перцами, он заскочил в магазин, в котором пахло как в погребе: гнилыми яблоками и прогорклым маслом.

Кроме той женщины, в торговом зале никого не было. С корзинкой на сгибе локтя она медленно шла между стеллажами с продуктами. За кассовым аппаратом тоже никого. Занавеска в проеме за кассой едва заметно колыхалась. Покупательница была небольшого роста, в джинсах и безрукавке. Ее черные волосы были собраны в хвост. На одном плече висел небольшой рюкзачок. Не сняв перчаток, она вертела в руках какую-то консервную банку, читая этикетку.

Франк Фрёлик находился в двух метрах от нее. Покосившись налево, он заметил в окне полицейскую машину. Началось!

Он прыгнул на женщину и повалил на пол. Через полсекунды завизжали тормоза. Через прилавок перескочил один из тех двоих, с четками. Только теперь у него в руках вместо четок оказался пистолет. Прогремел выстрел — зазвенело бьющееся стекло. Опрокинулась витрина с сигаретами и табаком. Раздался еще один выстрел, и затем наступил полный хаос: выли сирены, кто-то отрывисто отдавал приказы. Слышался топот многих ног. К общему шуму добавлялся звон разбиваемых дверей и окон. Женщина лежала под ним не шевелясь. Их засыпало сигаретными пачками. На вид ей можно было дать лет тридцать; от нее пахло духами. Сверкали ее синие, похожие на сапфиры глаза. Франк Фрёлик с трудом отвел от них взгляд и сразу заметил ее руки. Как зачарованный он следил за тонкими пальцами в кожаных перчатках, которые механически собирали валявшиеся вокруг сигаретные пачки и заталкивали их в рюкзачок. Вдруг он понял, что все стихло. Из-за разбитого окна и распахнутой двери в помещении возник сквозняк.

— Фрёлик! — послышался голос, усиленный мегафоном.

— Я здесь!

— Покупательница не пострадала?

— Нет.

— Так вы — полицейский… — прошептала женщина и откашлялась.

Фрёлик кивнул и медленно приподнялся, освобождая ее.

— Значит, сейчас не самое лучшее время для того, чтобы что-нибудь подтибрить?

Он помотал головой, снова зачарованно наблюдая за тем, как она своими маленькими ручками вынимает сигареты из рюкзака. Он поднялся.

Они стояли и смотрели друг на друга. Она была красива хрупкой, эфемерной красотой. И еще он не мог отвести взгляд от ее губ.

— Извините, — буркнул Фрёлик. — Вы не должны были здесь оказаться. Вас не имели права пускать в магазин. — Она продолжала молча смотреть на него. — Кто-то напортачил. Вы не пострадали?

Она покачала головой и опустила руки. Лишь теперь он оглянулся и хорошенько рассмотрел все вокруг. Он услышал звяканье наручников, которые надевали на запястья двух арестованных. Кто-то из них разразился проклятиями. «Вот до чего дошло, — подумал он, — я полагаюсь на других».

— Позвольте узнать, как вас зовут? — ровным тоном спросил он.

— Я сделала что-то плохое?

— Нет, но вы оказались на месте преступления. Теперь вы — свидетельница.


Наступила осень. Дни становились короче, а ночи — длиннее. Но за работой он ничего не замечал. Преступления следовали одно за другим: мелкие и крупные кражи, убийства, самоубийства, разбой и домашнее насилие. Вся жизнь представлялась чередой злодеяний. Одни оставляли зарубки в душе, другие быстро забывались. Долгий опыт приучил его подавлять тяжелые воспоминания. За работой страстно мечтаешь об отпуске: например, о том, как хорошо бы летом провести недельки две на каком-нибудь греческом острове. Да что там лето — хотя бы поехать на выходные в Данию. Дания совсем близко, рукой подать. Надо только купить билет на паром. В отпуске можно пить, кричать, смеяться. Можно спать с женщиной, которая смеется как надо — низким грудным смехом, у которой ласковые глаза и которая обожает остроносые туфли. Но до отпуска еще далеко, и дни проходят, как сменяющие друг друга слайды — картинки, что мерцают перед тем, как исчезнуть. Какие-то западают в душу и некоторое время вспоминаются, но в конце концов тоже забываются.

Нельзя сказать, чтобы он часто вспоминал ее. Или все-таки вспоминал? Да, время от времени перед ним маячили ее сапфировые глаза, а внутри все сжималось, когда он представлял, как она лежала под ним на полу в магазине. А еще он иногда думал о преступнике, которого сейчас медленно, но верно перемалывали жернова судебной системы. Вскоре ему предъявят обвинения и осудят за организацию контрабанды мяса и сигарет, оказание сопротивления сотрудникам полиции, поведение, угрожающее общественному порядку, нелегальное владение оружием и так далее. Скоро он отправится за решетку отбывать срок, но вначале придется дождаться, пока освободится место в камере. В одном Франк Фрёлик был абсолютно уверен: ту женщину он больше никогда не увидит.

Это случилось как-то в дождливый день в конце октября. Сгущались сумерки, холодный ветер продувал улицу Гренсен в центре Осло. Ветер хватал прохожих за одежду. Происходящее на улице напоминало картины Мунка: расплывчатые тени людей, вжимающих голову в плечи и старающихся спрятаться от проливного дождя. Люди сбивались в группки, прятались под зонтами. Те, у кого зонтов не было, засовывали руки в карманы и торопливо переходили улицу, стараясь спрятаться под каким-нибудь карнизом или навесом. Мокрый асфальт скрадывал остатки дневного света; в лужах, скопившихся между трамвайными рельсами, отражался неоновый свет рекламных объявлений. У Франка Фрёлика закончился рабочий день. Он проголодался и потому отправился в кафе «Норрёна», где пахло горячим шоколадом со сливками. Ему тут же захотелось шоколада, и он встал в очередь, но уже у кассы изменил решение и спросил, какой сегодня «суп дня».

— Итальянский. Минестроне! — Служащая кафе с как будто приклеенной к лицу кислой миной вяло махнула рукой.

Он взял горячий суп, булочку и стакан воды. Выбрал столик у окна, сел и стал смотреть в окно, на людей, спешащих по улице Гренсен с поднятыми воротниками. Какая-то женщина закрыла лицо от ветра лацканами куртки. Дождь усиливался. Свет от фар и сверкающих неоновых вывесок отражался на стенах домов. Люди на улице походили на детей, съежившихся от громкого голоса, звук которого доносился откуда-то сверху.

— Здравствуйте!

Франк Фрёлик положил ложку и обернулся. В лице женщины почудилось что-то знакомое. «Ей лет тридцать», — решил он. Черные волосы выбивались из-под шерстяной шапочки, надетой чуть набекрень, как берет. На бледном лице выделялись ярко-алые губы, а брови, резко поднятые вверх, напоминали две перевернутые буквы V.

«Какая красавица», — подумал он. Она неплохо смотрелась бы на черно-белом рекламном плакате сороковых годов. Ей очень шли длинная облегающая шерстяная юбка и короткая куртка. Одежда подчеркивала фигуру: бедра, талию, плечи.

— Торггата, — сказала она, склонив голову и как будто досадуя на его бестолковость. — Сигареты «Мальборо», «Принс»…

Тогда он вспомнил: глаза и особенно губы. Они изгибались каким-то особенным образом, придавая ей некую ранимость. Но складочки в углах рта говорили о том, что она старше, чем показалось ему вначале. Он посмотрел ей в глаза, ища в них прежний сапфировый блеск, но ничего не смог разглядеть. Должно быть, подумал он, синеву убивает свет, резкий неоновый свет. А в магазине Бадира, наверное, были обычные лампы…

— Вы отпустили меня.

Внезапно он почувствовал неловкость и попытался как-то отделаться от этого чувства. Суп он почти доел, а расплатился заранее. Неожиданная встреча выбила его из колеи; в подсознании заворочалось что-то темное. Наверное, нужно было как-то отделаться от нее, но он ничего не предпринял. Она стояла довольно близко к нему и смотрела прямо в глаза. Поворачиваться к ней спиной было бы невежливо.

— Ну и что? — ответил он. — Вы не сделали ничего предосудительного.

— Вы правда так думаете?

— А что?

— Я взяла три пачки «Мальборо» и батончик «сникерса».

Он отодвинул миску с недоеденным супом.

— Тогда, значит, вы — воровка.

— Вы ведь все видели, да?

— Что — видел? — Он надел куртку и похлопал по карманам, проверяя, на месте ли бумажник.

— Вы видели меня.

На долю секунды ее слова смутили его. Что значит «он ее видел»? Она могла бы выразиться и по-другому, но за последней фразой крылся недвусмысленный намек, который он не мог не уловить. Она пыталась представить себя не только объектом, стоящим его внимания, но и его должницей. Оказывается, он кое-что для нее сделал, и теперь у них есть общая тайна.

— Мне пора идти, — сказал Фрёлик. — Всего хорошего… — Он остановился и задумался. Как ее зовут? Она ведь, кажется, тогда представилась. Он даже запомнил… И тут как раз ее имя всплыло в памяти. — Приятного вам вечера, Элизабет, — попрощался он.

Выйдя на улицу, Франк Фрёлик немного постоял на месте, пока за спиной сходились стеклянные раздвижные двери. Ветер поутих, но все еще лило как из ведра. Застегивая куртку, он поежился, словно стряхивая неловкое положение, в которое только что попал, и быстрым шагом преодолел несколько метров, отделявших его от спуска в метро. В подземке он, как всегда, погрузился в транс. Воздух был спертый; пахло мокрой одеждой, осенью и гриппом. Пожилые дамы, не снимая кожаных перчаток, вытирали носы; мужчины возводили глаза к небу, мысленно моля Господа избавить их от очередной ангины в душной толпе, где каждому наплевать на ближнего своего.

Он забился в угол, прислонился к влажному, запотевшему стеклу и вышел из транса только на станции «Манглеруд». Когда поезд начал тормозить на подъезде к станции «Рюэн», разомкнулись двери, похожие на металлические губы, он вылез из угла и подошел поближе к дверям. Они словно выплюнули его наружу. Наверху, на улице, ливень превратился в первый осенний мокрый снег. Мокрый асфальт на Кольцевой дороге отражал свет автомобильных фар, который затем пожирала темнота. Он поднимался в гору, а мимо на скорости проносились машины.

У двери что-то неожиданно привлекло его внимание: необычная тень, шорох? Он остановился, вгляделся. Свет от уличного фонаря у заправочной станции падал точно на нее, очерчивая ее силуэт желтым. Она стояла неподвижно. Он стоял неподвижно. Оба напряженно следили друг за другом. Она засунула руки в карманы короткой куртки, ее лицо скрывалось в тени. Волосы каскадом ниспадали ей на плечи, свет уличного фонаря окружал ее шерстяную шапочку своеобразным нимбом. Он узнал короткую курточку и длинную юбку.

Они оказались в темноте одни — больше никого не было. Где-то вдали ехали машины. Жужжал уличный фонарь. Он решительно направился к ней. Она не пошевелилась, только следила за ним взглядом.

Наконец он увидел ее лицо и прочел в глазах такую силу, что не описать словами. Противостоять ей молча оказалось сложно.

— Вы преследуете меня?

— А вам этого не хочется?

От ее слов у него перехватило дыхание.

Наконец она опустила глаза и сказала:

— Вы видели меня.

Снова те же слова.

— Ну и что? — недоумевал Фрёлик.

Они стояли почти вплотную. Он чувствовал ее теплое дыхание на щеке.

Она взяла его за руку. Он понял, что не может ни о чем думать. Он словно окаменел. У нее были тяжелые веки и длинные загнутые вверх ресницы, влажные от дождя. Ее дыхание, словно туман, струилось сквозь полуоткрытые губы, лаская его щеки, прежде чем рассеяться. Когда она заговорила, ее слова тоже ласково коснулись его лица.

— Что вы сказали? — Вот и все, что он сумел выдавить из себя.

Его губы находились всего в нескольких сантиметрах от ее губ, когда она едва слышно прошептала:

— Я не забываю тех, кого целую…

Тогда он осторожно высвободил руки и обхватил ладонями ее узкое лицо.

* * *

Перед тем как уйти, она долго стояла в душе. Он лежал в постели на спине, прислушиваясь к журчанию воды.

Когда она закрыла за собой входную дверь, было четыре утра. Тогда он встал и пошел в ванную. Постоял, прижавшись лбом к кафельной плитке, нежась под водой, которая ласкала ему плечи. И все время вспоминал прошедшие часы. Как он нависал над ней. Как она не отводила взгляда, а ему не хватало воздуха — сначала на то, чтобы вдохнуть, потом, наоборот, чтобы выдохнуть. Он вспоминал переливающиеся капельки пота между ее грудями, которые ритмично поднимались и опускались. Она тоже задохнулась от желания — огромного, дикого, ненасытного. Такое желание оставляет после себя чувство вины и стыда. После такого делают аборты, или растят детей без отца, или узнают, что заразились СПИДом… Он вспоминал, как она больно обхватила его плечи, впившись ногтями. Она хотела еще и еще, но осеклась, заметив в его глазах искру, которая символизировала обратный отсчет.

Прижимаясь лбом к холодному кафелю, Франк Фрёлик размышлял… Он включил горячую воду на полную мощность, чтобы вода обжигала его. Вспомнилась странная татуировка у нее на бедре, когда она оседлала его, усевшись задом наперед. Стоило ему освежить в памяти ее позу, как он снова возбудился, почувствовал острое желание повторить: если бы она сейчас вернулась, он повалил бы ее на пол прямо здесь, в ванной, или овладел ею на столе. И его невозможно было бы остановить.

* * *

Подобные мысли напоминают вирус. Рано или поздно они проходят, но не скоро, а спустя какое-то время. Рано или поздно проходит все. Три дня, может, четыре, неделя — и жаркие воспоминания ослабляют хватку. В конце концов организм словно немеет и начинает функционировать как обычно, радуясь, что все закончилось.

Прошло шесть дней. Фрёлик вернулся в форму. Но вдруг пискнул мобильник, лежащий на столе. Пришла зсэмэска. Он прочел ее. Эсэмэска состояла из одного слова: «Приходи!»

Он механически вбил в базу номер отправителя и запросил имя. Вскоре телефон снова пискнул. Из справочной прислали сообщение с именем и адресом. Он прочел: «Элизабет Фаремо».

Франк Фрёлик выпрямился. По спине побежали мурашки. Он поднял руку. Пальцы не дрожали. А все-таки Элизабет его перехитрила. Он-то думал, что выздоровел, вышел сухим из воды, справился с общей интоксикацией. А оказывается, ничего подобного. Он снова как в лихорадке и не в состоянии соображать. Превратился в сгусток энергии. Как будто под кайфом. И все из-за одного слова!

Фрёлик долго смотрел на маленький телефон с подсвеченным дисплеем. Словно откликнувшись, телефон в его руке завибрировал. Зазвонил. На дисплее высветился уже знакомый номер.

— Здравствуй, Элизабет! — сказал он, сам удивившись четкости своего голоса.

Две секунды молчания. За это время в голове пронеслось: «Пусть знает, что я ее вычислил. Ведь ей прекрасно известно, какое действие она на меня оказывает. Ей прекрасно известно, что она без труда может завести меня. У меня поднялась температура, едва я увидел присланное от нее сообщение». Раздался нежный голос, по которому он так тосковал последние дни:

— Ты где?

— На работе.

— Где?

— В полицейском управлении, в Грёнланне.

— Вот как…

Фрёлик понял, что должен что-то сказать. Он откашлялся, но не успел набрать воздуха, как Элизабет снова подала голос:

— У тебя перерыв не скоро?

— Который сейчас час? — Он посмотрел на то место над дверью, где всегда висели часы. Несколько недель назад их сняли; из стены торчали только два проводка.

— Понятия не имею. Наверное, скоро обед.

— Куда мне за тобой заехать?

— Ты на машине?

— Да.

— Буду ждать на Лизе-Кристофферсен-пласс, у стадиона «Вольслёкка».

— Через десять минут.

Фрёлик не мог думать. В голове не осталось места ни для чего, кроме образов: она изогнулась, подставляя ему округлые бедра, черные волосы разметались по подушке… И еще он видел прямой взгляд ее сапфировых глаз.

Он накинул куртку, сбежал по лестнице, вышел на улицу. Завел машину и тронулся с места. Который час? Он понятия не имел. Сейчас ему было наплевать на все на свете. Только бы не сбить пешехода. Он прибавил газу. Когда он повернул на Ставангергата, она вдруг появилась, словно из ниоткуда, и зашагала ему навстречу по тротуару. Он затормозил. Она молча села. С ней в машину проник запах конца осени, духов и пастилок от кашля.

Фрёлик сосредоточился на боковом зеркале. Несмотря на идущий от нее сладкий аромат, дыхание у него не прерывалось. Удивляясь своему самообладанию, он сосредоточенно смотрел в зеркало. Дождавшись, пока ряд освободится, включил поворотник и тронулся с места, постоянно чувствуя на себе ее взгляд. Ему показалось, что она удивленно смотрит на его бесстрастный профиль. Элизабет повела плечами, освобождаясь от коричневой кожаной куртки на меху. Наконец, когда они проехали поворот на Нюдален, она нарушила молчание:

— Разве ты не рад меня видеть?

Фрёлик украдкой покосился на нее. Она была похожа на кошку. Огромные синие глаза с большими зрачками, кошачий взгляд… Пульс у него участился. Кровь застучала в висках. Но он не снимал маски.

— Конечно рад!

— Ты ничего не говоришь.

Она накрыла рукой его руку, лежащую на рычаге переключения передач. Он покосился на ее пальцы, потом перевел взгляд на лицо.

— Привет. Рад тебя видеть. — Слова застревали в глотке. Он повернул в сторону Хьельсоса, Брекке и Маридалена.

«Что я делаю?!»

Его щеки коснулись нежные губы. Под куртку скользнула прохладная рука. Она как будто залила в только что перебранный мотор высокооктановый бензин и нажала кнопку «Пуск». Из него словно выкачали весь воздух; в ушах тяжело билась кровь. Деревья по обе стороны дороги. Он притормозил, свернул на площадку отдыха водителей, покатил в рощицу, подальше от дороги. Остановил машину. Перевел рычаг на нейтралку, оставив мотор работать на холостых оборотах. Когда он снова повернулся к Элизабет, она накрыла его губы своими.


Прошел час, прежде чем она заговорила:

— Может, отвезешь меня в одно место?

— Куда?

— В Блиндерн.

— Что ты забыла в университете?

Он сразу понял, что допустил оплошность. Элизабет прищурилась. Прежняя близость куда-то улетучилась.

Фрёлик тяжело вздохнул и посмотрел на деревья за окном — ему не хватало духу посмотреть на нее в упор. Только что ее глаза метали молнии, а сейчас их словно подернула защитная пелена. Она как будто рассматривала его из-за прозрачной перегородки, удалившись в убежище, принадлежащее только ей. Губы растянулись в холодной улыбке. Он едва расслышал ответ:

— Я собираюсь искать там работу.

Он высадил ее на улице Мольтке Му. Она вышла, и он еще долго смотрел ей вслед. Он не сразу заметил, что ночью выпал снег. К утру он растаял, и прохожие оставляли на улице мокрые следы. Женщина, которая только что сливалась с ним в одно целое, теперь превратилась в едва заметную фигурку, которая быстро удалялась, перепрыгивая лужи. Совсем как кошка, которая боится замочить лапки. Фрёлик сам себе удивлялся. «Неужели эта маленькая сутулая фигурка, одетая в хлопок, шерсть и кожу, совсем недавно держала меня в своей полной власти? Неужели из-за нее мое сердце так бьется, что кажется: еще немного, и лопнет грудь? Уезжай! Скорее отсюда! Пройдет пара недель, и ты забудешь ее. Она навсегда сотрется из твоей памяти».

Но едва хрупкая фигурка скрылась за дверями здания математического факультета имени Нильса Хенрика Абеля, он заглушил мотор и вышел из машины. Он спрашивал себя: «Зачем я это делаю?» И сам же себе отвечал: «Затем, что хочу больше узнать о ней».

Она прошла насквозь здание математического факультета и вышла с другой стороны. Фрёлик держался от нее метрах в пятидесяти. По покрытым снегом плитам проехал мини-трактор. Он пропустил трактор. Во дворе стояли студенты. Разбившись на группки по двое-трое, они о чем-то разговаривали вполголоса. Элизабет вошла в здание гуманитарного факультета, носящего имя филолога Софуса Бугге. Фрёлик остановился поодаль, наблюдая за ней в высокие окна. Если она студентка, то что изучает? Он толкнул тяжелые двери и вошел.

В большую аудиторию вели широкие двойные двери. Фрёлик увидел расписание. Под названиями нескольких курсов значилось имя преподавателя: Рейдун Вестли. Значит, именно она читает сейчас лекции.

Фрёлик сел у стола, над которым висело расписание, и взял лежащую на столе газету. Его раздирали сомнения. Что он скажет, если она сейчас вдруг выйдет и увидит его?

Он закрыл глаза. «Я все ей скажу прямо. Скажу, что мне недостаточно заниматься с ней сексом в припаркованной машине. Я хочу знать, кто она, что творится в ее голове и почему она делает то, что делает…»

И сразу сам собой возник вопрос: «А ты-то сам понимаешь, почему делаешь то, что делаешь?»

Франк Фрёлик невидящим взглядом смотрел на первую полосу газеты. Фотография какого-то военного самолета. Погибли гражданские лица. Авиакатастрофа, приковавшая к себе внимание всего мира. «Дагсависен» посвятила происшествию большой репортаж. Неужели кто-то решил, что ему интересно читать про упавший самолет? Неужели его способна отвлечь от действительности какая-то статья?! Фрёлик понял, что ему все равно. Сейчас все на свете утратило смысл, все, кроме Элизабет, о которой он почти ничего не знал. Для него она была хрупким созданием с бледным лицом и ярко-алыми губами. А таких синих глаз, как у нее, он в жизни не видел. Ее существование кое-что значило для него. Точнее, значило очень многое. Фрёлик и сам не понимал, почему так получилось. Он знал одно: Элизабет для него очень важна. Между ними установилась не только телесная, но и духовная связь. Она возбуждает в нем такую страсть, о которой раньше он только читал в книгах, о которой слышал, но в которую сам никогда не верил. И вот теперь он шпионит за ней.

Они с Элизабет виделись всего три раза. Она прислала ему эсэмэску: «Приходи!» — и сразу голова у него сделалась легкой, из нее улетучились все мысли. Остались только образы, живые картины. Ее тело, губы, глаза… Прошло чуть меньше получаса, и вот они уже сплелись в жарких объятиях. Раньше такого с ним не случалось. «Неужели она понимает, как действует на меня? Неужели сознательно меня заводит?»

Наконец дверь открылась. Из аудитории повалила безликая толпа студентов. Почти все были одеты по-уличному. Фрёлик посмотрел на часы. Четыре. Лекция закончилась. У него засосало под ложечкой. «Что, если она увидит меня?»

Поток студентов, выходивших из аудитории, постепенно мелел. Где же Элизабет? Может, уже вышла, а он не заметил?

Франк Фрёлик медленно встал. Осторожно подошел к двери, открыл ее и очутился на самом верхнем ряду. Стулья ярусами спускались к кафедре. Там, внизу, стояли двое. Одной из двух оказалась Элизабет. Вторая женщина, в длинном черном платье, о чем-то негромко разговаривала с ней. На вид ей было лет пятьдесят, а то и больше. Черные волосы были подстрижены «под пажа».

Они стояли очень близко друг к другу. Может быть, они — близкие подруги? По возрасту та, вторая, годится Элизабет в матери… только матери так не ласкают своих дочерей.

Его заметили.

Женщины вскинули головы и посмотрели на него — хладнокровно. Обе явно ждали, когда он уйдет. Он пытался прочесть в глазах Элизабет хоть что-нибудь, но не нашел признаков узнавания, ни намека на чувство вины, на стыд — ничего.

Они постояли так несколько секунд, глядя друг на друга над рядами стульев. Потом он попятился и вышел.

Глава 2

Иногда он пробовал взглянуть на себя со стороны. Сосредоточиться на себе. И тогда лицо у него начинало гореть от гнева и стыда. В голове оставалось одно-единственное желание: перемотать пленку назад, отредактировать прошлое, прогнать неловкость и малодушие. Значит, Элизабет — всего лишь студентка, закрутившая роман с преподавателем. Более того, с преподавателем-женщиной! Франк Фрёлик дал себе слово, что виделся с ней последний раз, что больше он к ней не приблизится.

«Но почему? — возразил внутренний голос. — Потому что она бисексуалка? Потому что она опасна? Потому что в ней есть что-то загадочное? Неужели он не должен больше звонить ей, потому что там, в аудитории, она притворилась, будто не знает его? Да ведь он сам виноват — повел себя как хам и невежда!»

Внутренний голос никак не желал умолкать. Фрёлик презирал себя. Все дело в том, что его от нее лихорадит. Рядом с ней он не может мыслить здраво. Она превращает его в студень, в желе.

Когда Элизабет позвонила в следующий раз, он не ответил. Сидел, сжимая мобильник в руке, и мучился. Телефон вибрировал, как будто внутри его работал моторчик, сердечко. На дисплее высветилось ее имя. Фрёлик не шелохнулся.

Потом Элизабет начала звонить ему домой.

Настоящая комедия! Фрёлик подбегал к телефону, читал имя на дисплее. Не отвечал, если звонила она. Не прикасался к телефону, если номер был незнакомым. Как-то вечером он сидел на диване и слушал звонки. Телефон звонил не умолкая. Фрёлик не подходил, зная, что звонит Элизабет. Вот какую власть над ним она приобрела — даже когда он был один, он никак не мог от нее освободиться.

Прошла неделя. Франку Фрёлику показалось, что охватившая его лихорадка почти прошла. Наступил вечер четверга. После работы он, как всегда, приехал домой на метро. Вошел в подъезд. У почтовых ящиков стояла старушка с восьмого этажа. Еще до конца не отойдя от отупляющей поездки в подземке, Фрёлик придержал для какой-то сгорбленной женщины дверь лифта. Соседка ничем не отличалась от многих старушек, с которыми он время от времени ездил в лифте. Когда дверь кабины закрылась, он нажал кнопку своего этажа. Пустым взглядом уставился перед собой, отмечая, как меняются на дисплее цифры.

Он вышел из кабины. Дверь захлопнулась с глухим стуком; лифт поехал дальше. Фрёлик стал рыться в карманах, ища ключи.

Вдруг он замер.

Глазок на его двери светился желтым светом, хотя обычно за ним бывало темно. Неужели он утром, уходя, забыл выключить свет в прихожей?

Наконец он вставил ключ в замок и осторожно повернул. Дверь открылась бесшумно. Он бочком вошел в прихожую. Тихо прикрыл за собой дверь. Прислушался, затаив дыхание. Свет в прихожей — еще куда ни шло, но и дверь гостиной приоткрыта, а это уже совсем другое дело.

В квартире кто-то есть!

Фрёлик стоял столбом, гадая, что же произошло. Он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, во рту пересохло. Не осознавая, что делает, он преодолел расстояние в два метра, отделяющее входную дверь от гостиной. Он как будто наблюдал за собой со стороны: увидел, как поднимает руку, осторожно прикасается к двери и толкает…

Его как будто дернуло током. Он судорожно втянул в себя воздух. Общее оцепенение не проходило.

Она сидела на полу, повернувшись к нему спиной. Кроме бирюзовых трусиков, на ней ничего не было. Подалась вперед, выгнув тонкую талию. Он заметил две крупные родинки сбоку от позвоночника. Издали татуировка казалась длинной чертой, проведенной черной шариковой ручкой. Она сидела по-турецки перед музыкальным центром и не обернулась, потому что ничего не слышала: надела его новые наушники. Из них доносились отдаленные звуки музыки — будто ветер шелестел сухой листвой. Фрёлик понял, что она чувствует себя в его квартире совершенно как дома. Вломилась к нему и тут же отгородилась от всего мира… На полу валялись его компакт-диски и виниловые пластинки.

От напряжения, гнева и любопытства внутренности скрутились в тугой узел. Мысли в голове путались. Как она попала к нему? Во-первых, чисто физически. Во-вторых, не верилось, что она в самом деле взломала дверь. В-третьих, она нарушила его личное пространство, проникла в его святая святых, в его дом! Она явилась без спросу, видимо считая, что имеет на это право. Он никак не мог разрушить чары. От нахлынувших эмоций его переклинило.

Может быть, до нее дошел сквозняк от открытой двери, может, она заметила мерцание на стеклянной дверце шкафчика, но она вздрогнула, сняла наушники и, развернувшись, вскочила.

— Боже мой, как ты меня напугал! — В следующий миг она оказалась совсем рядом. — Привет!

— И тебе привет.

Она смотрела на него снизу вверх, улавливая его волнение, смятение, неловкость.

— Разве ты совсем… хоть самую малость… не рад?

— Как ты сюда попала?

— Взяла ключ взаймы.

— Взяла взаймы?

— Когда была у тебя прошлый раз.

— Значит, ты воровка?

Его слова казались эхом какого-то предыдущего разговора. Она спокойно посмотрела ему прямо в глаза и спросила:

— Ты ведь все знал, верно?

Сначала ему почудился вызов в ее словах. Но она почти сразу опустила глаза — как будто ей стало стыдно.

«Как будто… — думал он. — Как будто!»

— Ну да, я позаимствовала у тебя ключ. Он лежал в миске на кухне.

— Позаимствовала, значит?

— Ты злишься на меня?

— Значит, прошлый раз, когда ты была у меня, ты взяла у меня на кухне ключ, ни слова не сказав мне?

— Ты злишься.

— Что ты, от злости я далек.

— Тебе не нравятся такие сюрпризы?

— Не уверен, что слово «нравиться» здесь уместно.

— Намерения у меня были самые лучшие.

— Почему ты раздета?

Она понизила голос:

— Чтобы ты мог лучше разглядеть меня! — Видя, что он молчит, она сдавленно хихикнула.

За ее игрой угадывалась внутренняя незащищенность. Поняв, что он это заметил, она постаралась замять неловкость, подступая к нему ближе.

— Нет, дело не в этом, — торопливо продолжала она. — Просто я приняла душ… Я так замерзла! — Она прижалась к нему и замерла, уловив его смущение. — Понимаю, я не должна была так поступать… Брать у тебя ключ без спросу. Извини!

Она отпустила его и направилась на кухню. Ее куртка лежала на стуле под окном. Элизабет нагнулась за ней не сгибая коленей — живая модель из журнала для мужчин. Порывшись в карманах, достала ключ и, отбросив назад копну темных волос, показала его Фрёлику. Сверкнул пирсинг в пупке — крохотная жемчужинка — и вот она уже снова совсем рядом.

— Я больше так не буду! — прошептала она и вернулась на кухню.

Он услышал, как ключ звякнул об иностранные монетки и всякую всячину, которую он кидал в миску. Она прислонилась головой к дверному косяку и внимательно посмотрела на него. Он невольно сглотнул подступивший к горлу ком. Двигалась она как модель на подиуме: от бедра. И не сводила с него глаз.

— Я подумала, ты обрадуешься. Может быть, потому, что сама обожаю сюрпризы. — Она оглядела его с головы до ног и улыбнулась: — А ты все-таки рад меня видеть!

— Но как тебе удалось найти нужный ключ?

Вместо ответа, она расстегнула на нем пояс, вытащила рубашку. Ее проворные пальцы расстегнули молнию на брюках, скользнули вниз по животу. Она закрыла глаза.

— Ах ты зануда… — прошептала Элизабет. — Вечно говоришь о чем-то скучном…

Он сдался и поцеловал ее.

— Она — моя наставница, — простодушно продолжала она.

— Кто? Что?

— Рейдун, университетская преподавательница… Она моя наставница.

— Вот теперь ты говоришь о чем-то скучном. А кстати, когда я вас видел, мне показалось, что вы с ней всецело растворились друг в друге.

— Она — да.

— Что «да»?

— Она влюблена в меня. — Элизабет потупилась, но сразу же снова вскинула голову. — И здесь ни ты, ни я ничего поделать не можем, верно?

Фрёлик предпочел промолчать.

— Я должна была выслушать ее. Когда ты вошел, она как раз рассказывала мне что-то важное. И вообще, не очень-то красиво с твоей стороны следить за мной!

Он прикусил язык. Он сам не знал, «красиво» он поступил или нет. От ласковых прикосновений ее прохладных пальцев у него закипела кровь. Она опустила голову, заметила его эрекцию и лукаво улыбнулась. Потом снова закрыла глаза; он видел, что тени на веках сбились в комочки.

Потом Элизабет опустилась на одно колено. Он закрыл глаза и судорожно втянул в себя воздух. Провел пальцами по ее волосам. Она посмотрела на него снизу вверх, исподлобья. Он услышал шорох, доносящийся из наушников, и спросил:

— Пойдем в спальню?

— Ты боишься, что здесь нас кто-нибудь увидит?

— Я хочу тебя всю.

Она тихо засмеялась. Он подхватил ее на руки — ему показалось, что она совершенно невесома, — отнес в постель, сорвал с нее трусики и принялся покрывать ее ноги поцелуями. В лучах закатного солнца, освещавших спальню, блеснуло золотое кольцо на большом пальце ноги. Он прижался к ней всем телом. Она любила, когда он так крепко обнимал ее.


Ночью он пошел за ней. В три часа она украдкой выбралась из его квартиры. Он дал ей три минуты форы, а потом тоже спустился на улицу. В голове все смешалось. Одна часть его подсознания готова была мурлыкать от удовольствия при воспоминании о том, как Элизабет брала у него все, что хотела, столько же отдавая взамен. Другая часть затаилась в засаде, терзаемая подозрениями и ревностью. Он боялся, что все представление было обманом. Вот почему он вышел ночью под холодный осенний дождь, вот что заставляло его тащиться по улице в сотне метров за ней, прячась в тени и разговаривая с собой. «Ты хочешь выследить ее, потому что она с самого начала задумала пробраться к тебе в квартиру. Она украла ключ! Украла чертов ключ! И преспокойно влезла к тебе в дом, как будто всю жизнь жила там. Она говорит загадками, ничего не рассказывает о себе. Чем она занимается? Она уклоняется от ответа, даже когда задаешь ей вопрос в лоб. Она умаляет смысл своих отношений с преподавательницей и постоянно выдумывает какие-то отговорки. Она все время лжет!»

Элизабет шла впереди широким, пружинистым шагом. Вдруг в кармане завибрировал мобильник. Он достал его и, не выходя из тени, посмотрел на дисплей. Эсэмэска! От нее!

«Привет, Франк! Спасибо за чудесный вечер. Спокойной ночи. Целую. Элизабет».

Фрёлик остановился. Посмотрел ей вслед. Она успела далеко уйти. Издали она казалась такой хрупкой, такой чистой и беззащитной. «Что ты задумал? Следишь за женщиной, которая подарила тебе лучшую ночь в жизни! Ты ведь знаешь, где она живет. Она возвращается к себе домой».

Фрёлик стоял под моросящим дождем, сжимая в руке мобильник. Неожиданно он успокоился. Ему стало хорошо. Он вскинул голову. Элизабет уже скрылась за поворотом. Он побежал по Рюэнбергвейен. В конце улицы мелькнула ее фигурка. Мимо проехало такси — свободное. Машина догоняла Элизабет. Когда она повернулась, услышав шум мотора, Фрёлик метнулся в тень. Такси замедлило ход, но не остановилось, так как она не махнула рукой. Фрёлик вздохнул с облегчением. Она сказала ему правду. Ей в самом деле захотелось пройтись пешком. Она не стремилась как можно скорее попасть домой.

Когда впереди показался ее жилой комплекс, он замер от неожиданности. Еще больше он изумился, когда прочел список жильцов на панели домофона. Нет, он не просто изумился. Он испытал шок, прочитав:

«Элизабет и Юнни Фаремо».

Глава 3

Болезнь перешла в новую фазу.

Первый день: высокая температура.

Второй день: высокая температура.

Третий день, с 7:30 до 12:00: температуры нет, прогноз благоприятный.

12:03: эсэмэска: «Приходи!»

12:03: температура стремительно растет!

12:06: звонок на мобильник. На дисплее ее номер.

Когда она позвонила, он стоял в очереди в столовой. Отвечать не стал. Телефон вибрировал у него в руке. Соседи удивленно косились на него. Он делал вид, будто ничего не замечает. Его прошиб пот. Стиснув кулаки, он отвернулся.

Остаток дня прошел как в тумане.

На четвертый день он первым делом вошел в базу учета преступлений и вбил туда имя и фамилию: Юнни Фаремо. Трижды сидел за нанесение тяжких телесных повреждений, один раз — за вооруженное ограбление, один раз — за незаконное проникновение в чужую машину и кражу. Всего провел за решеткой три года из положенных пяти. Сидел в тюрьмах Ила, Сарпсборг и Мюсен.

Спина у него взмокла от пота. От слабости он плохо соображал, но все же успел распечатать страничку. Потом вбил в поисковую строку еще одно имя: Элизабет Фаремо. На нее в базе ничего не было. Репутация у нее оказалась незапятнанной.

Но если Элизабет замужем за Юнни Фаремо, она могла взять его фамилию. Может быть, она зарегистрирована под другой фамилией?

Фрёлика затошнило. Он отчетливо видел перед собой ее лицо. Нет, не лицо, только фигуру. Он видел собственную руку, которая гладила ее ноги. Ее тело на кровати. Он зажмурился, в ужасе спрашивая себя: «В какой я попал капкан?»

Открылась дверь, и вошел Иттерьерде. Верхняя губа у него оттопыривалась, потому что между губой и десной была заложена порция снюса — жевательного табака, отчего Иттерьерде стал похож на огромного кролика с деформированными зубами и заросшим подбородком. Зато голова у него была гладко выбрита.

— Ну, здорово! — сказал Иттерьерде.

Фрёлик лишь кивнул в ответ. Сейчас он был не в том настроении, чтобы разговаривать, и уж совершенно не в настроении выносить плоские шутки коллеги. Тот обожал перевирать анекдоты и хвастать своими якобы многочисленными победами над женщинами.

Кабинет заполнил резкий запах мужского одеколона. От Иттерьерде всегда несло мятной жвачкой.

— Ничего себе!

Он поднял голову. Иттерьерде стоял перед принтером и держал в руках распечатку досье Юнни Фаремо. Фрёлик почувствовал, что снова вспотел — на сей раз всем телом. Он поморгал. Глаза были сухими, абсолютно сухими. Ему показалось, что его сейчас вырвет.

— Знакомая личность, — протянул Иттерьерде.

— Ты о ком?

— Да о Юнни Фаремо. Что он еще натворил?

Фрёлик кашлянул и ответил:

— Я пока просто пробиваю несколько имен по базе. Ну давай, выкладывай!

— Что выкладывать?

— Что тебе известно о Юнни Фаремо. Я почти ничего о нем не помню, кроме того, что он здоровенный качок, который не снимает бейсболки и темных очков…

— Он главарь банды. Всего их трое. Специализируются на вооруженных ограблениях, налетах. Косят под десантников, любят автоматические пистолеты, балаклавы, армейские комбинезоны. Помню, лет пять-шесть назад они взяли машину инкассаторов. Кажется, по пути из Эстфолла в Осло. С Юнни Фаремо шутки плохи. Он из тех, кто сначала бьет и только потом задает вопросы. Мне пришлось как-то пару раз врезать ему по физиономии, так что могу считать, что мне повезло… Я входил в группу захвата, которая брала его после налета на инкассаторов.

— За то дело он давно уже отсидел. Что тебе еще о нем известно? — Иттерьерде повернулся к Фрёлику, а тот монотонно продолжал: — Я знаю, что он живет в довольно шикарном районе. На Экеберге.

— И что тут необычного? Такие лихие парни, как Юнни Фаремо, если не сидят, то гоняют на дорогих спортивных машинах и пьют «Хеннесси». Собственно говоря, из-за своих привычек они в конце концов и попадают за решетку.

— Значит, шикарная квартира — показуха?

— Нет, по-моему, она досталась им в наследство. Они владеют ею на правах собственности. Кажется, о квартире заходила речь на суде.

— Досталась им в наследство? Кому — «им»?

— Ему и его сестре. Юнни Фаремо проживает с сестрой. Во всяком случае, проживал раньше.

«Ура! Она не замужем! Он ее брат!»

С каменным видом Фрёлик спросил:

— А она?

— Что — она?

— Тоже рецидивистка?

— Вряд ли. Она заботится о нем, как мамаша. Хотя она и моложе. Да я особо не вникал. Мой дядя говаривал: не тронь дерьмо, вонять не будет. Он был фермером.

«Не тронь дерьмо…» Фрёлик прищурился.

— Что значит «как мамаша»?

Иттерьерде пожал плечами:

— Да я ведь просто так сказал… На самом деле я о ней понятия не имею. Почему ты спрашиваешь?

— О ком? — Фрёлика снова бросило в жар.

— О Фаремо, — раздосадованно пояснил Иттерьерде. — Почему тебя так интересует Фаремо?

— Конфиденциальная информация. Кое-кто попросил меня взять его на заметку.

Иттерьерде состроил удивленную мину и принялся открывать бутылку кока-колы.

Фрёлик зажмурился. «Скорее бы он ушел, а то в кабинете все провоняет мятой!»

— Конфиденциальная информация? — задумчиво переспросил Иттерьерде.

Видимо, ответ Фрёлика его не удовлетворил.

— Не бери в голову, — с трудом проговорил Фрёлик. — Мне просто нужно было вспомнить, кто он такой… Ну а как вообще дела? Ты по-прежнему встречаешься с той красоткой тайкой?

— Джентльмены предпочитают блондинок!

— Значит, она тебя бросила?

Иттерьерде пальцем выковырял изо рта табачную жвачку и расплылся в ухмылке, обнажив коричневые зубы.

— Вообще-то бросаю обычно я!

Франк Фрёлик отправился в туалет. Ему хотелось побыть одному и подумать. Его встревожила собственная реакция. Почему он так обрадовался, когда выяснилось, что Элизабет — сестра, а не жена Юнни Фаремо? Правда, братец-уголовник — тоже серьезно. И как ему, спрашивается, теперь быть? Он посмотрел в зеркало и сказал себе:

— Самое правильное — спросить ее обо всем открыто, поговорить о ее братце. А лучше всего — порвать с ней!

Он сел на унитаз и прикусил костяшки пальцев. «Как же теперь быть? Прекратить все контакты по телефону? Бекать, мекать и в конце концов признаться, что не имеет права встречаться с сестрой бандита? Но в ответ, скорее всего, она скажет: Франк, кто тебя интересует, я или мой брат?»

Он провел по лбу тыльной стороной ладони. Неужели его положение в самом деле такое необычное? Нет, не может быть. Наверняка в сходной ситуации бывали и другие его коллеги. Он попытался вспомнить подходящие примеры. Начальник налоговой службы однажды обнаружил, что его жена подделывала счета за такси и уменьшала тем самым свои налоги… Нет! Это ерунда. Надо вспомнить что-нибудь посерьезнее. Социалисты спят с правыми… Женщины-охранницы крутят романы с заключенными…

От последнего примера его бросило в пот.

Консервативный священник, выступающий против того, чтобы женщины становились священниками, ухаживает за женщиной-священником… Воинствующий неонацист заходит не в ту пивную и понимает, что он — гомосексуалист…

«Какая глупость лезет в голову! Напряги извилины!»

Председатель местного отделения правой экстремистской партии выясняет, что его дочь помолвлена с чернокожим, который оказывается замечательным малым.

Франк Фрёлик покачал головой. «Может быть, я беспокоюсь потому, что сейчас речь идет обо мне? Неужели все дело в том, что у меня паранойя? А может, проблема в том, что ее братец сидел не за кражу кур или двоеженство?»

Он снова представил себе их разговор: «Элизабет, ты должна понять: я полицейский! Твой брат — главарь банды. Такие ребята, как он, терпеть не могут пустопорожней болтовни об общечеловеческих ценностях. Им поздно начинать жизнь заново, нюхая розы и слушая скрипки. Юнни и его дружки — закоренелые рецидивисты. Речь идет об организованной преступности!»

Фрёлик снова покачал головой. Как будто Элизабет не знает, какой у нее брат!

Но разве в брате корень проблемы? Пожалуй нет. Корень проблемы в том, что она до сих пор держала язык за зубами. Она знает, что он полицейский; она знала это с самого начала. Они и познакомились-то потому, что он полицейский. Ей давно следовало рассказать о своем братце!

Фрёлик оторопел от такого вывода. Ему показалось, будто он долго просидел под водой, задерживая дыхание, а потом вдруг вынырнул на поверхность. Вот с чего надо начинать. Элизабет молчала о своем брате, она ловко манипулировала им, умалчивала о важном, использовала его!

Решение пришло сразу.

Он умылся холодной чистой водой, вытер лицо бумажным полотенцем и вернулся к себе в кабинет. К этому времени уже пришел Гунарстранна.

— Ты какой-то бледный, Фрёлик, — заметил он. — Устал?

Фрёлик снял куртку с вешалки, накинул на плечи и направился к двери.

— Нет, просто чертовски надоела бумажная работа.

Гунарстранна посмотрел на него поверх очков:

— Расслабься! Скоро Рождество. А в канун Рождества какой-нибудь ревнивый сопляк наверняка отомстит своей подружке за то, что она наставила ему рога.

Сиплый, одышливый смех Гунарстранны слышался даже из коридора.


Когда Элизабет позвонила в следующий раз, он сразу ответил. Все сомнения тут же развеялись, как только он услышал ее ласковый голос с хрипотцой.

Она предложила пойти в кино. Он согласился. Они встретились у входа в кинотеатр «Сага». Первым делом отправились в «Бургер Кинг». Фрёлик взял бургер с беконом, Элизабет заказала молочный коктейль. Ванильный.

— Бургеры я ем только в «Макдоналдсе», — сообщила она, когда они сели за столик у окна, выходящего на улицу.

Кроме них, на втором этаже сидел только папаша с двумя дочками, размазывающими по себе кетчуп.

— Так, может, пойдем в «Макдоналдс»?

— Нет. Сейчас я хочу коктейль. Когда ты придешь ко мне в гости, я сделаю тебе банановый. Тебе понравится.

— Ты хочешь пригласить меня в гости?

Она вскинула на него удивленный взгляд:

— Почему бы и нет?

— В самом деле, почему бы и нет?

Молчание — неловкое молчание. А потом — как будто она прочла что-то у него на лице, как будто вдруг что-то сообразила:

— В чем дело?

— М-м-м?..

— Я ведь вижу: что-то не так. Ну-ка говори, в чем дело!

Фрёлик откусил бургер, который на вкус казался картонным. Но лучше набивать рот картоном, чем слететь с тормозов. И потом, он не знал, как лучше выразиться. Ему сразу же стало жарко и душно. Здесь ему не нравилось: воняло прогорклым маслом, воздух был спертый, стены холодные, а резкий свет придавал коже нездоровый оттенок и обесцвечивал глаза.

— Мне нужно кое о чем с тобой поговорить, — быстро сказал он.

— Подожди, — велела она.

— Ладно, — ответил он.

— Во-первых, я сама должна кое-что тебе рассказать. О моем брате.

Он затаил дыхание. «Неужели она умеет читать мысли?»

— О моем брате Юнни. Он…

Элизабет задумалась и принялась комкать салфетку. Тонкие пальцы складывали ее — вдвое, вчетверо. Она задумчиво смотрела в окно. Фрёлик услышал собственный голос:

— Что там с твоим братом?

Она прикусила губу.

— Мы с ним живем в одной квартире.

— Ну и что?

Она разорвала салфетку пополам.

— Юнни, он… в общем… он сидел.

Элизабет посмотрела на него в упор. Фрёлик не отвел взгляда. Вирус куда-то улетучился. Яд, который лишал его сил в ее присутствии, окружал толстой пеленой, отделял от остального мира, враз выветрился из организма. Ему показалось, будто он выбрался на волю из кокона. С него сияли неприятную, липкую смирительную рубашку. Дышать стало легче, сердце больше не колотилось громко, как барабан, в ушах не стучала кровь. Напротив него сидело хрупкое создание с сухими губами и сапфировыми глазами, которые упорно смотрели в сторону. Она как будто придумывала, как лучше выразиться. Совсем как на допросе, если допрашиваемые лгут. У лгунов точно так же пересыхают губы, и они то и дело их облизывают.

«Вот чего я все время жду — что она облизнет губы и выдаст мне первую ложь. Что такое творится у меня в голове?»

— Юнни всегда был задиристым и драчливым, но, кроме него, у меня никого нет. Он на четыре года старше. Он мой единственный брат, и не только. Как сказать? Он — центр моей Вселенной. А ты полицейский. Да, я понимаю, я должна была сразу сказать тебе, что мой брат сидел. Всего он провел за решеткой больше трех лет. Знаешь, достаточно Юнни пройтись по улице, и его могут арестовать сыщики в штатском. Только за то, что он их клиент. Старый знакомый, как говорят копы в сериалах. Но это не меняет дела. Юнни все равно остается моим братом, понимаешь? Я не могу разлюбить его только за то, что он мотал срок. Он мой единственный родственник. Мы всегда были вдвоем. Тебе понятно?

— Элизабет, что ты сейчас пытаешься мне сказать?

«Посмотри на меня! Посмотри мне в глаза!»

— Я пытаюсь сказать, что мой брат тебе, возможно, не понравится. Но это не значит, что я буду хуже к тебе относиться. И то, что ты полицейский, не имеет никакого значения. Кстати, Юнни сейчас ищет работу. Он хочет завязать.

— Юнни известно обо мне?

— М-м-м?..

«Она растерялась. Придумывает, что бы такое сказать. Тянет время».

Они услышали шорох и обернулись, радуясь небольшой передышке. По винтовой лестнице в конце зала загремели шаги. Фрёлик посмотрел в ту сторону. Кто-то поднимался на второй этаж. Фрёлик похолодел. К ним приближалась Лена Стигерсанн, его сослуживица. Она была не одна — пришла перекусить со своим приятелем-расистом. Пока Лена и ее дружок их не видели, потому что оба смотрели на свои подносы с едой. Лестница в пяти метрах. Скоро Лена поравняется с ними.

— Твоему брату известно обо мне?

— Вряд ли.

Как назло, Лена стала вертеть головой, выбирая столик получше. Пройдет несколько секунд, она узнает Франка Фрёлика, увидит, что он развлекается в обществе новой знакомой. Пройдет совсем немного времени, и об Элизабет будет знать все управление!

Элизабет обезоруживающе улыбнулась. Увидев, что он не улыбается в ответ, она посерьезнела, опустила голову и снова принялась комкать салфетку.

— Какое это имеет значение?

— Что?

— Юнни. Какое это имеет значение?

Лена Стигерсанн крикнула:

— Привет, Франк!

Игра окончена.

Фрёлик вскинул голову и притворился удивленным:

— Привет, Лена!

Элизабет не проронила ни звука.

Лена Стигерсанн, широко улыбаясь, шла к ним. За ней плелся ее идиот-приятель, тоже сотрудник полиции. Фрёлик знал, что приятель Лены работает под прикрытием. Ему по должности полагается знать о Юнни Фаремо. Возможно, он даже знает, что у Юнни имеется сестра. Теперь оба стояли у столика, за которым сидели они с Элизабет, и ждали. Элизабет сосредоточенно пила коктейль через соломинку.

Фрёлик откашлялся:

— Лена, познакомься. Это Элизабет.

Все посмотрели друг на друга, чувствуя неловкость ситуации. Натянуто улыбаясь, Лена сказала:

— Мы уже знакомы с Элизабет.

— В самом деле? — озадаченно спросила Элизабет.

Раньше, чем Лена успела произнести хоть слово, Фрёлик все вспомнил и поспешил объясниться:

— Вы виделись на Торггата, в магазине Бадира. Лена возглавляла операцию.

Элизабет принужденно улыбнулась:

— Там-то мы с Франком и познакомились.

Мысли Лены Стигерсанн отчетливо отражались у нее на лице. Фрёлик видел, как она соображает, делает выводы… Бросив на него многозначительный взгляд и вспомнив, что она детектив, а вовсе не милая женщина, которая повстречала в городе коллегу, Лена со своим спутником отошла, и вскоре они оказались вне пределов слышимости, в противоположной части зала, где с шумом отодвинули стулья от столика. Фрёлик оттолкнул недоеденный бургер. Сейчас ему противно было думать о еде.

— Элизабет…

— Что?

— Я спросил, известно ли твоему брату о нас с тобой.

— Не знаю.

Он тяжело вздохнул:

— Если ты рассказывала ему обо мне, значит, известно.

— Вряд ли он знает тебя.

— Значит, ты не говорила ему обо мне?

— Расслабься, успокойся! — Глаза Элизабет наполнились слезами.

Фрёлик поспешил ее успокоить:

— Меня интересуешь ты, а не твой брат… Мне никогда не хотелось закрутить роман с твоим братом.

Она снова заулыбалась, глаза ее засияли. Но почему она испытала такое облегчение? Фрёлик подумал и нашел ответ: она испытала облегчение потому, что разговор окончился.

Глава 4

Фрёлик сидел на работе, за своим столом. Услышав рядом голос, он вздрогнул: на некоторое время он отвлекся, думая… о ней.

Он снова вздрогнул, когда Иттерьерде повторил:

— Давай же, Франки!

Он сидел и тупо смотрел на Иттерьерде. Он не имел никакого представления, о чем они говорили.

«Что-то новое… Я отключаюсь прямо посреди разговора. Что со мной творится?»

Память вернулась к нему. Он возобновил разговор, который сам же и начал:

— Я говорил, что мы ходили на курсы кинологии. Нам показывали собак для слепых.

— Они называются «собаки-поводыри».

— Вот именно, поводыри. Так вот, нас учили распознавать в щенках нужные черты характера. Одни подходят для такой работы, другие нет… — Фрёлик посмотрел на Иттерьерде и чуть снова не отключился, его мысли опять поплыли в другом направлении. Но он заставил себя сосредоточиться и продолжил: — Разбираться в выражении глаз, в жестах, понимаешь? Так же подбирают собак, которых потом учат искать наркотики. Одни годятся для такой работы, другие — нет.

Иттерьерде увлеченно кивал, зная, что сейчас последует самая соль рассказа.

— Ну вот, я стоял, смотрел на собак и вспоминал все, чему меня научили. Почему-то я не сомневался, что немецкая овчарка, сидевшая посередине, станет лучшим поводырем на свете…

— Да? — Иттерьерде расплылся в улыбке, ожидая смешного окончания истории. Но Фрёлик снова замолчал, и Иттерьерде напрягся.

«Зачем я с ним разговариваю? — думал Фрёлик, глядя, как Иттерьерде нетерпеливо кивает, ожидая последней фразы, ради которой все и затевалось. — Что я делаю?»

— В общем, начальник курсов велел нам продемонстрировать, чему мы научились. Мне показалось, что передо мной лучшая собака-поводырь во всей Норвегии. Протянул я к ней руку…

— Да… — Иттерьерде даже взвизгнул от нетерпения.

— Встаю…

— Да?

— Подхожу к ней…

— Да… — Иттерьерде уже клокотал в нетерпении — того и гляди, лопнет.

— И тут она как куснет меня! Я так и повалился на спину!

Иттерьерде облегченно расхохотался. Фрёлик сидел и невозмутимо наблюдал за ним.

«Зачем мне все это сдалось? Ради того, чтобы меня считали общительным, своим в доску? Неужели такие дурацкие истории помогают наладить отношения с коллегами? Интересно, можно ли сейчас все испортить? Чем я рискую? Сам не знаю, стоит говорить ему или нет».

Иттерьерде вытер слезы.

— Ах ты, черт! — вздохнул он. — Я так и думал, ах ты, черт…

— Кстати, слухи подтвердились, — отрывисто сказал Фрёлик.

Иттерьерде ошеломленно заморгал:

— Какие слухи?

— Обо мне и сестре Юнни Фаремо.

Иттерьерде изменился в лице; улыбка превратилась в маску. Он даже слегка приоткрыл рот. Как принято говорить, Иттерьерде был нокаутирован. Он находился на той стадии, когда последствия шока физические, когда нет еще понимания, что нанесен удар.

— Так что теперь ты все знаешь, — мрачно продолжал Фрёлик. — Все, что говорят ребята, — правда. Я встречаюсь с сестрой Юнни Фаремо — того самого Юнни Фаремо, который отсидел три года за вооруженное ограбление.

Он схватил куртку и вышел.

Глава 5

Они занимались любовью под Simple Minds. Элизабет хотелось заниматься любовью под музыку. Ей хотелось заниматься любовью именно под эту музыку. Франк Фрёлик не возражал. Теперь они были едины: он был в ней, а она — в нем. В ее глазах он не заметил ни нерешительности, ни притворства, ни неправды. Так что шум вокруг не имел для него никакого значения. Музыка просто служила фоном — как бриз на морском берегу, как влажный, соленый воздух. Он не вслушивался в слова, не выделял партии ударных или бэк-вокалистов; его тело просто танцевало с ней, он сосредоточился на двух синих огоньках, которые были так близко и вместе с тем так далеко, — на ее глазах.


Когда он вышел из ванной, она лежала в кровати и читала.

— Та же самая книга? — удивился он.

— Что значит «та же самая»?

— Мне кажется, ты всегда читаешь одну и ту же книгу.

Элизабет положила книгу на прикроватную тумбочку:

— Ты когда-нибудь слышал о том, что нельзя войти в одну и ту же реку дважды?

— Греческая философия?

Она пожала плечами:

— Возможно. Ну вот, а я не верю, что можно прочесть одну и ту же книгу дважды.

Она подвинулась, пуская его под одеяло. Чуть позже она спросила:

— Почему ты стал полицейским?

— Просто стал, и все.

— Ты даже сам себе не веришь.

Фрёлик повернул голову и заглянул ей в лицо. Вместо ответа, улыбнулся.

— Я что, зашла на охраняемую территорию? — спросила Элизабет. — «Проход запрещен! Опасно! Осторожно, злая собака!»

— После окончания факультета правоведения я подал заявление в полицейский колледж… и поступил.

— После факультета правоведения?! Ты мог бы поступить в адвокатскую контору! Мог бы стать адвокатом, обзавестись своей практикой и зарабатывать миллионы! А ты вместо этого бегаешь по городу и суешь нос в дела других людей.

— Сую нос в дела других людей?

Он поздно сообразил, что ответил, пожалуй, резковато. Но исправить что-либо оказалось невозможно — все уже было сказано. Фрёлик украдкой посмотрел на Элизабет. Ее голова лежала у него на груди. Он провел пальцем по рисунку на обоях. Другой рукой погладил ее по голове, понимая, что она просто хотела разведать обстановку.

— Но ведь такое правда случается? Тебе приходится совать нос в чужие дела?

Он не ответил.

— Ты обиделся?

— Нет.

— Хорошо хотя бы, что ты не судья.

— А что с судьями-то не так?

— Мне они не нравятся. Во-первых, из-за того, чем им приходится заниматься, а во-вторых, из-за того, что они такие… всех оценивают.

Потом они какое-то время лежали молча. Ее голова покоилась на его животе. Он играл с прядью ее черных волос.

— О чем ты думаешь? — спросила Элизабет.

— О том, что на самом деле я мог бы стать судьей. Наверное, с карьерной точки зрения мне следовало так поступить. — Он по-прежнему играл с ее волосами. Она лежала тихо. — Я люблю свою работу, — добавил Фрёлик.

Элизабет подняла голову и спросила:

— Почему?

— У меня есть возможность знакомиться с самыми разными людьми. Вот с тобой, например, познакомился.

— Но ведь что-то должно было подтолкнуть тебя к тому, что ты стал полицейским. Наверное, ты еще когда-то давно захотел…

— Почему тебя это интересует?

— Люблю секреты.

— Я уже догадался.

Элизабет опустила голову.

— На нашей улице жил один полицейский, — сказал Фрёлик. — Отец моей одноклассницы. Славной девочки по имени Беате. У него был «форд-кортина» старой модели. С круглыми задними фонарями — такие выпускали в шестидесятые годы.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь, — заметила Элизабет, — но это не важно.

— Этажом выше жила девушка по имени Вивиан. Она занималась проституцией, хотя ей было всего восемнадцать или девятнадцать.

— А тебе сколько было?

— Лет десять. Я тогда не знал, что такое «проститутка». И о сексе тоже понятия не имел. Другие мальчишки говорили о Вивиан разные гадости и показывали мне порнографические журналы, в которых женщины обнажали свои интимные места. Те фотографии казались мне отвратительными.

— Там были и ее снимки — Вивиан?

— Нет, но мои приятели хотели, чтобы я понял, чем она занимается. А может, от разговоров о ней у них вставало, кто знает? Я в той области отставал от других. В десять лет меня интересовали только рыбалка, велосипед и все такое. Мне Вивиан казалась самой обыкновенной девицей — темноволосая, какая-то… высохшая. На ногах у нее проступали тонкие синие вены. А сами ноги у нее были довольно бледные. Она часто сидела на лестнице и курила. Ну вот, однажды к нашему дому подошли двое мужчин. Один был в пальто, и у него были прилизанные жирные волосы. Второй, с челкой, носил очки и короткую кожаную куртку. У него все время дергалось лицо. Я играл на улице с другими мальчишками, а Вивиан в мини-брючках курила на крыльце. Едва заметив тех двоих, она тут же встала и скрылась в подъезде. Слиняла.

Фрёлик замолчал, потому что зазвонил телефон. Элизабет с любопытством посмотрела на него.

— Только не говори, что сейчас подойдешь!

— Может, и не подойду, — буркнул он, слушая звонки и не шевелясь.

Они долго лежали и слушали звонки. Наконец телефон замолчал.

— Продолжай, — велела Элизабет.

— На чем я остановился?

— Пришли двое, а Вивиан слиняла.

— Одного из мальчишек звали Ингве. У него был велосипед «Томагавк» — знаешь, такой, с длинным седлом. Ингве поднял с земли камень и швырнул в тех двоих. И мы тут же последовали его примеру. Они показались нам врагами. Мы тоже стали подбирать камни.

— Вас было двое?

— Нас было человек пять или шесть. Ингве был самый старший, ему исполнилось четырнадцать. Моим друзьям было тринадцать и двенадцать. Я был самым младшим; помню, я тогда до чертиков испугался. Никогда в жизни я так не боялся. Тип, у которого дергалось лицо, набросился на Ингве и ударил его. Ингве упал на дорогу; у него пошла кровь. Потом ему пришлось вызывать скорую. Мне стало так страшно, что я убежал. Завернул за угол, забился между мусорными баками, и меня вырвало — вот до чего я испугался.

Фрёлик посмотрел вниз, на свою грудь, и встретился взглядом с Элизабет. Он широко улыбнулся.

— Продолжай, — шепнула Элизабет.

— Отец Беате быстро с ними разобрался. Все признавали его авторитет; ему не нужно было ничего говорить или показывать свое удостоверение. Он даже был не в форме. Просто пришел и восстановил справедливость. Наверное, с того дня все и началось. Сосед стал для меня… символом.

— Брюс Уиллис, — улыбнулась Элизабет.

— Кстати, потом выяснилось, что он вовсе не такой уж герой…

— Кто, Брюс Уиллис?

— Отец Беате.

— Что он сделал?

Фрёлик пожал плечами:

— Беате умерла несколько лет назад. Подсела на героин. Когда она не пришла на встречу одноклассников, девочки рассказали, что отец много лет избивал ее и насиловал. — Он потянулся и сухо закончил: — Иллюзии выцветают и исчезают! — Элизабет промолчала. — Таков уж наш мир. Полон иллюзий, того, чего нет на самом деле.

— Кому ты рассказываешь!


— Что я люблю? — переспросил Фрёлик, услышав ее вопрос. Он перевернулся на спину и задумался. — Люблю играть на воображаемой гитаре, исполнять песни группы «Дорз», особенно альбом «Женщина из Лос-Анджелеса»…

— Какой ты зануда! Ладно тебе. Скажи, чем ты любишь заниматься на самом деле!

— Люблю смотреть в окно, когда утром просыпаюсь в своей постели, — потягиваясь, ответил он.

— Еще! — потребовала она.

— Что «еще»?

— Еще что ты любишь?

— Сначала ты.

— Я люблю летом лежать в траве и наблюдать, как облака меняют форму.

— Еще!

— Ехать на велосипеде с горы теплым летним вечером.

— Еще!

— Теперь твоя очередь.

— Люблю переписывать названия дисков и пластинок и расставлять их в алфавитном порядке.

— Правда?

— Да.

— Ясно. — Элизабет свернулась калачиком и прошептала: — Давай еще!

— У меня есть любимые места, в которых мне нравится бывать одному.

— У меня тоже. — Элизабет подняла голову и заглянула ему в глаза. — На пляже… Вечером, когда я сижу на пляже и слушаю шелест волн, набегающих на берег. Если кто-то подходит и заговаривает со мной, я просто не слышу…

— Да, вода — она такая, — кивнул Фрёлик. — Со мной то же самое, когда я хожу на рыбалку — на реку или ручей, где есть пороги.

— Не верю.

Он покосился на нее. Ему показалось, что она немного обиделась.

— Ладно, сдаюсь. Все не так.

— Когда ты становишься такой, мне больше не хочется откровенничать, — сказала она.

— Эй, ты! — Фрёлик сел и стал смотреть на Элизабет в упор. Наконец она тоже посмотрела ему в глаза. — Не сердись!

— Я не сержусь.

— Ну и как называется твой пляж?

Она улыбнулась:

— Вар.

— Что еще за вар?

— Название такое. Вар.

— Название пляжа?

— Это остров.

— Где он?

Она не ответила и опустила голову. Он поиграл с ее волосами и зевнул. Очень хотелось спать; приятно было сознавать, что скоро придет сон.

— Да, вот еще… — пробормотал он и снова зевнул. — Я люблю весной запах костра.

Среди ночи Фрёлик открыл глаза и заметил, что ее голова больше не покоится на его груди. Он услышал тихий голос. Она сидела на стуле у окна, прижав к уху мобильный телефон.

— Ты не спишь? — спросил он. — Который час?

— Сейчас приду, — ответила она. — Спи, спи!

Фрёлик зажмурился. Он слышал, как она ложится под одеяло. Перед тем как снова заснуть, он открыл глаза и увидел, как ее черные волосы разметались по подушке.

Загрузка...