Глава четырнадцатая Витек

– Прикинь, я ж мог там и не поехать, – Витек энергично размахивает руками, гнет из пальцев какие-то фигуры, словно я глухонемой и он подкрепляет свои слова знаками дактильной азбуки. – Или не остановиться. Реально! А так смотрю – стол мой повален. Че за лажа? Решил, как раньше, разобраться самостоятельно, вспомнить молодость. Вылезаю, а там, прикинь – ты! Живой!

И Витек заливается счастливым смехом, колотя пухлой ладонью по кожаной подушке сиденья.

Историю нашей удивительной встречи я слышу от него уже в третий раз. Причем он рассказывает ее так, словно меня там и не было. Вспоминаю сказанное Витьком лотерейщикам сразу после того, как ему объяснили, что происходит: «А че? Я вам, архарам, скока втирал – стариков по боку. У них там сердце-шмерце, сосуды-мосуды. Загнутся – кто отвечать будет? Лишних геморров никому не надо. И правильно Артамон за бабулю вписался. Настоящий пацан, уважаю! Все, базар окончен. Работайте. Братан, айда со мной, прыгай в тачку!».

Последняя фраза адресовалась мне. И я только в тот момент понял, что пресловутый главарь казанских бандитов Галимый, о котором я столько слышал в последние дни, и мой друг детства Витек Галимов – один и тот же человек. Понял – и ничего не понял. Как, почему это произошло? Но Витек уже усаживался на заднее сидение своего роскошного автомобиля, который он именовал «тачкой». Парни в темных очках топтались поодаль.

– Терки на сегодня отменяются, – вальяжно сообщил им Витек. – Мы на хату, отдыхать. Теплый, ты со мной, остальные свободны. Связь держать через Ахтяма. Все.

Парень со странной кличкой «Теплый» уселся впереди, рядом с водителем, я плюхнулся возле Витька.

– А я всегда знал, что ты живой, – доверительно сообщил мне он тогда. – Ну, думаю, не такой Артамон пацан, чтобы загнуться в этом Чуркестане. И, смотри, угадал!

Машина тронулась с места, урча двигателем, как сытый кот. Витек пихнул меня кулаком в плечо:

– Как же я рад!

– Я тоже, – я и в самом деле рад. Рад, что встретился с Витьком, что он жив-здоров. А вот все остальное меня огорчило. Надо же – мой друг стал бандитом!

И тут же пришла мысль: а я сам? Я-то – кто? Ангел небесный?

– Ты где вообще? Как, чего? – Витек тормошил меня, как игрушку. – Давай, выкладывай.

– Неделю как приехал. Где был – очень долгая история. Как-нибудь потом…

– Ага, потом… – Витек улыбнулся. – Ща валим ко мне, в сауну сходим, грехи смоем, потом отдохнем, побазарим. Там и расскажешь. Или у тебя дела?

– Да особых дел нет…

– Во, ништяк! – улыбка становилась еще шире.

– Мне б только позвонить, давай остановимся где-нибудь.

– Ха, – Витек едва не светился от удовольствия. – Зачем тормозиться? Сотовый же есть! Теплый!

С переднего сидения просунулась рука со странно выглядящей рацией. Из трубки торчала антенна, а на ней кнопочки с цифрами и буквами.

– Давай, звони, – кивнул на трубку Витек.

– Это чего, телефон? – я и в самом деле удивился. До чего дошел прогресс!

– Сотовый, – гордо объяснил мой друг. Он снял шляпу, вытер вспотевшую голову платком. – Классная вещь. Можно с собой таскать. Зацени!

Я кивнул. Вещь и в самом деле полезная и нужная. Правда, скорее всего, жутко дорогая. Ну да у Витька, как я понял, с этим проблем не было.

Достал бумажку с Надиным номером, нажал на кнопки.

– Алло?

– Это я. Привет. Сегодня не приду. Дела.

– Да, я поняла. А… – ее голос на мгновение пресекается, – а когда тебя ждать?

– Завтра-послезавтра. Я позвоню еще.

– Хорошо. У тебя все нормально?

– Да, в порядке. Артемке и Нельке привет.

– Передам. Береги себя.

– Пока.

– Пока.

Витек хмыкнул.

– Жена?

– Знакомая.

Он тут же потерял интерес к этой теме и переключился на меня:

– Выглядишь ты не очень. Че, брат, жизнь придавила?

– Вроде того. Зато ты на волне, а? Батька Махно практически?

– Почему – Махно? – недовольно просопел Витек.

– Ну, атаман бандитов…

Теплый гыкнул с переднего сидения.

– Глохни! – рявкнул на него Витек, посмотрел на меня долгим, пристальным взглядом и печально произнес: – Вот не был бы ты мне другом, дал бы я тебе в морду. Запомни, Артамон: я не атаман, не бандит, а крупный предприниматель, бизнесмен, уважаемый человек. Так, Теплый?

– Так, Виктор Альбертович! – поспешно откликнулся тот.

– Во! – Витек поднял вверх толстый палец, украшенный золотым перстнем с печаткой. – Кстати, познакомься: Теплый – мой референт, человек, который все помнит и все знает. Рекомендую.

Ко мне просунулась рука «референта». Пожал – а что делать?

– А это, Теплый, мой старинный друг Артем Новиков. Между прочим, кандидат в олимпийскую сборную СССР по стрельбе. Усек?

– Ага, – Теплый зашуршал бумагой. Записывал он там, что ли?

– Зацени, какая у меня есть балалайка! – Витек сунул руку в карман на спинке сидения и вытянул оттуда большой плоский ящик из полированного пластика. Он открыл его, и я увидел на тыльной стороне крышки светящийся экран.

– Лаптоп! Ну, компьютер складной, – Витек посмотрел на меня и прыснул: – Ты что, компьютера не видел никогда, что ли?

– Нет.

– С Луны что ль свалился...

Посмотрел в окно. Машина мимо Кремля выруливала к мосту. Мы явно ехали за город. Интересно, что там у Витька за хата?

Он захлопнул лаптоп, убрал обратно.

– Артамон, я вот на тебя смотрю – и не врубаюсь. Мы ж ровесники, – он вздохнул, похлопал себя по выпирающему животу. – Я вон как пострадал в битве за прибавочную стоимость. Гадом буду – по три часа в день трачу на качалку, и ни черта не выходит. А ты какой был – такой и остался. Где работаешь, Артамон?

– Я ж сказал – долгая история. Ты лучше скажи – где твои веснушки?

Витек снова недовольно просопел, потом покосился на водителя, на Теплого – и вполголоса ответил:

– Вывел. Специальную бабу из Германии заказывал, косметологиню. С веснушками не солидно.

Я кивнул.

Мы вылетели из города. И по улицам-то витьковский водитель гнал безбожно, а сейчас автомобиль словно шел на взлет.

– Скоро на месте будем, – зевнул Витек.

– Место – это где?

– Сюрприз, Артамон! – он захохотал, показывая желтоватые прокуренные зубы. – Увидишь – ахнешь!


Мы сидим в отделанной деревянными панелями комнате отдыха. Кожаные диваны, столик с фруктами, шашлыком, закусками. Квадратная бутыль виски, толстостенные стаканы. Посреди столика высится странное сооружение. Начищенная бронза, прозрачная колба, в которой плавают сливы и виноградины, наверху, в специальной чашечке, укутанной фольгой, дымятся угли. Витек объясняет, что это кальян, берет мундштук, соединенный длинной узорчатой трубкой с колбой, затягивается.

– Лафа!

За дверью – сауна, финская баня с сухим паром. Я в такой первый раз. Еще у Витька на участке есть вольеры с бойцовыми собаками, теннисный корт, несколько беседок и ландшафтный парк. Но самое главное – дом. Трехэтажный терем из красного кирпича, со спутниковой антенной на крыше и огромным гаражом в подвале.

Витек живет, как помещик. Я и вправду ахнул, и не один раз, когда мы прогуливались по огромной, в несколько гектар, территории участка, раскинувшегося над Волгой и огороженного трехметровым забором. Несколько садовников в синих комбинезонах убирают снег. Выложенные красноватой плиткой дорожки подметены; скамейки, как в парке, фонари. Искусственное озерцо блистает голубоватым льдом, посредине торчит чаша фонтана. Водопадик, развесивший гирлянды сосулек, заснеженные камни, аккуратно подстриженные туи, молодые сосенки.

А потом вышли к воротам.

– Смотри! – Витек обвел рукой открывшийся вид. – Узнаешь?

Я узнаю. Да, вот как все сложилось…


Впервые я увидел место слияния Свияги и Волги лет в семнадцать. На дворе стоял октябрь, мы с пацанами поехали на рыбалку в Лагерное. Ночевали в чье-то даче, пили венгерский сухач, жгли во дворе костер. Утром горе-рыбаки отказались вставать и я отправился на берег один, но выбрал не ту тропинку, долго блуждал по осеннему лесу, заваленному мокрыми опавшими листьями, и в конце концов вышел на высокий яр, с которого открывался фантастический вид на Волгу и Свиягу.

Я до сих пор держу в памяти ту картину. Солнце только что встало, с севера дул холодный ветер. Я стоял на крутом мысу, углом выдававшимся в речной простор. Передо мной расстилалась необозримая водная гладь, надо мной плыли облака всех видов и форм. Вдали, у линии горизонта, высились розоватые в лучах утреннего солнца облачные замки. Их подножья перечеркивали слоистые темно-синие облака. Рваные обрывки туч летели по небу, а над ними, где-то очень высоко, тянулись с востока на запад перистые «кошачьи хвосты». Хрустально прозрачный воздух звенел.

А посреди всего этого великолепия, сияя золотом куполов, белея сахарными колоколенками, плыл по Волге сказочным градом Китежем остров Свияжск. И потрясенный всем увиденным, я тогда решил: если когда-нибудь у меня появится возможность купить или построить тут дом, дачу, то я костьми лягу, но это сделаю.

Я вернулся, растолкал Витька и потащил с собой. Он всю дорогу ныл, но когда мы вышли на яр, тоже проникся увиденным и даже сказал, что у него прошло похмелье.

Увы, поселиться здесь у меня не сложилось. Зато мою мечту исполнил Витек. Нет, не Витек. Галимый. Лидер одной из бандитских группировок города Казани.

Я смотрю на моего погрузневшего друга, и в этот момент конь подхватывает меня и уносит в прошлое…


В свадебной юрте было душно. По щеке Есуган медленно ползла прозрачная капелька. Девушка сидела у очага, спиной к занавешенному входу. Отблески пламени играли на ее смуглых грудях.

– Тебе жарко? – шепотом спросил лежащий рядом мужчина, осторожно, одним прикосновением пальца снял со щеки капельку и лизнул ее. – Соленая…

– Это слеза, мой каган, – так же тихо ответила Есуган.

– Ты горюешь о своих родичах? – мужчина сел, набросил на обнаженные плечи девушки алый халат из китайского шелка. – Забудь, это были плохие люди. Коварные, злые и жестокие. Они не хотели мира в степи.

– О нет, мой господин, – покачала головой Есуган. – Тенгри свидетель: ты почтил меня своей милостью и сделал ханшей. Ты мне муж, и родичи мои теперь – твоя семья. О другом моя печаль. Есть у меня сестра… Имя ее Есуй. О достоинствах ее я могла бы говорить до самого утра! Лицо ее подобно лику Луны, тело ее крепко и гибко, как лезвие меча, волосы ее черны, как ночь, а глаза сияют, словно звезды. Недавно она вышла замуж за человека нашего племени. Что с ней теперь будет?

Мужчина задумчиво поскреб короткую рыжеватую бородку, повернул девушку к себе и посмотрел в глаза.

– Если она так красива, как ты говоришь, я велю разыскать ее. Но уступишь ли ты ей место подле меня?

– Да, господин, – коротко ответила Есуган, стараясь смотреть в сторону.

– Ты все еще боишься меня.

– Я… Нет, о великий хан! Нет… Просто твои глаза… В одном отражается небо полдня, в другом – рассветное. Это странно.

– У моего отца были такие же, – усмехнулся мужчина в ответ. Крепкий, быстрый в движениях, с открытым лицом, он рывком поднялся на ноги, подхватил легкую полотняную рубаху, оделся и вышел из юрты.

– Слава великому Чингисхану! – троекратно выкрикнули стражники-кешиктены, воздев к солнцу обнаженные мечи.

– Слава Вечному Синему небу, – проворчал мужчина и пошел через становище – ряды юрт, костры, туменные бунчуки и туги, окованные железом повозки, отряды воинов – в сторону холмистой гряды, где вершилась казнь татарской знати. За ним тут же устремилось множество людей, ожидавших окончания брачной ночи своего повелителя в соседних юртах и кибитках.


Горький дым пожарищ плыл над степью. Это горели на берегах реки Улджи брошенные телеги, жилища и скарб татар. Десятки тысяч пленных – мужчин, женщин, детей, стариков – со всех сторон окруженные монголами, толпились в степной котловине, ожидая своей участи. Здесь было почти все племя татар.

– Джелме, Боорчу! – не оборачиваясь, бросил Чингисхан. Двое воинов в золоченых доспехах немедленно приблизились к нему, зашагали в ногу.

– Друзья, скачите к татарам и разыщите среди них красавицу Есуй, дочь Церен-эке, сестру Есуган. Сегодня вечером я хочу сыграть еще одну свадьбу.

– Все сделаем! – весело ответил Боорчу, подмигнул мрачному Джелме. – Мы осмотрим каждую кочку, заглянем во все тарбаганьи норы. К полудню Есуй будет у тебя.

Старый шаман Мунлик, стоя на вершине холма, мерно бил кривым посохом в большой кожаный бубен – думм! думм! думм! На зеленом склоне, в тройном оцеплении нукеров, понурив головы, застыли связанные татарские князья-нойоны. Их жен и детей уже прогнали плетьми сквозь строй нукеров и раздали наиболее отличившимся в битве воинам. Старух попросту изрубили в соседнем овраге, и теперь над ним кружили коршуны. Чингисхан ступил на белую кошму, постеленную на траву, приосанился и заговорил, глядя поверх голов пленников:

– День моей мести настал! За отца моего и деда, за хана Амбагая, за всех прочих родичей, принявших смерть по воле или от руки татар. За гибель простых монголов, за тысячи наших женщин, захваченных обманом и силой, за не рожденных и не погребенных – месть моя да свершится!

Нукеры раскатали длинные и широкие полосы мокрого войлока. По древнему монгольскому обычаю знатных людей убивали без пролития крови. Их закатывали в войлочные ковры, политые водой. Высыхая на солнце, войлок садился, удушая находившегося внутри человека.

Чтобы перед смертью вожди татар не оскорбили слуха Чингисхана бранью и проклятиями, каждому из них в рот всунули по куску вязкой сосновой смолы. Некоторые нойоны пытались сопротивляться, вырывались, но нукеры валили их на землю. Вскоре полтора десятка извивающихся серых коконов лежали на траве. К полудню все они станут войлочными гробами для татарской знати.

Тысячник Субудей, одолевший в минувшей битве татарского хана Мегуджина Суелту и отныне зовущийся багатуром, подвел к Чингисхану тучного мужчину в дорогом наряде и черной шапочке.

– Повелитель, – прохрипел Субудей. – Этот человек говорит, что он – посланник цзиньского Алтан-хана. Еще он говорит, что Алтан-хан разгневается, если ты перебьешь всех татар.

Стиснув зубы, Чингисхан прошипел, хватаясь за рукоять меча-илда:

– Будь проклята китайская хитрость! Одной рукой Алтан-хан заключил с нами союз, а другой продолжает окормлять своих верных псов-татар. Ничего, придет время, и я спрошу с него за все.

– А что делать с этим? – спросил Субудей.

– За дерзость и злые дела, что он сотворил, помогая татарам… Вымотайте ему требуху!

Китаец, сморщив маленькое желтое лицо, визгливо выкрикнул что-то, но нукеры забили ему рот комьями глины. Вонзив глубоко в землю два копья, они ремнями примотали к ним посланника империи Цзинь и сорвали с него одежду.

Старый, кривоногий монгол, все лицо которого было исполосовано шрамами, узким ножом осторожно взрезал сбоку толстый живот китайца. Скрюченными пальцами он вытащил из кровавого разреза скользкую петлю кишки. Нукеры подвели слепого вола, запряженного в повозку, нагруженную камнями. Старик накинул кишечную петлю на бронзовый крюк и вол неторопливо побрел прочь, тяжело переступая разбитыми копытами. Китаец забился в ременных путах, а его дымящиеся внутренности начали выпрастываться из чрева, волочась по траве за повозкой. Мальчишки с радостными криками побежали к волу, чтобы подстегнуть его, но кривоногий старик сердито велел им убираться прочь.

– Чем медленнее будет выматываться требуха из живота этого цзиньица, тем больше времени он сможет размышлять над собственным несовершенством, – прорычал он.

– Как поступить с остальными? – негромко спросил Чингисхана его сводный брат Бельтугей, стоящий за левым плечом кагана. – Татары – храбрые воины. Из них можно собрать несколько туменов и пускать в бой впереди монголов.

– Нет, – ответил каган. – Именно потому, что они храбрые воины, мы не сможем спокойно спать в своих юртах, пока татары живы. Женщин берите в наложницы и работницы. Детей воспитайте как монголов. А мужчин…

И помолчав, тихо сказал, глядя в небо:

– Примерьте их к чеке тележной.

За спиной Чингисхана охнула его мать Оэлун:

– Сын мой, остановись! Ты хочешь истребить целый народ!

– Чтобы в степи наступил мир – убей своего врага, – просто сказал Чингисхан. – Я творю мир. Татары стали кормом для моего меча. Это хорошо.

Нукеры Чингисхана набросились на татар, как волки на стадо антилоп-дзейренов. Они катили походные телеги и каждого пленного подводили к колесу, отмеряя его рост по чеке, удерживающей колесо на оси. Всех, кто был выше чеки, убивали. Берега Улджи окрасились кровью, повсюду громоздились кучи отрубленных голов.

Не все татары покорились своей страшной судьбе. Нашлось немало смельчаков, что взялись за ножи и камни, собираясь дорого продать свои жизни. Но оказать серьезного сопротивления вооруженным мечами и топорами воинам Чингисхана они не смогли.

К вечеру все кончилось.

А когда солнце закатилось и звезды украсили потемневший лик Тенгри, перед белой юртой Чингисхана запылали яркие костры. Боорчу и Джелме выполнили волю своего друга и повелителя – привезли ему луноликую красавицу Есуй.

– Она вместе с мужем пряталась в кустах на речном берегу, – смеясь, сказал Боорчу. – Ее муж хорошо бегает, быстро. Как заяц!

Чингисхан довольно расхохотался. Есуган коротко взглянула на испуганную, трясущуюся то ли от холода, то ли от ужаса сестру и безропотно уступила ей место рядом с каганом, сев ниже, у ног Чингисхана.

Есуй зарделась. Она поняла, что ее привезли не на позор и смерть. Гордо подняв прекрасную голову, девушка, как была босиком, шагнула на белый ханский войлок и опустилась по правую руку от хана всех монголов.

– Женщины татар, наверное, рождены от другого корня, – сказал он, улыбаясь, и отрезав кусочек баранины, вложил его в рот Есуй. – Их мужчины храбры, но злобны и коварны. Женщины же умны и покладисты. Это хорошо! Эй, люди, наливайте арху в чаши! Хвала Вечному Синему небу, сегодня у вашего Чингисхана славный день!

Ответом ему был боевой клич монголов, исторгшийся из глоток тысяч нукеров:

– Хурра!!

Пиршество шло своим чередом. Запах жареного мяса плыл над степью, смешиваясь с горьковатым ароматом полыни. Звенели бубенцы на ногах танцовщиц, глухо выли в руках музыкантов моринхуры, дробно стучали барабаны. Упившихся до беспамятства нукеров оттаскивали подальше от костров – чтобы не обгорели во сне. Повсюду слышались смех, веселые песни, здравицы жениху и благодарения Вечному Синему небу.

Чингисхан, сидя между двух новых жен, по очереди кормил их из своих рук, тем самым оказывая девушкам высшую честь – быть удостоенными внимания царя царей. Близилась полночь. Белый Кречет поднимался в ночной зенит. Подходил срок, когда жених должен был уединиться с невестой в свадебной юрте.

Уже собираясь вставать, Чингисхан вдруг заметил смятение и испуг на лице Есуй.

– Что опечалило тебя, о звездочка в ночи моей любви? – спросил он.

Девушка ответила не сразу.

– Мне показалась, повелитель… Мне показалось, что среди твоих воинов бродит мой муж…

– Боорчу! – взревел Чингисхан, вскакивая на ноги. – Найти! Привести ко мне!

Первый нукер, пьяновато покачиваясь, растеряно обвел рукой с зажатым в ней куском жареной оленины множество костров и людей.

– Как, друг Темуджин? На это уйдет несколько дней!

Есуган, все это время сидевшая молчком, нагнулась к Чингисхану и произнесла, поглядывая на бледную Есуй:

– Надо просто приказать всем твоим воинам, о повелитель, разделиться по племенам и родам. Кто останется в одиночестве – тот и будет нарушителем спокойствия сестры.

– Она умна, сын мой, – сердито пробурчала Оэлун, сидевшая ниже Есуган. – Но ум ее зол. Не знаю, какой она будет тебе женой, а вот советник-сечен из этой татарки выйдет хороший.

– Клянусь священным белым песком, я трижды счастлив сегодня! – провозгласил Чингисхан. – Мои враги мертвы, я приобрел двух красавиц-жен и умную голову в придачу. Боорчу! Ты слышал, что сказала Есуган-хатун?

Оэлун, отставив чашку с кумысом, сказала негромко, но так, чтобы сын услышал ее:

– Посмотрим еще, посчитает ли эту голову умной твоя старшая жена, хатун Борте…

Поиски чужака оказались недолгими. Все вокруг пришло в движение. Пирующие поднимались на ноги, перекликались, тормошили тех, кто заснул. Вскоре нарушитель спокойствия был найден. Его схватили и поставили перед Чингисханом.

– Зачем ты явился, подобно вору и бродяге? – грозно спросил каган. – Что высматриваешь ты здесь? Ведь подобных тебе мы примерили к тележной оси.

Юноша, тяжело дыша, молчал. На его исцарапанном ветками лице читалось отчаяние. И тут заговорила Есуй:

– Ты видишь, что я стала женой человека, в сотни раз более достойного, чем ты, – обратилась она к своему мужу. – Если бы ты смирился, то сохранил бы жизнь.

– Я гляжу, к одной умной голове добавилась вторая, – с бесстрастным лицом заметила Оэлун.

– Мне не нужна жизнь без чести! – в отчаянии произнес юноша.

Есуй промолчала.

– Достойный ответ, – одобрил Чингисхан. – Субудей!

И он провел рукой по шее. Юноша рванулся в сторону, но сразу несколько рук вцепились в него. Серебряной молнией сверкнул кривой меч Субудея-багатура. Отрубленная голова мужа Есуй покатилась в костер. Кто-то из нукеров, дабы не допустить осквернения пламени, ногой остановил ее и вдавил в землю.

– Нет более народа такого – татары! – возвысил голос Чингисхан и яростно сверкнул глазами. – Но еще скажу: это были доблестные и гордые воины. Так пусть же люди других краев и языков, что отличатся в бою, зовутся так. А теперь мы удаляемся на отдых. Всем остальным велю пить допьяна и есть досыта. Ху-урра!

– Ху-урра!! – громогласно поддержали своего повелителя монголы.

Есуй первой вошла в белую юрту. Чингисхан шагнул следом, но на пороге обернулся и поманил пальцем оставшуюся у костра Есуган. Татарская княжна радостно улыбнулась и скользнула за входной полог.

…Пир продолжался до утренней зари. Багровый край солнечного диска появился над горизонтом, его лучи осветили множество спящих вповалку людей и потухшие костры, чадящие сизым дымом. Лишь стражники-кешиктены оставались на ногах, дозором обходя становище.

Когда солнце поднялось на две ладони от земли, Чингисхан вышел из своей юрты. Боорчу и Субудей-багатур ждали его, коротая время за игрой в кости «тамга хев», с чашками баданового чая в руках.

Подойдя поближе к увлеченным игрой мужчинам, Чингисхан присел рядом на пятки, усмехнулся и произнес:

– Наши старики говорят: нельзя пить из двух чашек, стрелять из двух луков и ездить на двух жеребцах. Наверное, они правы, но я сегодня ночью ездил на двух кобылицах и это лучше, чем на одной.

Боорчу рассмеялся, решительно смешал кости:

– Все, друг Субудей, ты выиграл!

Чингисхан вытащил из колчана одного из стражников стрелу, вертикально воткнул ее в землю, прищурившись, посмотрел на солнце и сказал:

– Поднимайте людей, в полдень мы выступаем. Нужно повидаться с моим названным отцом, кераитским Ван-ханом. Но в эти гости лучше всего ехать с десятью туменами воинов.

Боорчу снова засмеялся, ударил ладонью по рукояти меча и пошел по становищу, зычными криками и пинками поднимая спящих.

…Когда тень от воткнутой в землю стрелы исчезла, войско Чингисхана было готово к новому походу. Повозки и телеги с разобранными юртами уже тронулись в путь и поднятая множеством колес и копыт пыль заволокла половину неба.

Нукеры ждали своего повелителя в седлах. Ровными рядами выстроились они поперек широкой долины реки Улджи. Чингисхан без спешки уселся в седло вороного коня по имени Нейман, заменившего убитого Джебельгу. Шаман Мунлик, седой старец с растрепанными волосами, звеня оберегами, подъехал к нему и вполголоса сказал:

– Темуджин, твой отец перед походом всегда разговаривал с воинами, ободряя их и вселяя храбрость в сердца. Последуй же его примеру.

Чингисхан одарил шамана недовольным взглядом – в последнее время Мунлик стал раздражать его своими нравоучениями и советами. Однако каган сдержал гнев. Привстав в седле, он сунул руку за пазуху, огладил висевшую на перевязи фигурку волка и весело прокричал:

– Величайшее наслаждение и удовольствие для мужа состоит в том, чтобы подавить возмутившегося и победить врага! Вырвать его с корнем и захватить все, что тот имеет! Заставить его замужних женщин рыдать и обливаться слезами! Сесть на его хорошего хода с гладкими крупами коней! Превратить животы его прекрасноликих супруг в ночное платье для сна и подстилку, смотреть на их розоцветные ланиты и целовать их, а их сладкие губы цвета грудной ягоды сосать![18]

Монголы захохотали, высоко подняв копья в знак одобрения. Шаман недовольно прошипел что-то, но Чингисхан не обернулся. Вытянув Неймана плетью, он пустил коня рысью. Войско двинулось следом и воины, покачиваясь в седлах, продолжали смеяться, пересказывая друг другу слова великого кагана…


– Ну, давай, братан, колись – где был, че было… – Витек откидывается на подушки, присасывается к мундштуку кальяна. Похоже, он не заметил, что я некоторое время находился очень далеко.

Залпом проглатываю полстакана виски, закуриваю, собираюсь с мыслями. Как я не оттягивал эту минуту, все равно она наступила. Понятное дело, все рассказывать нельзя. Точнее, Витьку Галимову я бы мог поведать многое. Авторитету Галимому – нет.

Поэтому выдаю даже не лайт-версию, как в свое время Нефедову, а практически ненаучную фантастику. Лишь о службе в Афганистане и последнем бое я повествую чистую правду. Дальше начинается то, что дядя Гоша называет «цирк с конями» – пакистанские моджахеды, американские наемники, лагеря для военнопленных, уговоры работать на ЦРУ, попытки побега, карцер, международный Красный Крест.

Я вру беззастенчиво. Моя уже отработанная на разных людях ложь не имеет под собой корысти. Она чиста, как слеза младенца, и никому не вредит. В этом я похож на героев любимой книжки моего детства – «Фантазеров» Носова.

Витек слушает внимательно, время от времени затягиваясь – в кальяне булькает, сливы и виноградины крутятся в хрустальном шаре, как планеты вокруг солнца. Иногда он задает уточняющие вопросы:

– Че, реально шмалял из снайперки?

Его вообще больше всего заинтересовала именно история моей службы. Когда я рассказывал про учебку, про занятия по физо и боевой подготовке, он несколько раз восторженно выкрикивал:

– Вот как надо бойцов готовить!

Я не выдерживаю, спрашиваю:

– Что, специалистов не хватает? Ты бы Маратыча пригласил.

– Отказался он, – мрачнеет Витек. – Сволочь идейная. Он теперь вообще того… мутит чего-то.

– А где он? В городе?

– Сейчас – не знаю. Полгода назад виделись мы… При отягчающих обстоятельствах. Все, Артамон, завязали! Гони дальше – че там с Красным Крестом?

И я гоню – про воспаление легких (тут я практически не кривлю душой), госпитализацию, перелет в Индию. Рассказываю, как меня выписали и без средств к существованию выпихнули за ворота после выздоровления. Про жизнь в Индии в течение нескольких лет приходится сочинять на ходу – где работал, где и с кем жил. Вроде получается достоверно.

– Так ты по-индийски говоришь? – удивляется Витек. – Силен. А ну, скажи чего-нить.

– Нафига? – я улыбаюсь, а внутри все обмирает. – Ты ж все равно не поймешь.

– Эт-точно! – Витек тянется к бутылке. – Давай махнем за Индию.

Чокаемся, пьем. Виски напоминает хорошо очищенный самогон с привкусом дубового веника. Чувствую – начинаю плыть. Достаю из пачки «Парламента» сигарету, но не прикуриваю. Если я сейчас буду курить – совсем окосею.

Берусь за шампур с шашлыком. Надо закусывать. Я чувствую, что наши с Витьком посиделки просто так не закончатся. Стало быть, надо держаться, быть в форме.

Финал моей выдуманной одиссеи проговариваю на скорости: мол, когда СССР распался, и открыли границы, познакомился с нашими летчиками, и они согласились добросить до Перми на чартерном рейсе вместе с грузом.

– Че везли-то? – интересуется Витек.

– Обувь какую-то – кроссовки там, тапочки. Холодно было. Самолет грузовой, кресел нет, стюардессы не ходят.

– О, кстати, о стюардессах, – оживляется Витек. – Айда-ка щас вызовем!

– Кого? Стюардесс?

– Да хоть бы и стюардесс! Они кем угодно нарядятся – хохочет Витек. – Хочешь, стюардессами, хочешь, монашками...

– Да нет, неохота, – качаю я головой.

– О-па, – он изображает живейшее сожаление, отчего его пухлое лицо сминается, как подушка. – Полшестого? Доканала тебя заграница, а?

– Не, все нормуль. Просто я с Надей встретился… – я не развиваю тему.

– С Надей? С той самой? Она ж за Бики выскочила. В Лондоне живет, – демонстрирует завидную осведомленность Витек.

– Развелись они. Летом. Здесь она, в Казани, – выдаю я и тут же жалею о сказанном.

– Та-ак! – улыбка сползает с лица моего приятеля. – А вот это уже интересно.

– Чего тебе интересно?

– Мне Бики денег должен.

– Тебе?

– Ну, бизнес у нас был, по нефтянке, – кривится Витек. – Я вложился, а он, гнида, соскочил. Бабки зависли.

– И что? Надя тут с какого бока? – мне очень не нравится этот разговор.

– Теперь, наверное, ни с какого, – вздыхает Витек. – Это чмо за старую бабу рубиться не станет. Ладно, Артамон, не напрягайся, все путем. Не хочешь девочек – не надо. Айда-ка в парную, погреем кости. А потом – бассейн. Ништяк?

– Ништяк, – с облегчением киваю я.

Плаваем в бассейне. Витек, похохатывая, рассказывает историю про щенков бультерьеров. Псарня у него образцовая, вот только разводит он каких-то уродцев – толстые, бочкообразные псы с вытянутыми мордами и маленькими злыми глазками больше похожи на свиней-мутантов, чем на собак. Когда я сказал ему об этом, он натурально обиделся.

– Ты че! Это ж були, чемпионы породы.

И вот теперь Витек делится со мной, как ему удалось поставить на место какого-то самарского авторитета. Тот возомнил себя таким же крутым, как Витек, и тоже решил завести бультерьеров.

– Ну, я реально намекал ему – уймись, братан! Не, какой там. Тянет одеяло на себя, лошара. Ну, тогда я и делаю финт ушами. Нахожу парнишку одного, типа собачника, перетираю с ним. Он выходит на того самарского чудилу, предлагает ему щенков буля от золотых медалистов международных выставок. Типа, это из питомника самого Галимого! Мол, сучка померла при родах, а щенки остались. Самарский и клюнул. Купил пять штук, по три косаря грина за хвост. Ты щенков бультерьера видал когда-нибудь?

– Я и взрослых-то у тебя первый раз увидел.

– А-а, – с разочарованием тянет Витек, ныряет, поднимая тучу брызг. Вынырнув, он долго отплевывается, потом продолжает. – Короче, поросята, пока у них пятаки не появились, и щенки буля похожи, сечешь? В общем, загнал я этому самарскому барбосу пять чушек, ха-ха! Он их месяц выкармливал, чуть ли не сам с соской по ночам вставал. Выкормил – а они ему: «Папа, хрю-хрю!». Он на беду сел, забухал. А поросят велел зажарить и мне отправил.

– И что?

– Ниче, вкусные были чушки, – Витек бьет рукой по воде.

– А зачем все это было надо?

Он перестает смеяться.

– Теперь все серьезные люди знают, что этого оленя вокруг пальца обвести можно. И дел с ним никто не имеет с тех пор. Понял?

– Сурово!

– А ты думал! – и Витек с фырканьем уходит под воду.

Без одежды он здорово напоминает бегемота. А бегемоты в Африке считаются самыми опасными животными…


После бассейна мы опять беремся за виски. Разговор плавно перетекает на тему «А помнишь?». Мы спорим, смеемся, перекрикиваем друг друга. В дверь заглядывает обеспокоенный Теплый.

– Все пучком! – машет на него Витек и тут же спохватывается: – Вискаря еще принеси.

Шашлык съеден. Вторая бутылка виски опустела наполовину. Мне хорошо. Витек пыхтит кальяном, блажено улыбаясь. Но за этой улыбкой я вижу что-то темное, злое. Чувствую – этот вечер встречи старых друзей закончится на серьезной ноте. Витек, ставший бандитским авторитетом Галимым, не показался мне сентиментальным, впечатлительным или просто расслабленным человеком. Те немногие искренние проявления чувств, что случились у него за все время нашего общения, были скорее случайностью. В остальном же Витек полностью контролирует ситуацию. И ведет все к некой лишь ему одному известной цели.

– Артамон, – выпустив изо рта мундштук, лениво говорит он, – ты на войне людей убивал…

Это звучит не как вопрос. Скорее как утверждение. Констатация факта. Закидываю в рот дольку апельсина, неопределенно дергаю плечом – мол, сам же понимаешь, на то она и война.

– Тебе работа нужна, – снова с непонятной интонацией произносит Витек.

– Ну…

– Есть дело.

И он затягивается, прикрыв глаза. Я усмехаюсь. Чутье не подвело. Что за дело – и так понятно. Не зря он жаловался, что у него нет хорошо подготовленных бойцов.

– Какое дело?

Он проводит большим пальцем по шее. В детстве таким жестом мы показывали, что наелись – мол, во как налопались, до отвалу. Понятно, что сейчас Витек вкладывает в это движение совсем другой смысл.

– Нет, Витек. Моя война давно закончилась.

– Ну-у, ты не спеши, – он открывает глаза, садится, поправляет сползшую с волосатого живота простыню. – Тут дело серьезное. И бабки серьезные. Три тонны бакинских.

– Я не понимаю.

– Три тысячи долларов. В рубли сам переведешь?

– А как? – этот вопрос вырывается у меня непроизвольно.

Витек смеется, берет салфетку, достает с полки над спинкой дивана золотой карандашик, начинает писать:

– Курс сейчас – три тысячи сорок за доллар. Умножаем на три тысячи… Получаем… Девять миллионов сто двадцать тысяч деревянных.

Я сглатываю. ДЕВЯТЬ МИЛЛИОНОВ! С ума можно сойти. Мне таких денег не заработать и за несколько лет. И тут же мне становится стыдно. К чему весь этот пафос, слова о давно закончившейся войне, если все дело лишь в сумме? Да даже за миллион этих проклятых долларов, баксов, гринов или как их там еще называют, я не пойду на убийство! Хватит, настрелялся!

И вдруг ощущаю, как леденеет на груди фигурка коня. Холод расползается по всему телу, я трезвею.

«Не торопись, – возникает в голове еле различимый шепот. – Отказаться ты всегда успеешь...»

Успею? Но ведь если я сейчас хотя бы кивну, дам Витьку понять, что заинтересовался его предложением, обратной дороги уже не будет. Получается, что конь толкает меня на преступление, на убийство, потому что так надо… Кому? Мне? Или тому, кто послал коня через века?

«Соглашайся, – шепчет внутренний голос. – Это решение всех проблем».

Действительно, решение. И, если что, я ведь всегда смогу «соскочить», исчезнуть. С Витьком мне не по пути, это ясно. Наша дружба закончилась. В Казани мне делать нечего. Можно получить часть суммы, аванс – и сбежать в ту же Москву. Найти маму, а там… Как кривая вывезет. А может быть, все вообще не так страшно, как я себе представляю? Может, я должен убить какого-нибудь гада, который и так уже зажился на этом свете?

В конце концов, меня ждет Хан-Тенгри. Девять миллионов рублей должно хватить, чтобы совершенно легально добраться до ледяной пещеры. Чего миндальничать, судьба дает мне настоящий шанс!

Конечно, я сейчас уговариваю себя. Иду, как писали в советских романах, на сделку с совестью. Но, если разобраться, вся жизнь человеческая состоит вот из таких сделок.

– Что за дело? – тихо спрашиваю я.

Витек улыбается. Его подбритые усики похожи на двух гусениц, шевелящихся над верхней губой.

– Чистый бизнес. Понимаешь, Артамон, сейчас все не так, как было раньше… человек человеку – волк. Это закон природы, если хочешь, – Витек говорит теперь серьезно, почти без приблатненности, без жаргонных словечек. – Но даже в стае волков есть свои правила. И тех, кто не хочет по ним жить, стая изгоняет. Или съедает.

– Не тяни, – прошу я.

– Торопливость нужна… сам знаешь когда, – парирует он. – Сейчас всем трудно. Чтобы выжить, нужны деньги, связи. Договариваться надо. Делиться, помогать друг другу. Только так мы со временем станем нормальной страной, не хуже той же Америки.

– Ты прямо Макиавелли.

– Кто? – Витек широко открывает глаза – и тут же вновь опускает веки. – Я, может, не такой образованный, но фишку рублю четко. Иначе сидел бы с Лилькой в однушке-хрущобе и паленую водку квасил каждый день. В общем, слушай: есть у меня знакомец в Москве, солидный, уважаемый человек, предприниматель. Фамилия его Богдашвили. Год назад открыл он фирму по продаже систем связи. Ну, мини-АТС, телефоны всякие новые, пейджеры, мобилы, какое-то оборудование для конференций, компьютерные приблуды там разные – не важно. Начал торговать, клиент валом попер. И тут наезжают на него бандюки московские – давай, говорят, десять процентов.

– Почему?

– Что «почему»?

– Почему он должен отдавать десять процентов?

– Потому что они – бандиты, – терпеливо объясняет мне Витек. – Если Богдашвили не согласится, они сожгут его офис, тачку раскурочат и так далее. А то и самого грохнут.

– А милиция?

– Слушай, помолчи, а? – он хмурится. – Какая милиция, она вся куплена давно и в такие дела не вмешивается. Короче, обращается этот Богдашвили ко мне: Виктор Альбертович, помоги. Ну, я помог, бандюки отсохли. Бизнес пошел в гору. Конкуренты сдохли. Всем хорошо.

Я смеюсь. Интересно, а сколько процентов берет с торгаша Витек? Он расценивает мой смех как одобрение, тоже улыбается.

– И тут, Артамон, появляется на горизонте некий человек. Студентик, двадцать лет, сопляк. У него тоже фирмочка, мастерская какая-то в подвальчике. Сидят там ботаны в очках и паяют... – АОНы, декодеры для теликов. И вдруг выбрасывает этот студентик на рынок новый товар – телефон, который может сразу все.

– Что – все?

Витек раздраженно машет рукой:

– Да я сам не вникал, а Богдан, ну, Богдашвили, говорит, что все. И сообщения на пейджер слать с кнопок, и с любым другим телефоном связаться. Ноу-хау, новые технологии. И главное, втрое дешевле импортных аналогов! Ты прикинь!

Я прикидываю.

– Хорошо же. Наши люди придумали вещь, которая лучше и дешевле, чем за границей.

– Да ничего хорошего! – взрывается Витек, со всей дури бьет кулаком по столу и оборачивается к скрипнувшей двери. – Теплый, я тебя урою!

Дверь закрывается.

– Ничего хорошего, – повторяет Витек. – Это ж бизнес, налаженный бизнес, схемы там всякие, поставщики, контракты, договоры, откаты, то, се… Ну представь: вырастил ты картошку, весь год корячился. Приехал на базар, назначил цену, стоишь, торгуешь. Вдруг – здрасьте вам – приезжает какой-то крюк, тоже с картошкой, но продает в три раза дешевле. А ты цену снизить не можешь, потому что потратился на выращивание той картошки – удобрения там, семена, взятку в санэпидемстанцию, водиле заплатил. Если дешевле продавать, не отобьется бабло. Ну, врубаешься?

– Вроде да…

– Вроде, вроде… – ворчит Витек. – Короче, Богдашвили вышел на контакт со студентиком. Тот цену повышать не хочет. А у Богдана продажи падают. Предложил он купить производство. Студентик отказал. Проблемный человек. На контакт не идет, высокомерный такой. Умными словами сыпет: «спекулятивный капитализм», «развитие отечественных технологий» – мне Богдан пленку прислал.

– И что, вот этого студента и надо…

– Погоди, – Витек берется за виски, разливает по стаканам. – Давай по полной, чтоб душа развернулась…

Развернув душу, он утирает мокрый рот краем простыни.

– В общем, Артамон, дело плевое. Ты ж профессионал! Приедешь в Москву, чпокнешь этого хмыря – и все.

– Слушай, а другого способа…

– У Богдана, – перебивает меня Витек, – по всей стране тыщи человек работают. У всех семьи, дети. Они почему из-за одного придурка должны страдать? Ты нам поможешь – большое дело сделаешь, хорошее. Да что я тебя, как девку, уламываю! Три косаря баксов – мало тебе?!

– А если меня поймают…

– Ну, пусть будет пять… Не позорься, брат, – Витек вздыхает. – Все ж на мази! Приедешь, получишь «снайперку», данные на клиента.

– «Плетку».

– Чего?

– В войсках снайперскую винтовку называют «плетка».

– Да мне плевать, что там у вас в войсках как называют. Рот закрой и слушай: получишь данные, ствол. Сядешь где-нибудь на крыше, подождешь. Мочканешь клиента. Отход тебе организуют. Все. Партнер студентика – нормальный парнишка, с ним уже договорено – возглавит фирму, и все сделает, как надо. А ты полетишь на юга куда-нибудь, в Турцию или на Кипр.

– Мне мать надо найти.

– Найдешь, – уверенно заверяет меня Витек. – Мы поможем, если что. Вместе полетите. Где она?

– Да вроде в Москве.

– Ну, – он с облегчением вздыхает. – Вишь, как оно все сложилось – одно к одному. Ты мне друг или не друг?

– Друг.

– Значит, замазали!

Загрузка...